Не будите во мне зайца

В 1956 году подполковника Управления Кадров Министерства обороны Игоря Полетику пригласили в Академию Генерального Штаба. Там, в кабинете с лепниной и окнами в полстены,человек в штатском ему сказал:
- Армия реформируется. Меняются подходы к военной науке. На этом основании наши ученые готовят новые программы применительно к условиям сегодняшнего дня. Здесь важно использовать опыт крупных боевых операций, в том числе и тайных. Нам известно, что вы , Игорь Валентинович, входили в ядро офицеров "Смерш", успешно проведших контрразеведывательную операцию "Сверло". К сожалению, кроме вас, мы не нашли других участников тех событий, хоть и прошло совсем немного времени. Было бы верно, если бы вы взялись обобщить опыт этой операции с прицелом на то, чтобы мы использовали вашу работу, как учебную. Если вы согласны, то получите оплачиваемый отпуск на все время работы и допуск к документам, которые сочтете нужным использовать...
...и вот подполковник же на улице. И в голове его уже зреет план научной работы. А что может он - бывший беспризорник, токарь пятого разряда, выпускник физкультурного техникума, пехотный лейтенант, штабная крыса..? Ну - две три статьи в "Красной звезде". Заметка в журнале "Большевик". Он даже писем никому не писал. Некому было. И странно все это... То "Сверло" курировалось на таких верхах, куда и голову задрать страшно. А то не с кого спросить . Неужели и вправду, никого не осталось. А ведь в сорок пятом полковнику Груздеву было около сорока. Ему бы в генералах теперь ходить..
А эти двое - Сигналов и Резус - им и теперь лет по сорок. Кстати, фамилии какие-то деланные. Неужели и их не нашли?
Или вот фотограф, капитан Топор-Гилка. Он и боевые листки сочинял. Уж он через объектив пропустил всё это "Сверло". Неужели и этого не вычислили?.
Ладно, решил Полетика.Впереди море времени, во всем разберемся.
На следующий день , уединясь в своей холостяцкой квартире, Игорь Полетика решил восстановить события. Ну с тем, чтобы по фактам былого последовательно поднимать документы и искать свидетелей. Работу будем писать на совесть. Чтобы была сколочена крепко, как табуретка у Собакевича.
Итак, с чего начнем?
А вот с чего. С маршевого эшелона, шедшего с Урала в сторону фронта с грузом будущих героев и покойников. На остановках будущие герои и покойники выскакивали из вагонов, и меняли на солдатское обмундирование подукты. Сначала старшины пытались бороться с этим явлением, но на вопрос к солдату : "Как же ты собираешься воевать без ремня или котелка", следовал отет: " А нас там всё-равно убьют, и барахло не понадобится".
Выспевало лето сорок второго года,
Глубокой ночью эшелон остановился в тёмной глухой степи. Керосиновыне фонари под крышей качнулись, и замерли. В вагон вошли двое военных с синими петлицами. Словно заранее зная, где спит лейтенат Полетика, они прошли прямо к нему в угол и растолкали:
-Поднимайтесь. Из своего взвода берите отделение солдат и выгружайтесь. Дальше эшелон пойдет без вас.
Чертыхаясь и толкаясь, ступая по рукам и ногам спящих, само сонное, третье отделение выгрузилось. Поезд хрюкнул отдаленным локомотивом и, с рывка, покатился дальше.
Отделение неровно выстроилось, зевая и зябко ёжась. Чужие офицеры оглядели строй и выговорили Полетике:
-Чего они у тебя, лейтенант, как оборванцы?... А, впрочем, так даже лучше. А теперь равняйсь, смирно! - Бегом марш на запад-запад-север.
Полетика бежал впереди отделения, офицеры чуть в стороне.
Бежали долго, до рассвета. Когда мрак начал рассевиваться вместе с утренним туманом, добежали до сгоревшего села.
-Прибыли! - скомандовали офицеры.- Теперь можно доспать,
И отделение упало жёсткую,но еще зеленую, траву. Летенант Полетика положил под голову полевую сумку, и улетел в царство Морфея. Два офицера постояли над ним, покурили,
-Пожалй, сгодится, - сказал один.
-Пожалуй сгодится, - согласился второй,
И офицеры пошли прочь.
Проснулся Полетика от того, что кто-то тряс его за плечо. Над ним стоял один из вчерашних офицеров — тот, что помоложе, с тонким, будто бы высушенным лицом. Второй стоял в стороне и курил, глядя на восток, где уже поднялось солнце и золотило траву.

— Лейтенант, — сказал молодой, —  твои люди где? Поднимай. Через час сюда подойдёт машина. Будете получать задачу.

И пока Полетика расталкивал отделение, офицер добавил, понизив голос:

— Только, лейтенант, запомни. Ни слова о том, что вас сняли с эшелона. Ни слова о том, что вы здесь. Для всех — вы разведрота сто сорок второй стрелковой дивизии. Дивизия близко, в двенадцати километрах.  Вопросы?

— Вопросов нет, — сказал Полетика, и это была первая ложь в его военной жизни, которая потом стала профессией.

Машина пришла — полуторка, вся в грязи. В кузове сидел человек в гимнастёрке без знаков различия, с лицом, которое словно бы забыли закончить — ни носа особенного, ни бровей, ни подбородка. Такое лицо, на которое не упрёшь палец и скажешь «вот, я его узнал». Он молча протянул Полетике конверт, и машина уехала.

В конверте был лист бумаги и карта. На карте — кружок, охватывающий три села: Короча, Новая Деревня и слобода Борисовка. На листе — три строчки: «Задержать. Допросить. Доложить. Объект — он. Известен по кличке Заяц. Перемещается. Предупреждён. Вооружён».

— Это что, один человек на три села? — спросил Полетика у пустоты.

— Это один человек, который может оказаться кем угодно, — ответил молодой офицер откуда-то сзади. — Он из разведки противника. Но не немец. Рейнгард сказал, что он из «Цеппелина». Но это ещё не точно.

— Кто такой Рейнгард?

— Не ваше дело, лейтенант. Ваше дело — Заяц. Вот вам на него наводка. — Офицер протянул фотографию. — Это не он. Это человек, которого он убил и занял его место. Настоящий человек — вот, сзади, на той фотографии, которая склеена из двух.

Полетика долго разглядывал снимок. Два мужика на склеенном фото. Один — лет тридцати, в штатском, усики. Второй — постарше, в военной форме, без фуражки. Между ними — белая полоска клея.

— Который?

— Вот это и надо выяснить, — сказал офицер и ушёл.

Отделение, кряхтя и матерясь, двинулось в сторону Корочи. Полетика шёл впереди и думал о том, что воевать — это просто, а вот ловить человека, который может быть кем угодно, — это, видимо, и есть война, только перевёрнутая.

В Короче, в сельсовете, Полетика нашёл председателя — деда в залатанной гимнастёрке с петлицами. Дед сидел за столом и ел хлеб с солью.

— Помогите, гражданин председатель, — сказал Полетика. — Ищем человека. Был здесь кто-то чужой? Не из местных?

— Чужих тут было — как собак нерезаных, — сказал председатель, не вставая. — И свои чужие, и чужие чужие. А какие вам нужны?

— Может, в военной форме, но ведёт себя не по-военному? — попытался Полетика.

— Так все тут ведут себя не по-военному, — усмехнулся председатель. — Война ж. Один ещё в сорок первом тут окапывался, а в сорок втором уже в лесу партизанил. Другой, наоборот, из лесу пришёл — вроде как отстал от части. А третий и вовсе непонятно кто — говорит по-русски, а как вроде не наш. Я им всем справки давал. На то я и председатель.

Полетика записал. Два из трёх отпали быстро: один ушёл на фронт, второй погиб при бомёжке. Остался третий — пришёл весной, назвался Афанасием Уколовым, работал в колхозе «Красный пахарь», в Новой Деревне, в восьми километрах. Председатель колхоза дал ему справку. Сам председатель колхоза — Степан Гордеевич Уколов. Однофамилец, видимо.

Полетика насторожился.

— Этот ваш Степан Гордеевич — он что, сам местный?

— А кто ж его знает, — сказал председатель сельсовета . — До войны — не помню такого. А во время войны — вот, председатель. Все другие при немцах расстреляны или ушли, а он — остался. Сначала немцы его поставили в должность, а потом наши — утвердили. Вот и председатель.

В Новой Деревне Полетика оставил отделение в саду, у колодца. Сам пошёл в правление колхоза — покосившаяся изба с фанерным щитом, на котором было выведено углем: «Красный пахарь. Ударник Степан Уколов».

Внутри за столом сидел крупный, тучный мужик лет сорока пяти. Широкое лицо, маленькие глаза, жидкие волосы, прилизанные назад. Гимнастёрка, шаровары, сапоги. За столом — порядок, тетради, счёты.

— Председатель Уколов?

— Он самый, — сказал мужик, и Полетика вдруг почувствовал что-то — не страх, нет. Что-то вроде озноба. Словно кто-то провёл холодной рукой по шее.

— Извините, Степан Гордеевич, — сказал Полетика. — Проверка. Тут у вас работает Афанасий Уколов?

— Брат мой, — сказал председатель. — Двоюродный. Из-под Орла. Немцы дом спалили, он к нам подался. Работящий мужик, что сказать.

— Где он сейчас?

— На бахче. Дыни поливает. Ему бахча доверена, он за неё как за сына радеет. Чужим подходить не велит.

Полетика пошёл на бахчу. Бахча была за селом, на косогоре. На косогоре — шалаш, и в шалаше сидел мужик.  В  гимнастёрке и сапогах.  Мужик  лениво шевелил кепкой, отгоняя мух. Увидел Полетику — встал.

— Здравствуйте.

— Здравия желаю, — сказал Полетика.  И вдруг понял: вот он. Вот тот, кого надо задерживать. Не потому что узнал. А потому что мухи. Мухи над бахчей — тучи, а  на него   не садятся. Обетают. Рруки у него — чистые, белые, не крестьянские. И стоит он не так, как стоят, а так, как стоят навытяжку. Военная выправка, вбитая в кости.

— Афанасий Уколов?

— Так точно.

— Пройдёмте.

Мужик не сопротивлялся. Только спросил:

— Кто вы?

— Разведрота сто сорок второй, — сказал Полетика, и это была вторая ложь.

Задержанного отвели в подвал сгоревшей церкви, в Короче. Молодой офицер приехал через два часа, с тем же неоформленным человеком в гимнастёрке. Офицер и человек в гимнастёрке спустились в подвал одни. Полетика сидел наверху, курил, ждал.

Через полтора часа офицер поднялся. Лицо у него было серое.

— Это не он, — сказал офицер.

— Как — не он?

— Это не Заяц. Это и есть Афанасий Уколов. Настоящий. Двоюродный брат председателя. Беженец. Всё — правда. Мухи его не кусают потому, что он натёрся керосином — от комаров.

— А...

— А Заяц — это председатель, — сказал офицер. — Степан Гордеевич Уколов. Председатель колхоза «Красный пахарь».

Полетика почувствовал, как ноги стали ватными. Он ведь сидел с ним, разговаривал, смотрел в маленькие глазки.  А  озноб — это  просто холож  в избе. Просто сквозняк. Просто — ничего.

Уколова взяли ночью. Он не сопротивлялся. Только когда вели его мимо колодца, где спало отделение, он вдруг остановился.  И сказал громко, на чистом русском, но с  неуловимой, не русской музыкой в голосе:

— Вы понимаете, что происходит? Вы ловите зайца, а в лесу — волки. Вы думаете, я враг? Я — единственный, кто знает, что в этом лесу готовится. У меня была легенда на три года. Три года! И вы её сейчас разрушите за полтора часа!

Его увели. Полетика стоял у колодца и думал, чт задержанный   прав. Зайца будить нельзя. Заяц — это не добыча. Заяц — это приманка. А кто тогда охотник?

Уколова повезли в Москву. Полетике сказали: забудь. Операция закрыта. И Полетика забыл. До 1956 года.

А в 1956 году, сидя в холостяцкой квартире, он не мог вспомнить ,что было дальше? Куда делся Уколов? Куда делся молодой офицер? Куда делся человек без знаков различия? Где полковник Груздев? Где Сигналов и Резус? Куда делся фотограф Топор-Гилка?

И только тогда Полетика понял: это и было «Сверло». Сверло — оно проходит насквозь. И насквозь — не значит глубоко. Сверло проходит и исчезает. Дырка остаётся. А сверло — нет.

Он всё-таки нашёл одного человека. Не через архивы, не через Управление Кадров. Через газету «Сельская жизнь». В номере за апрель 1956 года — заметка: «Передовик сельского хозяйства. Колхоз „Красный пахарь“, Белгородская область, слобода Новая Деревня. Председатель С. Г. Уколов за успехи в развитии бахчеводства награждён орденом Трудового Красного Знамени».

На фотографии — широкое лицо, маленькие глаза, прилизанные волосы. Тот самый.

Полетика перечитал заметку. Там было: «С. Г. Уколов, председатель колхоза с 1942 года». С сорок второго. То есть — с того самого лета, когда сгоревшая церковь, подвал, отделение, бахча. С того самого года, когда «Сверло» — по всем документам — было закрыто.

Значит, отпустили. Или — не отпустили, а переплавили. Оставили. Вживили. Как сверло — в дерево: вошло и застряло. И дерево уже не различает, где оно само, а где — сверло.

И тогда Полетика подумал: а что если «Сверло» — это была не контрразведывательная операция? Что если это была операция по внедрению? Что если молодого офицера и человека без знаков различия интересовало не то, кого они поймали, а то, кого они отпустили?

Он полез в картонку с документами, выгреб всё на стол. Справка, которую ему дали в Академии, лежала сверху. Он перечитал. И в последнем абзаце, в самом конце, мелким шрифтом, нашёл строку, которую раньше не заметил :

«Операция „Сверло“ проводилась в рамках программы „Заяц“, утверждённой лично заместителем начальника Разведывательного управления Генерального штаба. Цель программы: создание глубоких легенд-прикрытий для агентов стратегического резерва».

Стратегический резерв. Глубокие легенды. Заяц, которого не надо будить.

Полетика откинулся на стуле. За окном шумела Москва, и в этом шуме ему вспоминались  керосиновые фонари в маршевом эшелоне, лязгнувшая  сцепка вагонов,  и молодой офицер, сказавший тогда : «пожалуй, сгодится».

А в Белгородской области, в слободе Новая Деревня,как оказалось  таился  председатель колхоза «Красный пахарь» Степан Гордеевич Уколов. Он же,бывший офицер  СС, Он же  выпускник немецкой разведшколы «Цеппелин»,  чью кличку «Заяц» ему присвоили не советские контрразведчики, а его начальник по разведшколе, оберст Отто Скорцени.  Отто  уже  в 1943 году лично отбирал кандидатов для глубокой заброски на восток. В России   этот засланец   в сорок шестом году женился на местной учительнице, в сорок седьмом построил колхозную кузницу, в сорок восьмом  выбился в передовики, а в пятьдесят шестом  получил орден.

И никто в колхозе не знал, что широкое лицо председателя — это лицо человека, который в 1941 году  был представлен к Железному кресту первой степени за операцию «Георгий» — ликвидацию партизанского отряда в Смоленской области. И что человек, который приказал ему готовить легенду на три года и забросить в Курскую  область, — был не Скорцени, а советский агент в «Цеппелине», завербованный в 1942 году всё тем же молодым офицером с тонким лицом. Это он летом сорок второго стоял над спящим Полетикой в сгоревшем селе и сказал: «Пожалуй, сгодится».

Полетика сгодился. Уколов сгодился. Все сгодились.

И вот Полетика сидит и смотрит на фотографию в «Сельской жизни». Уколов снят на фоне бахчи. За спиной — шалаш, дыни, а дальше — степь, уходящая к горизонту. И в этой степи, если знать, куда смотреть, — ничего. Ровным счётом ничего. Ни сгоревшей церкви, ни подвала, ни эшелона. Только степь, дыни, и председатель, и орден на груди, и жена-учительница, и двое детей, и кузница, и счёты, и тетради, и мирная, кропотливая, непостижимая работа человека, который — если совсем уж по-честному — не был ни немцем, ни советским. Он был Заяц. Он был — легенда. И легенда, в отличие от зайца, живёт столько, сколько её не будят.

Полетика взял ручку. Положил чистый лист. И написал заголовок:

«ОПЫТ КРУПНОЙ КОНТРРАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОЙ ОПЕРАЦИИ „СВЕРЛО“. УЧЕБНОЕ ПОСОБИЕ».

А потом сидел и смотрел на заголовок и думал: а что, если это и есть тот самый парадокс, ради которого «Сверло» и затевалось? Что враг, вживлённый, переплавленный, награждённый орденом, — становится не врагом. Что сорок лет он работает на тебя, не зная, что работает. Что ты встроил его так глубоко, что он уже не сверло в дереве, а — сучок. Выросший вместе. И не вынуть без ущерба.

Или — вынуть?

Полетика вспомнил маленькие глаза Уколова, прилизанные волосы, широкое лицо. Вспомнил, как тот сказал в темноте: «Вы думаете, я враг?»

И не написал ничего. Скомкал лист, бросил в корзину. Достал другой. И написал:

«НЕ БУДИТЕ ВО МНЕ ЗАЙЦА».

И подписал: «Подполковник И. Полетика».

А в Белгородской области, в слободе Новая Деревня, председатель Уколов в это же время стоял на бахче, смотрел на восток, где поднималось солнце, и думал — на чистом русском, с той самой неуловимой, не русской музыкой: какого чёрта немцы не взяли Москву. Ведь он знал почему. Он знал. Он всё ещё знал. Но рассказать уже было некому.

Разве что — зайцу. Но зайца лучше не будить.