Лобзик

    Отец Гоши в доме был главным хранителем и блюстителем семейной нравственности. Нельзя сказать, что он много занимался воспитанием детей, этот воз тащила на себе мать, но в меру своих понятий и убеждений старался ограждать своих ребят от разного рода встречающегося негатива. Нет, длину юбки на школьной форме старшей дочки он не измерял и фасон «битловской» чёлки у младшего пацана не регулировал. Но никаких проявлений бескультурья, дворовых «блатных» выражений и, не дай Бог, матерных и полуматерных слов в доме он абсолютно не терпел. 

    Если во время семейного просмотра телепередачи на экране начинали показывать невинные подробности взаимоотношений между мужчиной и женщиной, отец переключал аппарат на другую программу. Старшая сестра пыталась спорить, мол, она уже взрослая и ей можно это смотреть, но выразительный взгляд отца в сторону присутствующего младшего брата однозначно решал спор в его пользу.

    Однажды, отец обнаружил в ванной комнате одиноко лежащий потрёпанный резиновый напальчник, который хозяйки надевают на палец, изолируя от грязи и инфекции мелкую рану. Он тихо попросил мать немедленно убрать это резиновое изделие с глаз долой, потому что дети могут его увидеть и подумать о родителях бог весть что.  Гоша это услышал, но ничего не понял, как и многое другое из взрослых разговоров.

    Отец любил книги и любовь эту передал детям. Он собрал, по провинциальным меркам, приличную библиотеку и дети читали из неё многое, конечно, доступное их возрасту. Гоше особенно нравился восьмой том подписки А. Толстого, где среди прочих сказок была волшебная история про Буратино и девочку с голубыми волосами. Старшей сестре нравились стихи Лермонтова и Тютчева. Иногда Гоша видел у неё в руках томик опального Есенина, подписка которого хранилась на самых верхних полках библиотеки, чтобы, как считал отец, дети не добрались до скоромных текстов. По тем же причинам наверху располагались Мопассан, Бальзак, альбомы с репродукциями Кустодиева и Рубенса и всякое такое. Но, впоследствии оказалось, если поставить стул на стол, то можно было дотянуться до запретных изданий.

    Гошина сестра готовилась к школьному литературному празднику, учила стихотворение Пушкина «Чёрная шаль»:

       Гляжу, как безумный, на чёрную шаль,
       И хладную душу терзает печаль…

    Всё бы ничего, но дотошная сестрица, дойдя до места в стихотворении, когда герой помчался разбираться с изменившей ему младой гречанкой, споткнулась на непонятном ей слове. Она пристала к родителям с вопросом, что означает слово «лобзал»:

       В покой отдаленный вхожу я один…
       Неверную деву лобзал армянин.

    Мать сразу не нашлась, что ответить, сослалась на занятость домашними делами и отправила дочь за разъяснениями к отцу.  Отец воспитательную линию свою не нарушил, он пояснил девочке, что армянин в стихотворении просто лобзиком выпиливал гречанку из фанеры. Лобзиком! Точно так же, как в школе на уроках труда мальчишки выпиливают фанерных длинноносых Буратино с кольцом на нитке.

    Гоша стеснялся спрашивать и долгое время был уверен, что лобзик – это необходимый атрибут в отношениях мальчика и девочки. Став старше, когда давно уже был куплен и опробован настоящий лобзик, он залазил на самую верхотуру библиотеки и изучал альбомы с картинками Х. Бидструпа и Ж. Эффеля. Смешные, фривольные рисунки высмеивали человеческие пороки, но были спрятаны от детей, соответствуя отцовской мысли: «Дети не так поймут». Перелистывая домашнюю «запрещёнку», разглядывая кустодиевских красавиц, Гоша даже начал кое-что понимать в сути вещей, но ни в одном рисунке «про это» он не увидел, чтобы в гламурных сценах кто-то кого-то выпиливал. Да и, собственно, лобзика, будь он неладен, на картинках тоже не наблюдалось.

    В восьмом классе, на школьном литературном вечере Гоша с блеском прочитал стихи Пушкина. Про ту самую шаль и гречанку с армянином. По окончании литературной части, по традиции, слегка приглушив в зале свет, объявили танцы. Гоша с одноклассницей Светкой топтались, изображая танго. Прижав к себе не очень строгую в тот день Светку и что-то нежно мурлыкая ей, Гоша размечтался, что уж сегодня, когда он будет провожать партнёршу домой, она разрешит ему хотя бы разик «выпилить» её в щёчку. Да ладно, в щёчку, всё шло к тому, что они сегодня точно перейдут, наконец, от никчёмной болтовни к несмелым, но уже настоящим поцелуям.

    Не удалось. Прощаясь с друзьями, чёрт дёрнул Гошу, рассказать всей компании историю про родительскую воспитательную версию лобзика у несчастного пушкинского армянина. Эффект был неожиданный. Юная любовь кончилась, даже не начавшись. Пацаны истерично хохотали и, почему-то, указывая пальцами на Гошу, пытались приклеить к нему соответствующее этой истории прозвище.  Особо одарённые переиначивали пушкинские строки и изображали в лицах, как именно армянин выпиливал гречанку:

   - Что-то мне твой лобзик не нравится, тупой наверное!
   - Какой там лобзик, здесь только бензопила возьмёт!   

    Обидно, что подававшая надежду на взаимность Светка, вместе со всеми смеялась над Гошей и примеривала к нему новое прозвище.  А домой её в этот раз провожал троечник и хулиган из параллельного класса, так и не выучивший толком за всю жизнь ни одного стихотворения. В итоге Гоша со школьного вечера побрёл домой один, проклиная и Пушкина, и лобзик, и неверную Светку.   
***
    Зачитываться Мопассаном Гоша стал значительно позднее. Его любимого героя Буратино сменил «милый друг» Жорж Дюруа…