О халдейской теургии и мистериях неоплатоников

    RLD
    Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.
    В ходе многочисленных раскопок, проведенных современными археологами Нового и Новейшего времени в Эфесе, чьи развалины расположены близ сегодняшнего турецкого города Измира,  пока что не было найдено то таинственное святилище, в котором (если верить сообщению историка Хрисанфия) «мистик» Максим путем волшебных заклинаний подчинил своей воле богиню Гекату (кстати говоря - одно из воплощений Артемиды-Дианы, златокудрой сестры златокудрого же  бога Солнца Аполлона-Гелиоса), или, во всяком случае, ее статую. Однако сам римский император Юлиан из династии Константинидов, или Вторых Флавиев, прозванный Отступником за измену христианству, упоминает в своем доверительном письме неоплатонику Приску книгу, вероятное всего, служившую, так сказать, «учебником теургии» ученикам Эдесия и Ямвлиха:
     «Если твоя милость серьезно вознамерилась явиться ко мне, то настал момент с божьей помощью решиться и поспешить, а то немногим позже у меня, возможно, не будет времени. Достань для меня все написанное Ямвлихом к тезке (Юлиана, тогда еще не римского императора-августа, а царевича, скорее всего - Юлиану Халдейскому - теургу, упомянутому в «Суде», или «Свиде»   - В.А.), о котором мы еще должны с тобою побеседовать – только ты можешь это сделать, ведь у свекра твоей сестры есть очень хорошая рукопись. Если я не ошибаюсь, то мне, пока я это писал, было дано сверхъестественное знамение. Умоляю тебя – не давай сторонникам Феодора (Феодора из Азины, ученика Ямвлиха – В.А.) беспрестанно повторять тебе, что Ямвлих, воистину божественный, стоящий на третьем месте после Пифагора и Платона, был якобы честолюбцем. И хотя нескромно открывать тебе то, что я думаю со столь восторженной одержимостью, одержимых богом обычно извиняют за дерзость. Сам я в восторге от Ямвлиха в философии, а от моего тезки (Юлиана Халдейского – В.А.) – в теософии и вслед за Аполлодором считаю, что в сравнении с ними другие в моих глазах ничего не стоят.
     А что касается собранных тобою трудов Аристотеля, то я тебе скажу, что ты сам заставил меня именоваться твоим учеником, хотя я и не имею на это права. Ведь если Тириец (либо Максим Тирский, греческий ритор и философ-платоник II века, либо Порфирий , который родился в Тире и которого друг и учитель Юлиана - ритор Ливаний (XVIII, 178) называет просто «Тирийцем»– В.А.) многими своими книгами смог немного посвятить меня в логику, ...то ты своей одной книгой по философии Аристотеля сделал меня, возможно, уже не просто «тирсоносцем», а «вакхантом» (очевидно, это термины мистерий: тирсоносец  – готовящийся к посвящению, вакхант – посвященный – В.А.). Правду ли я говорю? Приезжай, и ты увидишь, как много работ написал я за прошлую зиму в свободное время».
      О сочинении Ямвлиха, посвященном тезке нашего царевича – теургу Юлиану – говорится и в других писаниях Отступника. Когда Юлиан, провозглашенный августом, за три ночи (свободные от государственных дел, которыми император усердно занимался днем) набросал гимн, прославляющий могущество приведшего его к верховной власти солнечного бога Гелиоса, он черпал силы в воспоминаниях о теософии Ямвлиха и в обращении к ней.
     Еще через сто лет после прибытия римского царевича Юлиана к «мистику»  и «магy» Максиму в Эфес уцелевшие к  тому времени неоплатоники опирались на все те же источники и поучения. Марин (годы жизни: 421-481), глава Афинской школы и биограф Прокла, подтверждал, что столь высоко ценимый императором-отступником комментарий Ямвлиха в полной мере сохранил для неоплатоников свою  притягательность и силу, оставаясь по-прежнему теснейшим образом связанным с религиозными обрядами неоплатонических мистерий:
     «Асклепигенея, дочь тавматурга Плутарха, передала переданную ей самой ее отцом традицию мистерий великого Нестория и всего теургического учения Проклу; с тех пор наставник (Прокл – В.А.) для очищения души использовал преимущественно халдейские обряды. Он вел диалоги со световыми явлениями Гекаты, и, желая дать почве Аттики дождь или засуху,  использовал систры и волчки (магические инструменты – В.А.) богини (Гекаты, отождествляемой с Реей, Кибелой и сирийской Великой Богиней Атаргатис - В.А.)».
     Итак, коль скоро Юлиан называл Ямвлиха иерофантом, а непосредственный преемник Ямвлиха – Сопатр Апамейский, получил прозвище «Инициатор» («Посвятитель»), следует воспринимать эти эпитеты буквально, как и выражение «мистагог», относимое, в сообщениях об отступничестве Юлиана от христианской веры, к Максиму Эфесскому. Не отказываясь от мистерий Исиды, Кибелы (отождествляемой с Реей ) и Митры, неоплатоники уже в IV веке исповедовали разработанный ими самими, собственный культ, руководство которым главы их школ передавали друг другу. В рамках этого тайного культа передавались по «цепи преемства» ритуальные обряды, предписанные пророком и истолкователем речений халдейских оракулов – магом (или, по-русски – волхвом) Юлианом.
   О магии и магах – в первоначальном, вполне конкретном, а не в последyющем – весьма расширенном - значении этих слов– современник Юлиана - римский историк Аммиан Марцеллин - писал следyющее: «Знаменитый Платон, создатель великих идей, называет магию мистическим словом махагистрия: это самое совершенное богопочитание. В древние времена многое из этой тайной наyки значительно распространил (в смысле: расширил за счет заимствований – В.А.) из халдейских тайных yчений Зороастр (Заратустра-Заратуштра, основатель древнеиранской маздаяснийской веры - В.А.), затем царь Гистасп (Виштаспа – В.А.), мyдрейший отец  (царя персов – В.А.) Дария (I Ахеменида – В.А.). <…>  проникнyв в неведомые области верхней Индии, прибыл Гистасп в yединенное <…>  место, в спокойной тишине которого жили брахманы, обладавшие возвышенной мyдростью. Под их рyководством он постиг <…>  законы мирового движения, течение звезд и чистые обряды священнодействий. Из того, что он yсвоил, передал он кое-что магам, а эти последние из поколения в поколение передают это дальнейшим векам вместе с наукой предyгадывания бyдyщего. С тех пор в течение многих столетий и до настоящего времени много поколений, происходящих из одного и того же рода (магов – В.А.), посвящается на слyжение богам. <…> маги хранят y себя на никогда не гаснyщих очагах (алтарях неyгасимого огня – В.А.) yпавший с неба огонь, маленькая частичка которого, как приносящая благополyчие, была некогда подносима азиатским царям. Число магов y древних (иранцев – В.А.) было незначительным, и yслyгами их пользовались персидские власти при совершении священнодействий<…> Но постепенно маги размножились, сложились в целый класс населения (Персии – В.А.), который и носит это имя. Маги живyт в селениях, не yкрепленных стенами, им разрешенo жить по своим особым законам, и из yважения  к религии они пользyются высоким почтением (y всех сословий Новоперсидского царства Сасанидов - Эраншахра – В.А.» («Деяния»). Но это так,  к словy…
   О практикуемой приверженцами неоплатонизма теургии (представляющей собой, по определению нашего религиозного и политического философа Николая Александровича Бердяева, «магическое искусство» достижения состояния обожения, совершаемое посредством молитв и церемоний, с целью воссоединения с Богом, <…> действие человека совместно с Богом, - богодейство, богочеловеческое творчество»), в «Википедии» сообщается следующее:
   «Теургия (др. греч. из «бог, божество» + «обряд», «священнодействие», «жертвоприношение») магическая практика, появившаяся в рамках  неоплатонизма <…>, направленная на практическое воздействие на богов, ангелов, архангелов и демонов с целью получения от них помощи, знаний или материальных благ. Теургия осуществляется с помощью комплекса ритуальных действий и различных молитвенных формул. Для теургии характерно стремление к непосредственному, визионерскому видению духовных существ<…>.Теургия означает «божественную работу». <…> Источник западной теургии может быть найден в философии поздних неоплатоников, особенно у Ямвлиха. В позднем неоплатонизме духовная вселенная представлена в качестве последовательностей эманаций  от Единого. От Единого был эманирован Божественный Ум (Нус), а Божественный Ум, в свою очередь, эманировал Душу Мира (Психе). Неоплатоники настаивали на том, что    Единый абсолютно трансцендентен, и в эманациях ничто из высшего не было потеряно, и не было передано к нижнему, который оставался неизменным при помощи более низких эманаций. Несмотря на политеизм неоплатоников, им также был присущ и монотеизм.
    Для Плотина и учителей Ямвлиха Анатолия и Порфирия, эманация имеет следующий вид:
    - To En (греч.), То Эн, Единое: Божество без качеств, иногда называемое Благим.
    - Nous (греч.), Нус, Ум: Вселенское сознание, от которого происходит
    - Psychе (греч.), Псюхэ (Психея), Душа: Включает в себя как индивидуальные, так и Душу Мира, которая в итоге приводит к
    - Physis (греч.), Фюсис, Природе.
    Плотин предназначал свои рассуждения для тех, кто желал бы практиковать теургию, целью которой было воссоединение с Божественным (обретение Гнозиса, или Гносиса – сокровенного знания). Поэтому, его школа напоминает школу размышлений или медитаций. Ямвлих Халкидский (Сирия), ученик Порфирия (который сам был учеником Плотина) преподавал в большей степени ритуализированные методы теургии, которые включали в себя инвокации , и, как религиозные, так и магические ритуалы и церемонии. Ямвлих считал, что теургия является подражанием богам, и в своей главной работе, «О Египетских Мистериях», он охарактеризовал теургические ритуалы как «ритуализированную космогонию», которая наделяет воплощенные души божественной ответственностью создания и сохранения космоса. В рассуждениях о трансцендентном Ямвлих заключает, что оно не может быть ухвачено умозрительными построениями, так как трансцендентное непостижимо. Теургия - <…>  ряд ритуалов и операций, чьей целью является восстановление трансцендентной сущности с помощью повторного прохождения Божественных «сигнатур» сквозь слои бытия. Образование важно для понимания схемы вещей, как она представлена Аристотелем, Платоном и Пифагором, а также халдейскими оракулами. Работа теурга проходит по правилу «подобное к подобному»: на материальном уровне с помощью физических символов и магии; на более высоком уровне - с ментальными и чисто духовными практиками и мистицизмом. Начиная с нахождения Божественного в материи, теург в конечном счете достигает уровня, где внутренняя божественная часть души объединяется с Богом. <…> Практика теургии представлена в широком спектре исторических источников, дошедших до письменной эпохи (? – В.А.). Существуют таблички с заклятьями, возникшие на греческой и римской почве; египетские демотические папирусы; магические папирусы, написанные на коптском языке; еврейский учебник магии; наконец, человечество располагает собранием греческих магических папирусов из Египта, в которых широко представлены различные практики по вызову (ангелов и богов – В.А.) и взаимодействию с ангелами и богами».
    Уф-ф-ф! Право слово, тут без амфоры доброго хиосского, самосского или фалернского вина не разберешься (и то, если пить его не разбавленным на две трети водой, как культурные эллины, а неразбавленным, как некультурные скифы, готы, персы и другие «варвары»!)… Но мы все-таки попробуем и без амфоры разобраться, с чем уже пришлось на практике столкнуться Юлиану.
     На самую высшую ступень душевного совершенствования ученики Ямвлиха ставили теургические добродетели, средством достижения которых,  согласно их утверждением,  было отправление их тайного культа. Теургия, в чьи тайны они посвящали своих приверженцев, выводилась непосредственно из предсказаний халдейских оракулов. Прокл по-своему исповедовал и представлял это сыновство в рамках мистической веры, помещая себя в качестве звена «ангельской цепи Гермеса» непосредственно после Юлиана Халдея, основателя мистерий, чьим верховным жрецом, первосвященником, он был.
     Дойди до нас комментарий Ямвлиха, «хорошей рукописью» которого так хотел бы владеть царевич Юлиан (если, конечно, верить его письму Приску), мы знали бы о характере и методе преподавания учения, с помощью которого Максим Эфесский убедил последнего из Вторых Флавиев вернуться  вере в «праотеческих» богов. Но,  к сожалению, этот комментарий бесследно затерялся где-то в лабиринтах времени  и вряд ли будет когда-нибудь найден. Тем не менее, имеется достаточно сведений, позволяющих нам составить себе представление о сущности проникнутой халдейским влиянием теургии, в тайны которой был посвящен – инициирован – царевич Юлиан.
     Халдейский тезка Юлиана, чью теософию прокомментировал Ямвлих, был сыном тавматурга, вероятно, прибывшим в Рим из древней Халдеи, то есть Вавилонии (породившей впоследствии пророка Манеса-Мани -  основателя дуалистического манихейства) вскоре после того, как завоевательные походы римского императора Траяна из династии Антонинов, шествовавшего по стопам солнцеликого Александра Македонского, снова отрыли людям античного Запада путь в Персию и  побудили их вновь обратить внимание на характерные особенности этой манящей и таинственной страны.
     Земля Халдеи-Вавилонии постоянно сотрясалась эрупциями огненных веществ, таящихся в ее недрах, так что, по утверждению греческого биографа и философа времен римского владычества Плутарха Херонейского, в его жизнеописании Александра Македонского, постоянно дрожала, как от биения пульса, периодически вызывая «извержения» нефти.  «Нефть очень напоминает горную смолу, но она столь восприимчива к огню, что загорается еще до соприкосновения с пламенем от одного только света, излучаемого огнем, и нередко воспламеняет окружающий воздух» (Плутарх. «Александр»). «Если эта жидкость (нефть – В.А.) воспламенится, то человеческий разyм не найдет никакого способа потyшить ее, кроме как присыпать землей  <…>  если кто захочет потyшить огонь водой, то вызовет (еще – В.А.) более сильное горение  <…> » (Аммиан Марцеллин. «Римская история»). Подобные представляющиеся древним людям грозными, чудесными и поразительными природные процессы не могли не способствовать возникновению и развитию культа огня, огнепоклонничества. В то самое время, когда «цари царей» из дома Сасанидов (в 226 году) провозгласили в своем Новоперсидском царстве возвращение к древней зороастрийской, или, точнее, маздаяснийской, религии, Юлиан Халдей, прибывший в Рим, в правление августа-философа Марка Аврелия возвестил римском миру благотворность почитания Огня, ссылаясь на пророчества оракулов и многочисленные сочинения по теософии и демонологии, о сильнейшем и весьма продолжительном воздействии которых на умы, сердца и души подданных римских императоров уже было сказано выше.
     Сохранившиеся до наших дней фрагменты предсказаний этих так называемых халдейских оракулов позволяют сделать вывод о лежавшей в их основе своеобразной дуалистической картине мира, базирующейся на противопоставлении, вполне в духе Платона, интеллигибельного мира идей чувственному миру явлений. В основе и  начале одного из этих противоположных друг другу миров был божественный, нематериальный Огонь, из которого посредством действия низшего божества - демиурга («горшечника») – был создан материальный мир , чьи идеи – искры нематериального огня - являются вечными прообразами преходящих явлений, возник другой, чувственный мир.
     В рамках этой довольно запутанной и достаточно (если не сказать – чрезмерно) сложной теологии на первый план выступает грозная и величественная фигура, сама по себе представляющая почти все населенное богами небо – Геката-Рея, трехликая, триипостасная богиня, с  устремленными ввысь пламенными волосами, увенчанная и опоясанная змеями, чьи бедра скрывают в себе справа Мировую Душу, слева – Источник Творческой Силы, и чья спина заключает в себе всю Бесконечную Природу.
     О человеческой душе, несущей в себе, как знак своего божественного происхождения, искру Верховного Существа; о ее падении с небес; об астральном теле – органе силы воображения и представления – принимаемом ею при прохождении через планетарные сферы; о воспоминании ею своего божественного происхождения и о бегстве из ее земного плена; об освобождающем стремлении ввысь, приводящем к сбрасыванию ею на каждой из планетарных ступеней небесной лестницы одной из туманных оболочек, обременявших ее поначалу; о счастливом возвращении на отеческое лоно Верховного Бога – обо всем этом халдейские оракулы, в сущности, лишь повторяли то, чему учили и другие восточные мистериальные культы. Однако эти основные идеи находили свое выражение в символах, олицетворяющих всемогущество Огня. Воспоминание становилось осознанием искры – присущего человеческой душе «признака божественного происхождения» или «опознавательного знака». Для обретения этого воспоминания представлялось необходимым воздействовать на человеческую силу воображения посредством огненных явлений. Для достижения состояния озарения, просветления, экстаза адепту надлежало приблизиться к богу пламени. Пламя, свет, молния и гром, были зримыми знаками и проявлениями присутствия Всемогущего Огня. Оракулы говорили и о задаче священнослужителей, исполняющих обряды, отвращать зловредных демонов и привлекать благих, спасительных ангелов.
    Представляется необходимым особо подчеркнуть, что слово «теург» в лексиконе неоплатоников, как правило, означало именно адепта халдейского оккультизма. Сын Юлиана Халдея, судя по всему, был первым его адептом, прозванным и называвшим сем себя теургом. Эпитет «теург» - «бого(со)деятель», «бого(со)делатель» - был, по-видимому, сконструирован и введен им для того,  чтобы продемонстрировать превосходство его носителя над «теологом» («богословом»). Поскольку теург не ограничивался одними только «словами», в смысле «разговорами», сиречь – рассуждениями - о богах, но и, «делал», «действовал», то есть «воздействовал» на божественные сущности посредством своих магических заклинаний и обрядов.
      В рамках готовых к принятию всего нового и охотно принимавших, вбиравших в себя все новое мистерий неоплатонической школы, практикуемых в Пергаме и Эфесе, не мог не быть охотно принят культ, прямо-таки напрашивавшийся на то, чтобы быть ими принятым, благодаря смешению восточных и эллинистических доктрин, освященных авторитетом и именем Платона и Пифагора, как бы наложенных, в качестве своеобразной «этикетки»,  сертификата или «знака качества», на это поистине вавилонское смешение. Подобно тому, как в описываемое нами время Аристотеля, не смущаясь, путем хитроумных умственных построений, ухищрений, спекуляций, приводили к единому знаменателю с основателем афинской Академии, так и  Ямвлих в своем знаменитом комментарии слил воедино теософию халдейских оракулов с теософией всех прочих мистерий, стремясь, в первую очередь, к тому, чтобы смотреть и обрести в них тайный смысл, аналогичный тайном смысл откровений, отданных греками под защиту Орфея и своих наиболее почитаемых теологов. Используя метод Пифагора, к которому Ямвлих прибегал особенно часто и охотно, он включил халдейских богов, ангелов и демонов в свою систему троек, семерок и девяток, где им всем нашлось место, по соседству с богами всех политеистических религий римского мира.
     Для объяснения собственно теургии Ямвлих использовал теорию универсального учения об отношениях, проявлявшуюся в виде определенных мистических взаимосвязей, подобных цепочкам, или цепям. Так, например, цепь лунных сил ниспадала своими последними звеньями вплоть до царства минералов, в котором лунный камень, с его усиливающимся и ослабевающим с регулярными интервалами блеском, отражает фазы прибывания и убывания ночного светила – небесной луны.
      У цепи солнечных сил  адепт учения теургов брал свои наиболее убедительные примеры соответствия «того, что вверху», «тому, что внизу».  Когда петух, предупреждая и предвосхищая утреннюю молитву, заранее приветствует своим гимном предчувствуемый, предощущаемый им восход солнца, он тем самым демонстрирует, что является звеном солнечной цепи, в которой проявляется присущее ему могущество призываемого им бога Солнца. На более низкой ступени иерархии прохождению солнечного бога по небесному своду отвечает и соответствует цветок гелиотроп; люди даже могли бы услышать, как молится этот цветок, если бы человеческий слух был в состоянии воспринимать звук, издаваемый его стеблем, когда цветок поворачивается на нем вслед за солнцем. Аналогичным образом восход и заход дневного светила оживляет и другой цветок - лотос: он открывает или сгладывает свою чашечку жестом молящегося, столь же выразительным, как движения губ и подбородка человека. И, наконец, среди камней обретаются самоцветы вроде «ока Ваала », испускающего сияющие лучи наподобие солнца. Подобные сходства, склонности и соотношения чрезвычайно важны для осуществления культовых действий, ибо соответствие, аналогия обуславливает и вызывает взаимное притяжение (ведь сходное тянется к сходному, подобное -  к подобному), сходство, подобие, создает связь между сущностями и существами. Если нагреть фитиль и поднести его к горящей лампаде, пламя последней тотчас же, без всякого соприкосновения, наклонится и пожрет волокна папируса, чтобы потом вновь восстать в прежнем положении над своим источником. Итак, даже небольшого количества тепла достаточно для того, чтобы огонь сразу же показался вверху, сошел сверху вниз, обожествил смертного и посредством одухотворения озарил и просветлил косную материю. Иными словами, для того, чтобы действовать, богу достаточно только знака, сигнала, что призывающий его смертный готов его принять. Природа же отрывает нам не только действие сил взаимного притяжения, способных поднять, возвысить, вознести нас к горним,  вышним, высшим силам, но и отрывает нам закон сил взаимного отталкивания, как и его результат -  тайну создания и составления средств отражения недобрых сил в виде оберегов, или талисманов.
     В какой бы форме ни проявлялось присутствие богов, в форме ли голоса, дуновения, огня или света, их явление всегда озаряет, просветляет, очищает готовых принять их людей. Посвященный, таким образом, превращается во вместилище богов,  в принимающий их «на хранение» плотский, телесный сосуд, в одушевленное, живое - если можно так сказать! - «богохранилище».
     Таким образом, жреческое искусство Ямвлиха использует филиацию, соединяющую «те существа, что внизу», с «теми существами, что вверху», дабы позволить богам снизойти к человеку и озарить его, или, точнее, чтобы дать человеку приблизиться к богам, отрыть их для себя, обнаружить их, там, где они проявятся,  станут видимыми и явятся человеку, дабы человек мысленно соединился, слился с ними в молчаливых восхвалениях медитации.
     В рамках религиозного синкретизма своей теософии Ямвлих придавал первостепенное значение халдейской теургии. Он придавал его колдовским заклинаниям и магическим формулам, как, впрочем, и волчку Гекаты – покрытому магическими знаками и закрепленному на кольце из бычьей кожи, золотому шару с содержащимся внутри сапфиром,  свои собственные истолкования. Еще Прокл пользовался этим знаменитым колдовским средством для подчинения себе природных сил. По любому поводу Ямвлих ссылался на речения оракулов халдейских теургов. С учетом всего этого, начинаешь понимать, почему наш царевич Юлиан был в восторге от философии Ямвлиха, в области же теософии признавал себя преданным учеником своего халдейского тезки.
     Ознакомившись с содержанием дошедших до нас, фрагментов сочинений Ямвлиха, можно в общих чертах представить себе процесс инициации, или посвящения, царевича Юлиана Максимом Эфесским: таинственные голоса, шумы и шорохи; призывы и возгласы, приводящее в смятение; волнующая душу музыка; дурманящие воскурения;  отворяющиеся сами собой двери; движущиеся тени; облака сернистого тумана, пары и ароматы; излучающие свет фонтаны, как бы оживающие стати, взирающие на царевича, попеременно, то с угрозой, то с любовью и, наконец, улыбающиеся ему, озаренные лучистым сиянием и охваченные пламенем; громы, молнии и землетрясение, возвещающие присутствие Верховного Бога, Неизреченного, Непроизносимого, Несказанного Огня; и, как своего рода finis coronat opus  искусно истолковываемые речения оракулов, воскрешающие в памяти внука императора Констанция I Хлора происхождение его династии – дома Флавиев, Русых, Белокурых, Златокудрых, от столь же русого, белокурого, златокудрого бога Солнца. Именно та выглядела, скорее всего, череда чудес, сопровождавших, в рамках неоплатонических мистерий в Эфесе, явление Небесного Спасителя, призвавшего душу Юлиана  возрождению и разогнавшего застилавшего его взор дотоле тучи.
      Одновременно или несколько позднее отречение царевича Юлиана от христианской веры завершилось в митреуме, или митрее – крипте (тайном подземном святилище) культа Митры, перед изображением этого бога-спасителя, исторгающего своим жертвенным ножом живительную, плодородную кровь из раны, нанесенной им символическому быку. Этим объясняется, на взгляд автора настоящего правдивого повествования,  непоколебимое мужество, проявленное Юлианом при выполнении его миссии неустрашимого защитника римской Галлии от «варваров»-германцев. Принесенные  Юлианом еще до его провозглашения цезарем торжественные клятвы сделали его преданным воином Митры – бога Солнца, Правды, Верности клятвам и Договорам, особо почитаемого римскими солдатами, отождествлявшими Митру не только с солнцеликим Солем-Аполлоном-Гелиосом,  но и  с Марсом-Маворсом-Квирином  – богом войны и военного сословия (аналогом греческого Ареса, или Арея).
      При реконструкции мистической сцены, разыгравшейся в крипте Максима Эфесского, автор настоящего правдивого повествования руководствовался не только собственными догадками и предположениями. Их тождественность реальным событиям подтверждается сообщением уважаемого христианского автора, возможно, лично знавшего Юлиана в юности – уже неоднократно упоминавшегося нами святого Григория Назианзина, которое, несмотря на его несомненную предвзятость по отношению к Юлиану, в данном случае, столь же несомненно можно считать надежным, достойным доверия свидетельством:
    «<…> сходил он (Юлиан – В.А.)  в одну из недоступных для народа и страшных пещер (о, если бы тем же путем сошел он и во ад, прежде нежели успел столько в зле!); его сопровождал человек, знающий такие дела, или, лучше сказать, обманщик, достойный многих пропастей (вероятнее всего – «мистик» Максим Эфесский – В.А.). Между прочими видами волхвования употребляется у них и тот, чтобы с подземными демонами совещаться о будущем где-нибудь во мраке, потому ли, что демоны более любят тьму, ибо сами суть тьма и виновники тьмы, то есть зла; или потому, что они бегают благочестивых на земле, ибо от встречи с ними приходят в бессилие. Но когда храбрец наш идет вперед, его объемлет ужас, с каждым шагом становится ему страшнее; рассказывают еще о необыкновенных звуках, о зловонии, об огненных явлениях и, не знаю, о каких–то призраках и мечтаниях. Пораженный нечаянностью, как неопытный в таком деле, он прибегает ко Кресту, сему древнему пособию, и знаменуется им против ужасов, призывает на помощь Гонимого. Последовавшее за сим было еще страшнее. Знамение подействовало, демоны побеждены, страхи рассеялись. Что же потом? Зло оживает, отступник снова становится дерзким, порывается идти далее - и опять те же ужасы. Он еще раз крестится - и демоны утихают. Ученик в недоумении; но с ним наставник, перетолковывающий истину. Он говорит: «Не устрашились они нас, но возгнушались нами». И зло взяло верх. Едва сказал наставник — ученик верит, а убедивший ведет его к бездне погибели. И не удивительно: порочный человек скорее готов следовать злу, нежели удерживаться добром. Что потом говорил или делал он или как его обманывали и с чем отпустили - пусть знают те, которые посвящают в сии таинства и сами посвящены. Только по выходе оттуда и в душевных расположениях, и в делах его видно было беснование, и неистовство взоров показывало, кому совершал он служение. Если не с того самого дня, в который решился он на такое нечестие, то теперь самым явным образом вселилось в него множество демонов; иначе бы напрасно сходил он во мрак и сообщался с демонами, что называют они вдохновением, благовидно превращая смысл слов» («Слово IV, первое обличительное на царя Юлиана»).
     Необъяснимые шумы, отвратительные запахи, пламенные духи этой «колдовской пещеры», несомненно, входили в реквизит «ведьминой кухни», средств обмана зрения, слуха и обоняния, используемый «мистиком» Максимом (видимо, пришедшим, еще за тысячу «с гаком» лет до основателя римско-католического ордена иезуитов Игнатия Лойолы, к твердому убеждению, что «цель оправдывает средства»), как своего рода «ложь во благо», в мистериях практикуемой им мистической теургии.
     Ливаний, бывший, по своим взглядам, кем угодно, но только не мистиком, в своем «Надгробном слове Юлиану» упомянул никомидийские оракулы лишь мимолетно и косвенно, в связи со значением обрядов и символов, используемых Максимом:
     «Как-то, сойдясь с людьми, изучившими Платона, и услыхав о богах и божествах и тех, кто действительно создали весь мир и блюдут его, и о том, что такое душа, и откуда она явилась, и куда она уходит, что ее низвергает в погибель и что возвышает, что тянет ее вниз и что поднимает в высь, что для нее оковы и что свобода, и как возможно одного избежать, другого достигнуть, он омыл соленую влагу слуха пресною водою речи и, истребив все прежнее празднословие, ввел в душу, взамен его, красоту истины, как бы в какой-либо великий храм статуи богов, прежде оскверненные грязью».
     В конце сочиненной им самим притчи Юлиан – чтобы дать представление о видениях, побудивших его возвратиться к культу старых, «отеческих» богов – вложил в уста бога Солнца – Высшего из богов - вдохновенные слова: «Из любви к твоим предкам мы возжелали очистить твой род. Помни о том, что ты обладаешь бессмертной душой, происходящей от нас; помни о том, что ты сам станешь богом, если последуешь за нами, и вместе с нами узришь лицом к лицу нашего (то есть – и своего – В.А.) отца».
     Возможно, в этом – ключ о всему и объяснение всего, включая темные по смысл речения никомидийских неоплатонических оракулов, столь смутившие душу последнего из Вторых Флавиев. Вошедшие к  царевичу в доверие новые соратники по теургическим мистериям, его сотаинники, вероятнее всего, без устали твердили Юлиану, в более или менее завуалированной форме, следующее: «Подумай о том, сколь велика угроза, нависшая над империей, сколь тяжелы испытания, выпавшие на долю твоей, правящей этой империей, династии! Все это потому, что истинный бог, непобедимый бог Солнца, спаситель, осыпающий дарами своего великодушия Вселенную, тот, чьи слава и величие открывается нашим очам повсюду, он, сотворивший лето и зиму, животных и растения, правящий хором звезд и управляющий божественной гармонией сфер, владыка мира, Гелиос - презрен, а сонм его жрецов – гоним. Но кто же сам ты, низведенный достойным лишь презрения гонителем до уровня ничтожного прислужника низшего священства? Последний отпрыск божественной династии, которой предсказано владеть наиславнейшим скипетром верховной власти над подлунным миром! Ты, чья душа снизошла на эту землю с искрой божественного огня, который есть владыка жизни, отец видимого Солнца! Око бога почиет на тебе. Надейся, верь и знай, что недалек тот день и час, когда он призовет тебя спасти эллинство и империю!»
     Gutta cavat lapidеm, говорили  древние римляне, «капля точит камень». Язычники-энтузиасты неустанно, день и ночь, напоминали Юлиану о его «солнечном» происхождении.
     Здесь конец и Господу Богу нашему слава!