Гротвинский эксперимент. Глава 6

Возле общежития научных работников машина Синеокова остановилась, взвизгнув тормозами, — резко, почти дерзко, будто бросая вызов тишине. Но Александру этот грубый звук отчего то пришёлся по душе: в нём слышался долгожданный финал пути. Он подумал, что теперь, похоже, они смогут устроиться и отдохнуть — по настоящему, без оглядки, впервые за долгое время.
Минуту спустя бесшумно, почти благоговейно, затормозили «Мигули» Воронина. Он был человеком ответственным и тонко чувствовал особую тишину Гротвино — ту самую, что ложится на улицы, как мягкий покров, и которую не хочется тревожить лишним шумом.
Физики вышли, достали чемоданы и, негромко переговариваясь на ходу, вошли в девятиэтажное здание — свежее, строгое, буквально вычерченное по линейке, воплощение архитектурной эстетики ЭСИ. Прямые линии, чёткие углы, ни одной лишней завитушки: здесь всё говорило о том, что красота — в пользе, в служении великой цели.
Соколовской поначалу понравилась эта симметрия окон и аккуратный фасад — в них чувствовалась надёжность и основательность. Она даже улыбнулась, и улыбка вышла солнечной, лёгкой, словно Татьяна впустила в себя последний луч уходящего дня и теперь несла его с собой. Но стоило ей оказаться в вестибюле, как первое впечатление рассыпалось, будто сухая штукатурка под неловким прикосновением. В коридорах стоял тяжёлый запах плесени и дешёвой краски — такой бывает в помещениях, где отделку делали наспех, экономя на материалах. Здесь, в этом запахе, чувствовалась вся противоречивость эгалитаризма: страна строила синхрофазотроны и запускала спутники, но не могла обеспечить людей приемлемым бытом. И всё же Татьяна не позволила себе уныния: она снова чуть улыбнулась, тихо, про себя, будто давая себе обещание: «Всё будет хорошо!»
На входе, в тесной фанерной будке, сидела вахтёрша — пожилая женщина с седыми волосами, туго стянутыми в узел. Её лицо выражало устоявшееся раздражение человека, которому каждый новый жилец кажется источником будущих хлопот. Недружелюбно буркнув: «Вы к кому?», она продолжила лузгать семечки, щёлкая их с методичной ритмичностью, складывая этим звуком секунды в минуты.
— Мы здесь жить будем! — жизнерадостно сказала Татьяна и протянула вахтёрше документы на вселение — свои и Уголькова. Голос её звучал твёрдо, но в нём угадывались и надежда, и лёгкая тревога: она очень хотела, чтобы всё получилось с первого раза.
— Ничего не знаю! Приходите завтра утром, когда комендант будет! Она зарплату получает, чтобы со всеми вами разбираться! — процедила женщина, не поднимая глаз от шелухи.
— А до завтра мне где жить? — возмутилась Соколовская.
— В городской гостинице можно переночевать! — равнодушно бросила вахтёрша.
— А если у меня денег нет на гостиницу? Мы только приехали, даже на работу ещё не устроились! — голос Татьяны дрогнул, она едва удержала себя от повышенного тона. В груди поднималась обида — не столько на эту ворчливую женщину, сколько на саму несправедливость, когда люди, готовые трудиться на благо страны, оказываются перед глухой стеной равнодушия.
Вахтёрша наконец подняла глаза, посмотрела на Соколовскую и с недоброй усмешкой заметила:
— Ничего, ухажёры помогут! Вон, у тебя их сколько!
Татьяна вспыхнула и почувствовала, как к горлу подступает желание устроить хороший скандал. В глазах защипало от возмущения, эмоции рвались наружу. Но тут Воронин мягко отодвинул её в сторону и шагнул вперёд — не грубо, а так, как делают люди, привыкшие брать ответственность на себя.
— Тамара Петровна, здравствуйте! Вы должны меня помнить, я здесь давно жил, с семьёй! — произнёс он спокойно, но с той интонацией, которая не терпит возражений. В его голосе не было ни злости — только уверенность человека, который знает цену порядку и уважает правила, даже когда они неудобны.
— Ну, помню тебя, Воронин. И что? — буркнула Тамара Петровна.
— И меня должны помнить — я тоже тут жил несколько месяцев! — подхватил Синеоков. В его тоне не слышалось ни желания давить: он говорил просто, по человечески, напоминал старой знакомой, что они не чужие.
— Ну и тебя помню, Синеоков. И что?
— Тогда вы знаете, где мы работаем и какие должности занимаем. Как думаете, Тамара Петровна, если мы сейчас начнём звонить «кому надо», придёт комендант на работу? А заодно и заместитель мэра города по жилищным вопросам? — спросил Воронин, и в его голосе прозвучала констатация факта, подкреплённая знанием бюрократической механики. Он не хотел никого наказывать — он хотел, чтобы система сработала так, как должна.
Тамара Петровна задумалась, потом нехотя поднялась, взяла прислонённый к стене костыль и, опираясь на него, медленно заковыляла по коридору в кабинет коменданта. Глядя на её неловкие, тяжёлые движения, Соколовская перестала злиться. Теперь ей стало ясно, почему вахтёрша не хотела ничего решать: каждое лишнее действие давалось ей с трудом, а раздражение было не злобой, а усталостью человека, которому тяжело двигаться. Татьяна снова чуть улыбнулась — на этот раз не светло, а сочувственно, будто хотела сказать: «Я всё понимаю. И я не против вас, так вышло!»
Физики принялись ждать. Синеоков взял со стойки случайный листок в клетку, достал ручку и быстро набросал на нём уравнение, добавив к нему несколько символов из их «секретного» языка. Этим он продолжал спор, начатый ещё в ресторане, — не ради победы, а ради поиска истины, которую оба искали, как альпинисты ищут тропу в тумане. Воронин взял листок, вгляделся в него и задумался, сдвинув брови, будто перед ним была не бумага, а скопление звёздного вещества — что, возможно, и было на самом деле, только в виде формул.
В вестибюле трещала радиоточка, транслируя концерт барда Высокого. Голос певца, хрипловатый и искренний, пробивался сквозь помехи, чтобы донести до людей самое главное: пока бьётся сердце, надо любить что есть сил. Синеоков, погружённый в свои мысли, машинально стал подпевать, сначала тихо, потом увереннее: музыка помогала ему собрать разбегающиеся мысли. Воронин, сам того не замечая, подхватил мелодию тихим, но твёрдым голосом. Соколовская, наблюдая за ними, широко улыбнулась — её улыбка вышла настолько светлой, будто в ней отразился весь свет, что есть в мире. Она присоединилась к куплету, и голос её, чистый и звонкий, лёг поверх мужских голосов, как луч солнца ложится поверх серого асфальта, превращая его в золотую дорожку.
Оказалось, что у всех троих прекрасные голоса, а главное — общий вкус к поэзии и музыке. В тот момент, когда они пели, стены общежития словно стали тоньше, запах краски и плесени отступил, а вместо него в воздухе разлилось что то тёплое, живое, настоящее. Когда они закончили, в воздухе повисла короткая пауза, наполненная не напряжением, а чем то вроде тихого согласия.
Общество Соколовской объединило мужчин: всегда жёсткие, привыкшие держать мир на расстоянии, они незаметно размягчились. Безразличные глаза стали добрее — в них проступило что то давно забытое, чистосердечное.
До этого момента Воронин и Синеоков лишь холодно посматривали на Соколовскую, старательно держа дистанцию — словно между ними и ею существовала незримая черта, которую не полагалось пересекать. Так всегда бывает поначалу: местные невольно возводят невидимые стены, а приезжие стараются не нарушать чужих границ, будто боятся ненароком задеть что то хрупкое.
Но теперь её голос стёр эту границу — тихо, незаметно, без усилий, словно ветер сдувает лёгкую пыль с дороги. В этом внезапном единении мужчины почувствовали не столько привычную симпатию, рождающуюся между мужчиной и женщиной, сколько редкое, почти забытое желание просто быть рядом. Им хотелось дышать тем же воздухом, что и она, ловить каждый оттенок её ровного голоса, в котором не было ни напора, ни кокетства — только спокойная женская нежность, пробуждавшая в них тёплую, искреннюю приязнь. В Татьяне было что то целительное — будто рядом с ней даже воздух становился чище, а мысли — яснее.
Тут вернулась Тамара Петровна с ключами от двух «гостинок» на первом этаже. Она несла их на старом металлическом кольце, которое позвякивало при каждом шаге, подчёркивая всю серьёзность момента: ключи были не просто кусочками железа, а пропуском в новую жизнь, пусть и в скромные её пределы. Одну связку она вручила Соколовской, вторую — Уголькову, сухо предупредив о необходимости строго соблюдать порядок и все местные правила: не шуметь после двадцати трёх, не готовить на электроплитках в комнатах, не принимать гостей без отметки в журнале у вахтёра.
Соколовская поблагодарила её не формально, а искренне, и в этой благодарности проявился её оптимизм — не наивный, а деятельный, свойственный тем, кто верит: если начать с малого, можно построить нормальные отношения.
Физики двинулись по длинному коридору, где линолеум местами пузырился от сырости, а стены хранили следы множества переездов: едва заметные светлые прямоугольники там, где раньше висели фотографии, и царапины от тяжёлых шкафов, которые таскали по ночам, чтобы успеть до начала рабочей смены.
За закрытыми дверями слышался шум, звон посуды, обрывки разговоров — жизнь в общежитии кипела, и в этом шуме было что то ободряющее: никто не был здесь одиноким по настоящему, все были частью одной большой, пусть и не всегда удобной, общности. Пахло жареной картошкой, крепким чаем и немного керосином, который кто то из жильцов, видимо, хранил для хозяйственных нужд. Этот запах смешивался с запахом масляной краски и создавал тот самый, ни с чем не сравнимый аромат эгалитаристского общежития для молодых тружеников.
Соколовскую и Уголькова, к их удовольствию, поселили рядом. Татьяна зашла в свою комнату вместе с Ворониным и Синеоковым; Угольков отправился к себе в одиночестве, сжимая в руке свою связку ключей, как талисман, способный защитить его от всех невзгод.
Комната встретила Татьяну ободранными обоями, на которых ещё угадывались остатки узорного рисунка, лампочкой без абажура под потолком, отбрасывавшей резкий свет, и полом, который, казалось, не мыли с момента покраски — а точнее, никогда. Из мебели здесь стояли только тахта, несколько кособоких стульев и шаткий стол, одна ножка которого была подогнана чем то вроде клина из фанеры.
— Хорошо ещё, что тахта выглядит относительно свежей! — хотя это было неправдой, сказала Соколовская упавшим голосом, стараясь не выдать, как сильно она разочарована. Но уже через мгновение Татьяна расправила плечи и добавила чуть громче, убеждая не только мужчин, но и саму себя: — Ничего, это ведь только начало. Главное, что крыша над головой есть, а остальное образуется.
— Не расстраивайся! В нашем институте научным работникам ордер на квартиру через полгода дают! Как станет «гостинка» твоей, ремонт сделаешь, мебель купишь, — успокаивающим тоном произнёс Синеоков. В его голосе звучала не попытка подбодрить, а вера в справедливость системы, которая, по его убеждению, обязательно вознаградит тех, кто трудится честно и увлечённо.
— Да! — подтвердил Воронин, складывая чемоданы Татьяны на один из стульев так бережно, словно они были особо ценным грузом. — Причём потом наше руководство может выделить вам квартиры улучшенной планировки! Такие больше нигде не найдёшь: потолки высокие, комнаты просторные, кухня отдельная. Это особая льгота для сотрудников института — за вклад в науку.
— Знаю, мне в Старосибирске говорили об этом! Именно поэтому я согласилась оставить родной город и приехать сюда! — сказала Татьяна, и в её словах слышалась не только логика, но и мечта: она представляла, как однажды откроет дверь в свою собственную большую квартиру, где всё будет устроено по её вкусу, где можно будет принимать друзей, ставить книги на полки и не думать о том, что за стеной кто то громко спорит или гремит кастрюлями.
— Ну, так мы пойдём? — спросил Дмитрий, хотя расстаться с Соколовской им обоим явно не хотелось.
— Одну секундочку, я санузел проверю. А вдруг нужна «мужская рука»? — сказала Татьяна и открыла скрипучую дверь в «удобства». Петли протяжно застонали, будто не хотели выпускать её в холодное помещение.
— Да ведь здесь ничего не работает! Да и, кажется, воды нет! — потерянным голосом через минуту сказала она, выходя из санкабины. Её плечи чуть опустились, но тут же снова расправились: Татьяна не принадлежала к тем, кто долго предаётся унынию.
Тут в комнату Татьяны вошёл огорчённый Александр и каким то слезливым голоском сказал, что у него с водой абсолютно такая же ситуация: кран не поддаётся, труба гудит, а из слива тянет затхлым запахом. Воронин и Синеоков прошлись взглядами по водопроводным трубам, а затем кратко переговорили.
— Ничего страшного, тут работы на пятнадцать минут, и у вас обоих будет вода. Это не авария, а обычная халатность. Мы это быстро исправим. Но прямо сейчас мы помочь не можем. Мне нужно съездить в гараж за инструментом, — сказал Воронин.
— И мне. У меня в гараже где то лежал на полке новый кран! — сказал Синеоков.
— Вы точно сегодня сделаете воду? Может быть, нам сантехника позвать? — улыбаясь мужчинам как можно обаятельнее, спросила Соколовская.
— Сантехника в нашем городке, как и такси, не дождёшься. Ничего, сделаем! — сказал Синеоков, вместе с Ворониным улыбаясь Соколовской, словно они опять отчаянно молоды и флиртуют со сверстницей. Хотя разница в возрасте с Соколовской у них была больше десяти лет, в эту минуту возраст отчего то стёрся, сделав их равными.
— Нам только нужно сначала вернуться в Дом культуры. Забрать наших жён и отвезти их домой. А то дождь сильный! Жёны будут недовольны, что мы их бросили одних в такую погоду, — сказал Воронин. Тут же за окном громыхнул гром, и ветер усилился, кидая капли в стекло так, что они стекали по нему длинными дрожащими дорожками, похожими на слёзы.
— Тогда и я с вами доеду до Дома культуры! — сказала Соколовская, доставая из своих вещей зонтик, который был чуть потёрт по краям, но всё ещё надёжен и крепок. — Я видела там ночной продуктовый магазин — куплю еды на утро. А затем сама вернусь в общежитие! Я ведь уже дорогу знаю, не боюсь потеряться. В конце концов, мы же физики: если заблужусь, рассчитаю кратчайший путь по ориентирам! — добавила она с весёлой ноткой, и эта шутка, простая и домашняя, всем понравилась.
Оставив Александра «беречь личное имущество и обустраиваться на новом месте», Татьяна, Сергей и Дмитрий покинули общежитие.