Гротвинский эксперимент. Глава 7

ГЛАВА 7
Владимир Лушин вышел из кафе Дома культуры, прошёл на стоянку и уселся в закреплённую за ним служебную «Болгу». На так называемые «дни рождения» он не тратил много казённых денег, проводил их быстро, «для галочки». Поэтому, как только основные лица, представляющие для него интерес, — Светлов, Воронин и вновь прибывшие физики, — ушли, Владимир тихо свернул «мероприятие». Оставшимся сотрудникам он коротко кивнул, положил на стол несколько купюр, покрывающих застолье, и вышел, не оглядываясь. Ему ещё предстояло писать по этому «мероприятию» отчёт, из;за чего он опять мог прийти домой ближе к полуночи. Жена давно привыкла к его поздним возвращениям и перестала спрашивать, где он и почему, но он всё равно не хотел её огорчать.

Лушин прогревал двигатель машины, когда в дверцу со стороны пассажира ему постучали. Владимир повернул голову и увидел Соколовскую с полной сумкой. Женщина просилась к нему в машину.

В первое мгновение Лушин не поверил своим глазам: Татьяна стояла под дождём, мокрые пряди светлых волос прилипли к вискам, но лицо её сияло такой открытой, такой безоружной радостью, будто не было на свете ни этого холодного ливня, ни уже позднего часа. Лушин почувствовал, как в нём шевельнулось что;то непривычное, чему он не мог подобрать названия: не симпатия, не интерес, а скорее ощущение, что в его всегда затемнённом, настороженном мире вдруг кто;то зажёг свечу. Он сам не заметил, как улыбнулся — не служебной, дежурной улыбкой, а обычной, от которой уголки губ поднимаются сами, без приказа.

Лушин сделал приглашающий жест. Татьяна свернула зонтик и вместе с капельками дождя проникла в салон. Внутрь «Болги» вместе с ней ворвался запах мокрой одежды, свежего хлеба и чего;то цветочного, лёгкого — может быть, шампуня, а может быть, просто её волос. Лушин невольно потянул воздух носом и тут же отвёл взгляд, будто поймал себя на чём;то неподобающем.

— Ты как здесь? — удивлённо спросил Лушин. — Вас же вроде Синеоков и Воронин в общежитие отвезли? Я их уже видел, они жён домой забирали.

— Они их отвезут и сейчас ко мне приедут, кран чинить! — весело смеясь, сказала Соколовская. — А я вместе с ними вернулась, в магазин! Вот! — Татьяна показала глазами на наполненную доверху хозяйственную сумку, которую поставила в ногах. В её голосе звенела та бесхитростная радость, которая была Лушину совершенно не свойственна и оттого особенно его трогала: он привык иметь дело с людьми, которые смеялись намеренно, к месту и с расчётом, а Татьяна смеялась просто потому, что ей было хорошо.

Лушин опустил взгляд и увидел пару бутылок коньяка, несколько банок рыбных консервов и головку дорогого импортного сыра. Продукты лежали в сумке вперемешку с буханкой хлеба, пучком зелёного лука и пакетом молока — и в этом сочетании дорогого и простого была вся Соколовская: умела и шиковать, и по;человечески позаботиться о завтрашнем утре.

— Однако! — удивился Лушин. — У нас не бедный городок, но даже наши люди, с их зарплатой, обычно такие продукты не берут! Коньяк армянский, сыр импортный… Не каждый месяц такое увидишь.

— Да и я, в общем;то, такой сыр только раз в жизни пробовала! Но тут удивительный случай — я в ваших игровых автоматах «джекпот» сорвала! Мне Костя, «смотрящий», только что такую премиальную сумму выдал! Я до сих пор в шоке. Я столько денег «за раз» никогда не держала. Ну и подумала: завтра выйду на работу, проставлюсь на новом месте. Задобрю, так сказать, коллектив. Вот, это вам! — сказала Соколовская и протянула Лушину бутылку коньяка. Она протягивала её так, будто дарила не спиртное, а частичку своей удачи, и в этом жесте было столько простодушного великодушия, что Лушин на мгновение забыл, кто он и зачем здесь сидит.

Владимир хотел отказаться — профессиональная привычка не принимать подарков от лиц, за которыми ведётся наблюдение, сработала мгновенно. Но потом посмотрел в глаза Татьяне: они были ясные, голубые, без единой тени лукавства, и в них светилось то редкое для его мира свойство — искренность человека, который делает добро не из расчёта, а потому что иначе не умеет. И Лушин, к собственному удивлению, взял бутылку, решив не обижать девушку. При этом он почувствовал ту же непонятную радость, что и при встрече с ней ранее: рядом с Татьяной мир становился проще и светлее, и тени, которые он привык замечать в каждом углу, отступали.

Однако информация о крупном выигрыше Татьяны заставила его задуматься. Лушин сидел в тёплом салоне «Болги», слушал ровный гул прогретого двигателя и машинально постукивал пальцами по рулю, а в голове уже выстраивалась цепочка: Татьяна — новенькая, в городке первый день, ещё ни на одном рабочем месте не успела отметиться, ни с кем из горожан близко не сошлась. И вдруг — «джекпот». Не через неделю, не через месяц, а в первый же вечер. Совпадение? Чекист не верил в совпадения и удачу: за многие годы службы он навидался таких «случайностей», и за каждой из них стоял чей;то расчёт.

Выигрыш определённо подстроен Костей. Только вот с какой целью? Придумать «удачу» для новенькой — значит привязать её к себе, «создать прецедент», как говорилось в одном старом учебнике по психологии влияния, который Лушин когда;то изучал в школе госбезопасности. Или, может быть, Костя хотел через Татьяну выйти на Воронина и Синеокова? Или на кого;то повыше? Вопросов было больше, чем ответов, и это Лушину категорически не нравилось: он привык работать с фактами, а не с догадками.

Лушин никак не мог определиться, что ему делать с Допом. Проблема эта висела на нём уже не первый месяц, а после сегодняшнего вечера стала острее, как будто кто;то повернул рубильник и добавил напряжения.

С одной стороны, как уголовный элемент, на ровном месте строящий из себя «авторитета» в содержащемся в «стерильной чистоте» городке, «смотрящий» здесь выглядел явно лишним. Гротвино строился как образцовое поселение научной интеллигенции, где порядок был не привилегией, а условием существования: здесь не должно было быть ни воровства, ни блатных понятий, ни «смотрящих» с золотыми цепями. Городок возводили по специальному постановлению ЦКЭП, и каждый кирпич, каждый метр асфальта, каждый фонарный столб были пропитаны смыслом: здесь должна была родиться новая наука, и для этого нужна была новая среда — чистая, дисциплинированная, свободная от той гнили, которая разъедала большие города.

Лушин помнил, как сам, молодым лейтенантом, читал в проектной документации фразу о «формировании социально;бытовой среды, исключающей негативные влияния». Тогда он усмехнулся: звучало красиво, но наивно. Теперь, прожив в Гротвино столько лет, он уже не усмехался: он видел, как эта среда действительно работала. И то, что Костя, пусть и местный, пусть и родившийся здесь, потянул сюда чуждую, грязную эстетику, оскорбляло Лушина не только как чекиста, но и как человека, который, при всех своих профессиональных цинизмах, продолжал верить в идею города;лаборатории, где умные люди делают великое дело в чистой среде. Это была, пожалуй, единственная идея, ради которой он ещё готов был не спать ночами.

С другой стороны, Костя ничего противозаконного не делал, вёл предпринимательскую деятельность и даже косвенно приносил пользу, поскольку наблюдение за ним позволяло отслеживать мелкокриминальную среду в Гротвино, а также редкие визиты «непрошеных гостей». Лушин не раз замечал: стоит в городке появиться чужаку с сомнительной репутацией, как он непременно тянется к Косте — то за советом, то за «крышей», то просто чтобы отметиться. И каждый такой визит ложился в папку на столе Лушина, аккуратно подколотый, с датой, временем и краткой характеристикой.

Костя работал как фильтр: через него проходили все, кто имел хоть какое;то отношение к теневой стороне жизни городка, и Лушину не нужно было рыскать по подворотням — достаточно было следить за одним человеком. Своеобразный живой маяк: пока Костя на свободе и чувствует себя в безопасности, к нему тянутся те, кто интересует Лушина по;настоящему. Убрать Допа — значит отрезать этот канал информации и остаться слепым, а слепой чекист хуже, чем никакого: он начинает видеть угрозы там, где их нет, и пропускать те, что прямо перед носом.

Вот только появление у Кости игровых автоматов сигнализировало о том, что к городку проявили интерес люди довольно могущественные. Игровые автоматы в закрытом научном городке — это не чья;то частная инициатива. Чтобы поставить их, нужна лицензия, нужна техническая сертификация. Всё это — бумаги, а бумаги не подписываются сами по себе: за каждой подписью стоит кто;то, кто рискует своим местом. Сами по себе автоматы — не просто развлечение, а узелок на верёвочке, за которую кто;то тянул, и Лушину пока не было видно, кто держит другой конец.

Владимир перебирал в уме возможные варианты, не находил ответа, но понимал, что очень скоро ему всё равно придётся что;то решать по Допу, выяснять его связи и намерения покровителей.

Пребывая в своих мыслях, Лушин не сразу понял, что ещё от него хочет Соколовская. А она, чуть подавшись вперёд, настойчиво протягивала ему мятый листок, намекая, что это не обрывок бумаги, а что;то важное. Владимир смотрел на её руку — тонкую, изящную, с чуть покрасневшими от холодной воды пальцами — и снова почувствовал ту же непонятную лёгкость, будто рядом с этой женщиной он мог позволить себе быть не только чекистом, но и просто человеком, которому доверяют. Это было странно и отчасти опасно: в его профессии доверие — товар, который не раздают, а получают, и получают его не просто так, а через боль, страх и долгие ночные допросы. Но Татьяна не знала этого и, кажется, не хотела знать: она просто протягивала листок, и в её взгляде не было ни тени просьбы, ни тени принуждения — только спокойная решимость человека, который считает, что поступает правильно.

— Это что? — удивлённо спросил Лушин, принимая листок и вглядываясь в путаницу символов и цифр, похожих на шифр из засекреченного отчёта. Буквы и знаки были написаны торопливо, рукой учёного, привыкшего думать быстрее, чем писать: одни символы разбегались вверх, другие сжимались к строке, а в углу листка виднелась клякса — видимо, автор в порыве озарения ударил ручкой по бумаге.

— Синеоков и Воронин писали, — быстро проговорила Татьяна, словно оправдываясь за то, что лезет не в своё дело, но в то же время не желая отступать. — Замышляют нехилый эксперимент. Очень дорогой и, похоже, втайне от начальства. Докладываю, как есть! Объяснить, что тут написано?

Лушин поднял глаза от листка и посмотрел на Соколовскую. Она смотрела на него без тени хитрости, с той же прямой, открытой уверенностью, с какой, вероятно, защищала диплом: докладывала факты, не приукрашивая и не пряча. И в этот момент Лушин поймал себя на том, что рад — просто рад, без причины и без объяснения, — что она здесь, в его машине, мокрая, оживлённая, с сумкой продуктов и мятой бумажкой, и что мир благодаря ей кажется чуть менее мрачным, чем обычно. Он даже не пытался анализировать это чувство, потому что знал: анализ убьёт его, разложит на составные части и объяснит, и тогда от радости не останется ничего, кроме протокола. А протоколов у него и так хватало.