Остров с японским Солнцем и китайской Луной

В старом квартале Тайбэя, где современные небоскребы теснятся с потемневшими от времени кирпичными домами, Линь-сяньшэн сидел за маленьким столиком в чайной. Запах крепкого чая смешивался с ароматом цветущего жасмина, доносившимся из внутреннего дворика. Ему было за восемьдесят, и его морщинистое лицо было картой пережитых эпох, каждая из которых оставила свой неизгладимый след. Он наблюдал за молодыми официантами - их вежливые поклоны, аккуратные движения, почтительное обращение к старшим - и в их манерах ему мерещилось эхо далекого прошлого.
Линь-сяньшэн родился в 1930 году, когда Тайвань уже более тридцати лет был японской колонией, известной как Формоза. Он помнил себя маленьким мальчиком, прилежно выводящим иероглифы в японской школе, где строгие, но справедливые учителя прививали не только грамотность, но и дисциплину, порядок, уважение к старшим - те самые черты, которые он сегодня улавливал в тайваньской молодежи. Японский язык был для него родным, языком прогресса, на котором говорили врачи, инженеры, учителя. Япония превратила Тайвань из отсталого, неспокойного острова в стратегический плацдарм, сырьевую базу и рынок сбыта, одновременно внедрив современные административные системы, развитую инфраструктуру и передовое по тем временам образование западного образца.
В первые годы оккупации, когда его дед был еще молод, повсюду открывались школы японского языка для людей всех возрастов и уровней подготовки. Тайваньцы, особенно городские жители, быстро осваивали язык, видя в нем путь к лучшей жизни и возможностям. А в 1928 году был основан Императорский университет Тайхоку - ныне Национальный университет Тайваня, - который стал настоящим маяком японской культуры и кузницей кадров для колониальной администрации. Линь-сяньшэн гордился тем, что его старший брат учился там, мечтая о карьере инженера. Он помнил чистоту улиц, эффективность полиции, стремительное развитие сельского хозяйства, приведшее к процветанию. Тайваньцы жили под японским солнцем, и хотя они оставались тайваньцами, их мир был пронизан японским порядком и эстетикой.
1945 год принес перемены, сначала казавшиеся освобождением. Япония потерпела поражение, и на остров пришли другие китайцы - Гоминьдан под предводительством Чан Кайши. Но то, что последовало, было для многих тайваньцев болезненнее, чем полувековая «японизация». Линь-сяньшэн был уже подростком, когда японский язык был объявлен вне закона. Школы перешли на китайский мандарин, который был для большинства тайваньцев столь же чужим, как и японский. Книги и фильмы на японском запрещались, культурные связи обрывались, а все, что напоминало о японском прошлом, выкорчевывалось. Его брат, так и не доучившийся в Тайхоку, был вынужден учить новый язык, новую историю, новую идеологию.
Линь-сяньшэн до сих пор помнил боль и растерянность. Он, как и многие его сверстники, чувствовал себя оторванным от корней. Его язык, его культура, его воспоминания внезапно стали «неправильными», «враждебными». Эта принудительная «китаизация» была для многих гораздо травматичнее, чем колониальное правление, поскольку она отрицала их собственную, уже сформировавшуюся, самобытность.
Сегодня Линь-сяньшэн иногда говорит по-японски со старыми друзьями, когда они встречаются в парке или на рынке. Многие из его поколения, тихо, про себя, ностальгируют по порядку, по чистому японскому языку, по тем временам. И все же, японский дух не исчез бесследно. Он остался в привычках – в вежливости, в аккуратности, в особом внимании к деталям, в любви к качеству. Он проявляется в архитектуре старых районов, в железнодорожных системах, в эстетике некоторых традиционных ремесел. Японская культура продолжает оказывать влияние на жизнь современных тайваньцев, проявляясь в популярности японской кухни, музыки и аниме.
Парадокс заключается в том, что Япония, стремясь ассимилировать Тайвань, невольно заложила основы уникальной тайваньской идентичности. Идентичности, которая была не вполне китайской и не вполне японской, а чем-то новым, гибридным, выкованным в тигле истории. Эта самобытность проявилась особенно ярко, когда Гоминьдан пытался навязать свою версию китайской идентичности, игнорируя полувековой опыт острова.
Линь-сяньшэн задумчиво покачал головой. Он часто читал новости, и одна история особенно отзывалась в его сердце - ситуация в Украине. Запрет русского языка, украинизация – он видел в этом отголоски собственного прошлого. Боль, когда твой родной или привычный язык объявляется чужим, враждебным – это универсальное чувство. Боль народа, который привык говорить на одном языке, а его заставляют говорить на другом, отрицая тем самым часть его истории и самосознания.
Тайвань – это остров-память, остров-мост, где прошлое переплетается с настоящим, создавая уникальную, ни на что не похожую судьбу. Он был не просто кусочком земли. Он был живым свидетельством того, как история высекает нации, как языки и культуры оставляют неизгладимый след, формируя душу народа, который помнит себя, даже когда ему пытаются навязать другую идентичность. Линь-сяньшэн сделал глоток чая, и в его глазах отразились и японское Солнце, и китайская Луна – два светила, навсегда осветившие его остров.