Послесловие. Хороших людей много

Алисе стало плохо ночью. Сначала поднялась температура, потом начались рвота и понос, и к утру Настасья вызвала скорую. Через некоторое время она позвонила матери снова и сказала, что их везут не в больницу Южнобережска, а в соседний Беломысск: здесь мест нет.

Олёна выслушала, уточнила, куда именно их повезут, велела написать сразу, как только определят в палату, и только после этого стала собираться на работу. До больницы было больше двухсот километров. Зять находился в море, Настасья оставалась одна с больным ребёнком, но пока рядом хотя бы были врачи. За эту мысль Олёна и держалась.

К середине дня держаться за неё становилось всё труднее.

Работа шла плохо. На экране был открыт документ, сроки поджимали, Олёна читала написанное, исправляла несколько строк и снова смотрела на телефон. Настасья сообщила, что палата большая, детей много, врач не приходил. Алису тошнило после воды, потом она вообще перестала пить.

Мария какое-то время делала вид, что не замечает звонков, потом всё-таки сказала, что Олёне надо взять себя в руки, а не накручивать себя. Ребёнок уже в больнице, там знают, что делать.

Олёна не спорила.

Через некоторое время Мария вернулась с блистером таблеток. Она успела позвонить кому-то в местную больницу и найти успокоительное.

— Выпей. Тебе надо успокоиться и нормально работать.

Олёна покачала головой. Таблетки ей были не нужны. Успокоиться хотелось, но совсем не таким способом: нужно было оставаться с ясной головой.

Александр Владимирович заглянул в кабинет по какому-то своему делу и задержался почти сразу. Он несколько секунд посмотрел на Олёну, потом спросил, что произошло. Мария успела объяснить первой: внучка заболела, лежит в Беломысске, а Олёна с утра места себе не находит.

Александр Владимирович сел рядом, и Олёна коротко рассказала всё, что знала.

Он уточнил, какая больница, и достал телефон.

— Сейчас попробуем найти кого-нибудь там.

Сказано это было так буднично, словно знакомые в любом городе страны действительно были и надо только найти их контакт.

Мария недовольно заметила, что не надо раньше времени поднимать всех на уши, забрала оставшийся на столе блистер и ушла курить.

Александр Владимирович уже звонил.

Сначала одному человеку, потом другому. Где-то разговор начинался с обычного «Здорово, давно не звонил», но через несколько секунд голос менялся, и Александр Владимирович объяснял про маленькую девочку в Беломысске, про мать, которая там одна, про больницу, где к ребёнку не подошёл врач. Первый человек никого в Беломысске не знал, зато знал кого-то на Севере, кто раньше жил где-то рядом. Александр Владимирович записал номер и позвонил дальше.

Олёна слушала краем уха. Снова позвонила Настасья.

Сначала Олёна почти ничего не поняла. Настасья плакала так, что слова срывались и налезали друг на друга.

— Мам, делай что хочешь! Делай что-нибудь! Она умирает!

Внутри всё оборвалось, но позволить себе испугаться Олёна не могла. Потом. Сейчас за двести километров от неё была дочь, у которой на руках угасал ребёнок, и если они обе начнут паниковать, Алисе от этого легче не станет.

Потребовалось несколько минут, прежде чем Настасья смогла говорить связно.

Утром Алиса ещё плакала, просилась на руки, что-то говорила. Теперь лежала на кровати, отвернувшись к стене. Не спала, просто лежала. Не просила пить, не просила есть, почти не шевелилась и ни на что не реагировала так, как обычно реагировала Алиса, которую в здоровом состоянии невозможно было заставить спокойно посидеть даже пять минут.

Врач не приходил. Медсестра тоже.

В палате было двенадцать больных детей и их матери, одна кровать на мать с ребёнком, один туалет на всех. Горшков для малышей не дали, памперсов не было. Не было даже воды, которую можно было бы набрать в коридоре.

Олёна слушала и заставляла себя не представлять Алису лицом к стене.

— Настя, теперь сделай для меня несколько вещей. Сфотографируй палату, туалет, коридор, всё, что там есть и чего нет. Мне нужны фотографии.

Настасья всхлипнула.

— Мам...

— Я здесь. Ты не одна. Сейчас фотографируй и сразу присылай мне.

Когда разговор закончился, Александр Владимирович уже говорил с очередным человеком. Из нескольких обрывков Олёна поняла только, что Беломысска в этой цепочке пока нет, зато появился кто-то в Дагестане и ещё кто-то в Ростовской области.

Через несколько минут на телефон начали приходить фотографии. Олёна открыла первую, потом вторую. На третьей задержалась.

Теперь у неё были не только слова дочери.

Она нашла телефон горячей линии федерального Министерства здравоохранения. Там её выслушали, зарегистрировали обращение, уточнили данные ребёнка, название больницы и номер телефона Настасьи. Олёна отдельно сказала, что у неё есть фотографии палаты и условий, в которых находятся дети.

После этого обращение передали в краевое министерство здравоохранения.

Там пришлось ещё раз рассказать всё сначала: когда Алису привезли, сколько ей лет, сколько часов она не пьёт, когда в последний раз к детям кто-нибудь подходил. Олёна говорила спокойно, хотя спокойствия в ней давно не осталось. Сейчас оно было не состоянием, а необходимостью. Настасья могла плакать. Олёна должна была добиться помощи.

Когда попросили фотографии, она отправила их сразу.

Александр Владимирович тем временем продолжал звонить. Цепочка, протянувшаяся через несколько городов и людей, которые друг друга иногда даже лично не знали, наконец замкнулась на женщине, когда-то работавшей главным врачом той самой больницы в Беломысске. Ей хватило нескольких минут разговора. Она взяла данные Алисы и сказала, что сама свяжется с нынешним руководителем больницы.

Мария вернулась с перекура как раз тогда, когда Александр Владимирович убирал телефон и собирался уходить.

Услышав, что он намерен ехать в Беломысск, она сначала решила, что ослышалась, потом напомнила про рабочий день и наконец прямо запретила ему покидать службу.

Александр Владимирович посмотрел на неё и сказал, что эта работа не стоит жизни ребёнка. После этого добавил ещё несколько слов, уже совсем не служебных.

Олёна в их спор не вмешивалась. Ей было не до того.

Первой позвонила Настасья.

— Мам, к нам главврач пришёл.

Оказалось, что пришёл он не вообще в отделение, а прямо в их палату. Осмотрел Алису, несколько раз спросил, сколько она не пьёт и почему ей до сих пор не поставили капельницу, после чего распорядился немедленно перевести ребёнка этажом выше.

Настасья вцепилась в него прежде, чем он успел уйти.

Рядом лежала другая девочка. За долгие часы в общей палате матери уже успели узнать чужих детей почти так же хорошо, как своих, и Настасья видела, что та становится всё слабее.

— Посмотрите её тоже. Пожалуйста. Вы только посмотрите.

Главврач вернулся.

Девочку после осмотра увезли в реанимацию.

Алису с Настасьей начали переводить наверх. Там неожиданно обнаружился почти пустой этаж: чистые палаты, нормальные кровати, места для матерей, вода, оборудованная столовая. Четыре ребёнка вместо двенадцати в одной палате.

Алисе сразу поставили капельницу.

И только после этого больницу накрыла вторая волна.

Позвонили из краевого министерства.

Настасья потом рассказывала, что главврач, которому один за другим звонили разные люди, в какой-то момент не выдержал и сказал ей:

— Навели вы шороху, меня со всех сторон долбят.

Теперь суета началась уже не вокруг одной Алисы. В старую палату пришёл врач и осмотрел остальных детей. Появились медсёстры, санитарки, нянечки. Принесли горшки и полотенца, в коридоре установили кулер с водой, начали убирать палату и туалет.

Ещё утром всего этого как будто не существовало.

Олёна об этом пока почти ничего не знала. Она сидела с телефоном в руке и ждала следующего звонка Настасьи.

Александр Владимирович тоже не остановился. Главврач был найден, Алису наконец лечили, но оставалась совсем простая проблема: у Настасьи не было ни воды, ни нормальной еды, ни памперсов, ни части необходимых вещей, а доехать до неё быстро было некому.

И тогда в цепочке Александра Владимировича появился человек, который находился непосредственно в Беломысске. Даже не знакомый — знакомый чьего-то знакомого, до которого добрались через несколько звонков. Он работал водителем рейсового автобуса Беломысск — Каменноморск и в тот момент уже выезжал из города.

До конечной было больше ста километров, обычный рейс занимал около двух часов. Автобус шёл по расписанию, пассажиры сидели на своих местах, у каждого в Каменноморске были свои планы, пересадки, встречающие. Александр Владимирович всё равно спросил, нельзя ли как-нибудь передать в больницу воду, сухари, еду для Настасьи, памперсы и лекарства, которых там не оказалось. Деньги, конечно, сразу переведут.

Водитель выслушал и сказал, что уже вышел на маршрут.

Казалось, на этом всё.

Но через несколько минут он перезвонил. За это время успел остановить автобус и выйти к пассажирам. Рассказал, что в беломысской больнице лежит двухлетняя девочка, мать там одна, ребёнку плохо, а у них нет даже воды и памперсов. Объяснил и другое: если они сейчас развернутся, заедут в магазины и аптеку, потом в больницу, рейс задержится почти на два часа.

Пассажиры согласились.

Все.

Автобус вернулся в город. Люди вместе купили всё, о чём просил Александр Владимирович, добавили что-то от себя и поехали к больнице. Когда добрались, время приёма передач уже закончилось. После двух часов, которые десятки совершенно посторонних людей только что отдали чужому ребёнку, табличка с часами приёма никого особенно не впечатлила. Они добились, чтобы пакеты всё-таки передали в палату.

Передачу Настасье принесли уже тогда, когда Алиса лежала под капельницей. В пакетах оказалось больше, чем просили: несколько бутылок воды, еда, сухари, памперсы, лекарства, какие-то детские мелочи. Настасья пыталась выяснить, кого благодарить и куда переводить деньги, но получила ответ от Александра Владимировича, что денег с них не возьмут.

Олёна узнала об этом уже после очередного разговора с краевым министерством. Теперь ей звонили сами, иногда по два раза в день, спрашивали о состоянии Алисы, сообщали, что в больнице проведена проверка и порядок наведен. Позже даже предложили приехать и лично убедиться, что условия изменились. Олёна благодарила за информацию и каждый раз спрашивала прежде всего о том, что будет сделано, чтобы через неделю или месяц другая мать с больным ребёнком не оказалась в той же палате и не ждала помощи до тех пор, пока кто-нибудь не дозвонится до федерального министерства.

В тот день её занимало другое.

Через несколько часов после первой капельницы Настасья позвонила и сказала, что Алиса открыла глаза. Потом попросила пить. Чуть позже — есть.

Это ещё не означало, что всё закончилось. В больнице они провели почти две недели. Катетер оставался в маленькой руке десять дней, капельницы продолжались, Алиса сильно похудела и стала какой-то почти прозрачной. Но она снова разговаривала, требовала еду, возмущалась процедурами и постепенно возвращалась к той девочке, которую невозможно было заставить спокойно посидеть пять минут.

Олёна впервые позволила себе по-настоящему испугаться только тогда, когда непосредственная опасность миновала. До этого страх был роскошью, на которую не хватало времени.

Александр Владимирович несколько раз спрашивал, как Алиса, но разговоров о собственном участии избегал. На благодарность отмахнулся так, словно ничего особенного не сделал.

— Да ладно тебе. Нормальные люди помогли, и всё.

Олёна знала, что «и всё» включало десятки телефонных звонков, бывшего главврача, людей, которые передавали друг другу контакты, водителя междугороднего автобуса и пассажиров, согласившихся потерять почти два часа дороги ради девочки, имени которой утром никто из них не знал.

Через неделю Александр Владимирович сидел у неё в кабинете. Алиса всё ещё была в больнице, но уже шла на поправку, поэтому впервые можно было говорить о произошедшем без ощущения, что любой телефонный звонок способен вывернуть душу.

Мария зашла по какому-то рабочему вопросу, увидела Александра Владимировича и между делом спросила:

— Ну что там внучка?

— Лечат, — ответила Олёна.

Мария улыбнулась.

— Ну вот. Я же говорила, что всё обойдётся. А вы такой шум подняли, столько людей зря дёргали.

Александр Владимирович до этого сидел молча. Теперь повернулся к ней.

— Знаешь, Маш, вокруг очень много хороших людей.

Мария, кажется, решила, что на этом он закончит, но он продолжил всё тем же спокойным голосом:

— А ты сволочь конченая. Как и врач в той больнице.

На несколько секунд в кабинете стало совершенно тихо.

Мария вспыхнула, сказала, что вообще-то отвечает за работу подразделения, что есть дисциплина, обязанности и начальство, перед которым потом приходится объясняться. Напомнила, что ребёнок находился в больнице и всё в итоге действительно закончилось нормально. Александр Владимирович выслушал её, не перебивая, а когда она закончила, только пожал плечами.

Мария посмотрела на Олёну, явно ожидая хотя бы от неё поддержки.

— Ты-то понимаешь, о чём я говорю? Нельзя же из-за каждой проблемы ставить на уши полстраны.

Олёна понимала. Так же хорошо она понимала Александра Владимировича, для которого сама постановка вопроса была нелепой.

— Понимаю, — сказала она.

Мария немного расслабилась.

— Вот и я о том.

— Я понимаю, почему ты так поступала. Это не значит, что я считаю, что ты поступала правильно.

Мария снова напряглась.

— То есть ты тоже на его стороне?

Вот теперь Олёна улыбнулась.

— Маш, я не на его стороне и не на твоей. Мне вообще не обязательно выбирать сторону.

— Очень удобно.

— Возможно. Только я видела не всё, что происходило в той больнице, не знаю, что было бы, если бы мы ничего не сделали, и никогда этого уже не узнаю. Я знаю другое: когда Алисе стало плохо, одни люди решили, что это не их проблема, а другие помогали. Никто из них не был нам ничем обязан.

Мария хотела что-то сказать, но Олёна закончила:

— И я очень рада, что людей в тот день их оказалось больше.

Александр Владимирович усмехнулся.

— Вот. А я что говорил? Хороших людей много.

Мария покачала головой и вышла, прикрыв за собой дверь чуть сильнее, чем требовалось.

Александр Владимирович некоторое время смотрел ей вслед, потом повернулся к Олёне.

— Всё равно зря ты таблетки не выпила. Спокойнее бы была.

Олёна посмотрела на него. Он продержался секунды три и рассмеялся.

Через несколько дней Алису выписали из больницы.

Олёна ещё долго хранила в телефоне фотографии той палаты и номера телефонов министерства. Не потому, что хотела кому-то их показать, просто иногда ей хотелось напомнить себе, насколько по-разному люди могут увидеть одну и ту же беду.