Я и грязь никогда! А ты что, никогда?

Режиссерская версия сценария

Сценарий в одном действии. Экзистенциальная мистерия, сюрреалистический трагифарс.
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
• МАКСИМ (22) — студент Литинститута. Носитель абсолютного Логоса. Его внутренний мир стерилен.
• АРКАДИЙ ВЕРНЕРОВИЧ (45) — астролог-детерминист, друг Максима. Человек с лицом старой рептилии и руками пианиста.
• ЛИЛИТ (20) — муза энтропии. Девушка, которая не отбрасывает тени.
• ПРЕДСЕДАТЕЛЬ — верховный жрец Искусства. Лицо скрыто за золотым маскароном.
• ГОЛОС СУДЬИ — бестелесный гул из-под сводов.
• ТЕНИ ЗАЛА — безликие академики и звезды Голливуда.

ПРОЛОГ. ТЕКСТ НА ЧЕРНОМ ЭКРАНЕ
(Звук: тиканье карманных часов, которое постепенно сливается со стуком метронома, а затем — с пульсацией гигантского сердца.)
ЧИСТОТА — это не отсутствие грязи. ЧИСТОТА — это акт высшей агрессии против самой материи бытия. Там, где кончается пошлость, начинается подлинный ужас Абсолюта.
ИНТ. КОМНАТА МАКСИМА — НОЧЬ
Комната сужена до размеров черепной коробки. Стены пульсируют обоями цвета венозной крови. На столе — беспорядок гения: тома Достоевского залиты остывшим чаем, рядом лежат астрономические эфемериды 1937 года.
Максим сидит на табурете посреди комнаты. Он держит у уха тяжелую черную трубку дискового телефона. Провод змеится по полу, как виселичная веревка.
На другом конце провода — АРКАДИЙ ВЕРНЕРОВИЧ. Мы слышим только голос Максима, но видим его лицо: кожа натянута на скулы так, что кажется фарфоровой.
АРКАДИЙ ВЕРНЕРОВИЧ (ВПЗ) (Голос звучит сразу отовсюду — из розетки, из трещины на потолке, из-за пазухи Максима. Бархатный, гипнотический тембр) …Ты говоришь о трансцендентном, мальчик. О прорыве сквозь мембрану обыденности. Но ты никогда не нарушал гравитацию чужого тела? Скажи мне, Максим. Ты когда-нибудь запускал свою пятерню под юбку незнакомке во мраке публичного кинозала?
Максим опускает руку с трубкой. Она висит на шнуре, медленно вращаясь.
Взгляд Максима стекленеет. Это не шок. Это онтологический коллапс. Слышно, как в его голове трескается невидимая скорлупа.
Он встает. Подходит к столу. Берет перьевую ручку. Обмакивает ее в банку с густыми, почти чернильными слезами. Поворачивается к идеально белой стене.
Его рука начинает двигаться. Не писать — высекать руны прямо на штукатурке.
Буквы вспыхивают фосфорным светом: «Я И ГРЯЗЬ — НИКОГДА!»
Стена покрывается инеем. Комната мгновенно промерзает. Дыхание Максима превращается в ледяной пар.
МАКСИМ (Шепотом, который перекрывает рев арктической бури за окном) Это не манифест. Это гильотина для семантики. Жанр «Хокку-Тубокку». Аннигиляция плотского глагола. Я вырезал себя из мяса истории.
Где-то вдали обрушивается Эйфелева башня.

ИНТ. СТОКГОЛЬМ. КОНЦЕРТНЫЙ ЗАЛ — БЕЛЫЙ ДЕНЬ
Абсолютная белизна. Нет теней. Академики стоят, словно восковые фигуры музея мадам Тюссо. Их лица закрыты серебряными масками.
На сцену выходит ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. В руках он несет не медаль. Он несет вакуумную колбу, внутри которой бьется вырванное человеческое сердце, источающее холодный синий свет.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ (Голос искажен вокодером, звучит как глас Божий через сломанный радиоприемник) Академия мертвых языков объявляет номинанта. За отказ от прикосновения. За хирургическую точность отказа. За одну строку, остановившую энтропию Вселенной… Нобелевская премия присуждается пустоте вокруг имени Максим!
Луч прожектора выхватывает Максима. Он стоит на сцене абсолютно голый, но зрители видят на нем безупречный фрак.
Зал взрывается звуком падающей авиабомбы. Овации оглушают.

ИНТ. ТЕАТР «ДОЛБИ» — КРОВАВАЯ НОЧЬ
Красная дорожка здесь сделана из бархата артериальной крови.
Тот же ПРЕДСЕДАТЕЛЬ, теперь в золотом смокинге, поднимает статуэтку «Оскара». У статуэтки вместо меча — скальпель.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ За лучшую симуляцию первородного греха! За флирт, ставший формой экзорцизма! За роль человека, засунувшего руку под юбку идеи! «Оскар» получает…
Из оркестровой ямы внезапно вырастает АРКАДИЙ ВЕРНЕРОВИЧ. Он взбирается на сцену, опираясь на хвосты сброшенных зрителями боа.
АРКАДИЙ ВЕРНЕРОВИЧ (В микрофон, сладострастно) Это я рассчитал асцендент! Это мой гороскоп заставил синапсы этого мальчика замкнуть на чужой подвязке! Без моей ретроградной Венеры он бы так и остался девственником духа!
Председатель протягивает вторую статуэтку Аркадию. Тот целует основание «Оскара», оставляя на золоте отпечаток помады.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ Лучший оригинальный грех года!
Зал рычит. Камеры сходят с ума.

ИНТ. ЗАЛ СУДА — СУМЕРКИ
Судья отсутствует. Вместо него на троне сидит огромная механическая птица-секретарь. Она методично долбит клювом по бронзовому гонгу.
Перед ней — Максим. Рядом АДВОКАТ — человек, состоящий исключительно из дипломов в рамочках.
ПТИЦА-СЕКРЕТАРЬ (Скрежещущий синтезированный голос) Статья сто тридцать четвертая УК РФ. Посягательство на неприкосновенность кинематографического пространства. Подсудимый, ваше последнее слово перед растворением в лагерной пыли?
АДВОКАТ (Бросает на стол стопку бумаг высотой в метр) Ваша честь! Взгляните на экспертизу Сорбонны! Прочитайте открытое письмо Феллини! Мой подзащитный уже канонизирован Ватиканом за чистоту помыслов и награжден Конгрессом США за вклад в развитие тактильного саспенса! Вы судите икону! Реликвию! Золотой фонд человечества!
Птица-секретарь замирает. Ее стеклянный глаз фокусируется на Максиме. Механизм внутри нее перегревается от когнитивного диссонанса. Из ушей идет дым.
ПТИЦА-СЕКРЕТАРЬ Если закон противоречит эстетике… Если преступление сертифицировано Американской киноакадемией…
Птица поворачивает голову на 360 градусов.
ПТИЦА-СЕКРЕТАРЬ Дело передается Богу. Как произведение искусства. Ждем режиссерскую версию Судного дня.

ИНТ. КИНОТЕАТР «ПОБЕДА» — ПОЛУНОЧЬ
Советский кинотеатр. Запах пыли, карамели «Дюшес» и вселенской тоски. Потолок украшен гипсовой лепниной в виде звезд.
Максим и ЛИЛИТ сидят в последнем ряду. На экране — трофейный фильм нуар. Хамфри Богарт хрипло целует героиню.
Максим смотрит на профиль Лилит. Ее волосы кажутся клубком черных медуз.
Он делает глубокий вдох. Делает то, чего требует от него весь мировой синопсис. Медленно, дрожащей рукой, тянется к ее колену, скользит выше, под кромку платья.
Лилит не отрывает взгляда от экрана. Она перехватывает его запястье. Хват стальной.
Но она не отталкивает его. Она ведет его руку дальше. Через бедро. Через талию. Прямо ему за воротник рубашки. Прижимает его собственную ладонь к его собственному сердцу.
ЛИЛИТ (Не шевеля губами) Зачем тебе моя грязь, Архитектор Чистоты? Там нет ничего, кроме биологии. Ты хочешь ощупать свой собственный страх смерти чужими чулками? Скучно.
Она отпускает его руку.
Затем поворачивается к нему. В полумраке ее глаза кажутся двумя открытыми порталами в бездну.
ЛИЛИТ Давай лучше убьем фабулу. Надуй щеки. Так сильно, чтобы твои идеалы лопнули.
Максим смотрит на нее секунду. В его взгляде происходит тектонический сдвиг. Достоевский стреляется в затылок Ницше.
Он набирает в легкие столько воздуха, что его грудная клетка расширяется неестественно, грозя разорвать ребра. Щеки раздуваются, превращая лицо в трагическую луну. Вены на шее синеют.
Лилит делает то же самое. Они сидят, два надутых шара, глядя глаза в глаза.
Они начинают давиться беззвучным смехом. Воздух шипит, выходя сквозь сжатые губы.
Их лица багровеют. Это агония. Агония смыслов.
На огромном полотне экрана Хамфри Богарт нажимает на курок. Звук выстрела синхронизируется с моментом, когда Максим и Лилит одновременно выпускают воздух.
Происходит микровзрыв. Вспышка сверхновой.
Экран кинотеатра ослепительно вспыхивает белым. Настолько ярким, что выжигает сетчатку. Белее белого. Идеальная, математическая чистота вакуума.
Белый шум заполняет все частоты.
ЗАТЕМНЕНИЕ.
ТИТРЫ. Наплывают медленно, черные буквы на белом фоне.
(Звук титров: звук падения единственной капли воды в пустой бетонный колодец).
ЭПИЛОГ. ТЕКСТ НА ЭКРАНЕ
Фильм получил Гран-при Каннского фестиваля («Золотая пальмовая ветвь» была переплавлена организаторами в чистый лист бумаги). Картина запрещена к показу в 14 странах за пропаганду избыточной духовности. Студенты ВГИКа выходят из аудиторий в слезах. Шедевр признан опасным для психики масс. Критики называют сценарий «Библией нового постбытийного кино».
НАДПИСЬ: КОНЕЦ. (Хотя конца не существует, ибо идеальный логос бесконечен).
(c) Юрий Тубольцев