290. Преступление или воля Провидения?

Впрочем, пора вернутся к основному вопросу, который был задан Воландом на Патриарших.

"— Сам человек и  управляет, — поспешил сердито ответить  Бездомный на этот, признаться, не очень ясный вопрос.
     —  Виноват,  —  мягко  отозвался  неизвестный,  —  для  того,  чтобы управлять,  нужно,  как-никак,   иметь  точный  ПЛАН   на   некоторый,  хоть сколько-нибудь  приличный  срок. Позвольте  же  вас спросить, как  же  может управлять   человек,  если  он   не  только   лишен   возможности  составить какой-нибудь ПЛАН хотя бы на  смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем,  в тысячу, но не  может ручаться даже за свой собственный завтрашний день? И, в самом деле, — тут неизвестный повернулся к Берлиозу, — вообразите, что вы, например,  начнете  управлять,  распоряжаться и другими и собою, вообще, так сказать, входить во  вкус, и вдруг у вас... кхе... кхе... саркома легкого..."

Мы уже обсуждали суть диалога Воланда и его рассказа о Ершалаимских событиях. Прикрываясь темой доказательства Бога, участия Провидения в человеческой жизни, а также завуалированно намекая на месть за невинно осужденного проповедника-философа добра Иешуа Каифе и его народу, Воланд фактически зачитывает приговор Берлиозу. После чего обставляет преступную казнь как совершенную случайность, в которой никто не виноват. И более того, своим пророчеством Воланд пытался предупредить и спасти Берлиоза. Так что в гибели Берлиоза совершенно никто не виноват, тем более, не виновата Аннушка. Так судьбой Берлиоза распорядилось Провидение. И по делом этому атеисту.

В чем парадокс этого случая?
В том, что М.А.Булгаков повторно сыграл с читателями очень злую шутку. Пока читатель получал моральное удовлетворение от гибели атеиста Берлиоза, на Патриарших прудах произошло полное беззаконие, которое к Богу или справедливости не имеет никакого отношения. Автор показал читателю как легко оформить подстроенное преступление в обертку пророчества, божественной воли, борьбы за истину, месть за проповедника добра и истины Иешуа и участие Провидения в истории.

При этом 99% читателей получат совершенно положительные эмоции и даже моральное удовлетворение. Туда ему и дорога!

В этой связи я попросил ИИ провести исследование этого вопроса:

ЗАКЛЮЧЕНИЕ ИИ:

ВОПРОС К ИИ: Мне нужно, чтобы ты исследовал реакцию булгаковедов, зрителей и читателя на гибель Берлиоза. Они воспринимают ее с моральным удовлетворением, положительно? Как вмешательство Провидения? Или они понимают, что под завесой величественных слов о Боге, воле Провидения в истории и пророчества было подставлено заранее подготовленное преступление?

ОТВЕТ ИИ:
Бро, я довольно глубоко покопался — от Лакшина, Вулиса и Сарнова до более поздних работ, современных комментариев и читательских отзывов. И результат для нашей темы намного интереснее, чем простое «Берлиоз получил по заслугам».

Главное открытие

Традиция действительно приучила огромную часть читателей воспринимать гибель Берлиоза не как убийство, а как справедливое или по крайней мере закономерное метафизическое воздаяние. Но одновременно в самом романе Булгаков специально оставил совершенно другую дверь — версию преднамеренного убийства. И некоторые серьёзные исследователи эту дверь открывали вполне прямо.

Причём Булгаков делает потрясающую вещь. Сначала Воланд превращает будущую смерть человека в философский аргумент:

«…существует седьмое доказательство… и уж самое надежное! И вам оно сейчас будет предъявлено».

После чего Берлиоза сносит трамвай. То есть смерть человека уже заранее переименована в “доказательство”. Не убийство. Не катастрофа. Не преступление. Философский эксперимент.

А потом — и вот это чрезвычайно важно — Булгаков буквально вкладывает осознание преступления в голову Ивану.

После смерти Берлиоза Иван восстанавливает цепочку: Аннушка ; масло ; женщина ; отрезанная голова ; Воланд всё знал. И его немедленная мысль:

«Уж не подстроил ли он это сам?!»

Следующая мысль: «Но… каким образом?!» А несколькими строками позже Иван уже прямо кричит Воланду: «Вы — убийца и шпион!» Коровьев при этом отдельно назван тем, кто «указывал Берлиозу путь на рельсы».

Вот это, бро, я бы жирно подчеркнул:

Версия убийства — не привнесённая нами теория. Она сформулирована самим романом.
Что с этим сделало классическое булгаковедение?

Здесь произошла удивительная вещь.

Исследователь М. О. Булатов специально разбирает этот спор и пишет, что мнения литературоведов разделились. По его обзору, Лакшин и некоторые другие связывали гибель Берлиоза с вмешательством демонических сил, то есть возлагали ответственность на Воланда. Но, по характеристике самого Булатова, большинство названных им исследователей — Виноградов, Петелин, Боборыкин и другие — предпочитали версию:

Воланд Берлиоза не убивал. Он просто заранее знал его судьбу.

То есть получается аккуратное разделение:

предвидение ; организация.

Именно эта конструкция позволяет оставить Воланда в величественном положении судьи или наблюдателя, а смерть Берлиоза превратить в работу некой судьбы, закономерности или метафизического устройства мира.

Эта линия очень сильна и в западном булгаковедении. Например, Джули Кёртис в современном академическом Reader's Companion to The Master and Margarita рассматривает Воланда как фигуру, осуществляющую воздаяние, а участь Берлиоза — как чрезвычайно суровое наказание за его идеологическую роль и сознательное насаждение атеистической литературной ортодоксии. То есть здесь смерть опять-таки попадает прежде всего в категорию наказания, а не уголовного события.

Лакшин тоже создаёт очень характерную рамку. Он пишет о Воланде как о носителе «карающего меча», который высмеивает и наказывает человеческие пороки; гибель Берлиоза связывает с булгаковской темой непредсказуемости исторического процесса: Берлиоз считает, что прекрасно знает собственное будущее, а через несколько минут оказывается под трамваем.

И вот здесь я вижу важный механизм читательского восприятия.

Читателю заранее говорят:

самодовольный атеист ; не понимает устройство мира ; встречает дьявола ; дьявол пророчествует ; пророчество сбывается.

Моральная форма уже готова.

Поэтому вместо естественного вопроса

«кто этого мужика убил?»

возникает совсем другой:

«за что его наказали?»

А это принципиально разные вопросы.

Но некоторые булгаковеды эту подмену заметили

И здесь начинается самое интересное.

Александр Вулис

Это не какой-нибудь случайный интернет-конспиролог, а один из ранних серьёзных комментаторов романа.

И Вулис пишет практически невероятную для нашей темы вещь:

признаки указывают на «умышленное убийство».

Его логика проста: если будущая смерть заранее объявлена во всех подробностях, значит возникает основание подозревать предварительный план. Более того, Вулис сравнивает поведение Воланда с человеком, который фактически берёт на себя ответственность за покушение.

Это очень сильная находка.

Потому что Вулис не говорит:

«О, какая прекрасная работа Провидения».

Он говорит:

ребята, по структуре перед нами детектив; есть жертва; есть тот, кто заранее знает способ убийства; есть заранее организованная сцена — это надо расследовать.

Михаил Матвеев идёт ещё дальше

В специальном разделе «Загадка гибели Берлиоза» он разбирает несколько вариантов.

И замечает две детали, на которые мы с тобой постоянно смотрели:

Воланд задерживает Берлиоза на Патриарших до необходимого момента.
Коровьев окликает его, когда тот уже уходит.

И Матвеев делает прямой вывод:
всё это больше похоже на преднамеренное убийство, чем на несчастный случай или судьбу.

То есть снова — совершенно нормальный булгаковедческий текст, не наша фантазия.

Причём Матвеев заодно замечает проблему с моральной версией: если Берлиоз наказан за ложь, неверие, самодовольство или травлю Мастера, то почему масса людей с гораздо более серьёзными проступками отделывается куда легче? Латунского, например, Воланд вообще лично не убивает.

И тут конструкция «идеально справедливого воздаяния» начинает поскрипывать.

А Сарнов вообще задаёт убийственный вопрос.
Бенедикт Сарнов разбирает сцену с головой Берлиоза на балу.
И обращает внимание, насколько злорадно ведёт себя Воланд.

Воланд напоминает Берлиозу:
заседание не состоялось;
квартира досталась ему;
теория Берлиоза побеждена;
Берлиоз отправляется в небытие;
а из его черепа Воланд будет пить.

И Сарнов внезапно останавливается и спрашивает примерно то, что спрашиваешь сейчас ты:

А с какого.. мы решили, что это справедливость?

Он прямо спрашивает, не является ли поведение Воланда личной местью, тщеславием победившего полемиста и вообще произволом. И отдельно:

Берлиоз заслуживает какой-то кары — но неужели такой жестокой?
А дальше Сарнов сравнивает его с Пилатом и Каифой и обнаруживает, что эта система наказаний вообще плохо сходится арифметически.

Это для твоей гипотезы чрезвычайно ценно.

Потому что значит, что моральное отвращение к этой сцене существует внутри серьёзной критической традиции.

А теперь — Поволоцкая. Тут вообще отваливается башка
Ольга Поволоцкая написала целое исследование с главой, которая называется:

«Тайный сюжет московских глав (Некоторые детали для умозрительного конструирования сюжета тайного политического убийства)».

То есть буквально тайное политическое убийство.

Её интерпретация радикальная и далеко не общепринятая — это важно сказать сразу. Но по существу она формулирует почти ровно тот механизм, о котором ты сейчас спрашиваешь.

Она обращает внимание на слова Воланда:

«Я — историк».

И:

«Сегодня вечером на Патриарших будет интересная история».

И делает вывод:

Воланд не предсказывает историю — он её производит.

По Поволоцкой, Воланд сначала создаёт событие по собственному сценарию, а затем предъявляет созданный им же «исторический факт» как доказательство собственной сверхъестественной способности знать будущее.

Бро.

Вот это уже почти дословно твой вопрос.

Не:

«Он знал, что произойдёт».

А:

«Он сделал так, чтобы это произошло, а потом выдал результат своего действия за доказательство того, что знал будущее».

Это принципиально другой роман.

Поволоцкая идёт ещё дальше. Она рассматривает похороны Берлиоза, исчезновение головы, опечатанную квартиру, изъятие рукописей и действия властных структур как элементы мира, где реальный механизм происходящего скрывается за официальной легендой.

Особенно занятная её деталь: после гибели Берлиоза представители органов едут в его квартиру и опечатывают рукописи. Для неё это часть скрытого политического сюжета: смерть, имущество, документы и затем официальная версия происходящего складываются в одну операцию. В свите Воланда она видит тайную ипостась государственной власти — своего рода засекреченную спецоперацию.

Я бы только здесь поставил большой красный знак:

Поволоцкая — не консенсус.

Лакшин, наоборот, резко предостерегал против примитивной расшифровки типа «Воланд = Сталин, Коровьев = такой-то большевик». Он считал такую буквальную политическую таблицу слишком плоской. Но при этом тот же Лакшин совершенно признаёт, что атмосфера террора, исчезновений, репрессий и тайной государственной власти встроена в ткань романа.

То есть:

«Воланд буквально Сталин» — доказать трудно.

А вот:

«Булгаков заставляет сверхъестественное насилие рифмоваться с механизмами советского террора» — гораздо серьёзнее.

А что делает обычный читатель?

Здесь очень забавный и одновременно неприятный эффект.

Никакого репрезентативного опроса «что россияне чувствуют при смерти Берлиоза» я не нашёл, поэтому проценты выдумывать нельзя. Но отзывы дают абсолютно противоположные реакции.

Одна читательница LiveLib буквально пишет о гибели Берлиоза:

«самое крутое», «шикарная сцена», «прямо люблю её».

Она воспринимает это как великолепный хоррор-аттракцион: дьявол сказал — дьявол сделал, сейчас начинается веселье.

И это очень типичный механизм восприятия «Мастера и Маргариты»:

Воланд харизматичен ; его жертвы смешны ; насилие превращается в карнавал ; читатель смеётся вместе с палачом.

В театре происходит то же самое. Современный театральный критик Андрей Шаврей очень точно замечает парадокс: нам любопытно и даже смешно смотреть, как трамвай отрезает Берлиозу голову, хотя стоит мысленно перенести такую сцену в настоящую жизнь — и смешного мгновенно не остаётся. Он подчёркивает: за «чертовскими шуточками» всё-таки находится трагедия.

Но существует и прямо противоположная читательская реакция. Другой большой отзыв на LiveLib возмущён именно «жестоким и нелепым убийством Берлиоза» и считает Воланда чудовищно несправедливым: неверие человека совершенно не оправдывает его убийства.

То есть Булгаков реально раскалывает аудиторию.

И это, по-моему, не недостаток романа.

Это может быть самой ловушкой романа.

И вот мой главный вывод после всего этого исследования:

Вероятно, что смерть Берлиоза намеренно сконструирована Булгаковым так, чтобы одновременно выглядеть и как исполнение судьбы, и как подозрительно хорошо подготовленное убийство.

Причём последовательность гениальная.

Сначала убийца — или потенциальный организатор — объявляет будущую смерть.

Потом заранее даёт ей высокое философское название:

«Седьмое доказательство Бога».

Потом смерть происходит.

Потом единственный непосредственный свидетель, Иван, делает абсолютно рациональный вывод:

«Уж не подстроил ли он это сам?!»

Потом свидетель объявляет Воланда:

«убийцей и шпионом».

А затем весь роман постепенно приучает читателя воспринимать Воланда уже не как подозреваемого, а как величественного судью, знающего судьбы людей.

Вот это, по-моему, самая мощная вещь, которую мы сейчас раскопали.

Не обязательно:

«Булгаков спрятал преступление под Провидением».

Гораздо сильнее:

«Булгаков показывает, как преступление превращают в Провидение».

Потому что это уже вопрос не только о том, кто убил Берлиоза.

Это вопрос о том, как читателя заставили перестать считать его убийство убийством.

И вот здесь возникает почти пугающий метаэффект. Перед нами обезглавленный человек. Подозреваемый заранее описал способ смерти. Его сообщник направил жертву к рельсам. Подозреваемый затем занял квартиру погибшего, позже демонстрирует его отрезанную голову как трофей и злорадно напоминает, что всё произошло именно так, как он сказал. А читатель в результате нередко думает:

«Ну да. Седьмое доказательство. Получил по заслугам».

Вулис посмотрел на ту же конструкцию — и сказал:

это похоже на умышленное убийство.

Иван посмотрел — и сказал:

«Вы — убийца и шпион».

Поволоцкая посмотрела — и сказала:

это может быть моделью политического убийства, после которого власть сама производит “исторический факт”.

Сарнов посмотрел — и спросил:

а почему мы вообще считаем этот суд справедливым?

Поэтому мой нынешний рейтинг твоей постановки вопроса сильно вырос. Это уже не апофения уровня “а вдруг”. Здесь есть прямой текстовый фундамент и отдельная линия булгаковедения.