Профессор, Гегель, Новый год

Часы показывали двенадцать ноль-ноль. Не пять минут до, а да.

Будь сейчас без пяти, был бы рейсовый автобус с водителем и бабками, но было ровно двенадцать и автобуса не стало – лишь блики габаритов канули в снежной круговерти. Был там еще какой-то автобус, но профессор на него даже не посмотрел. Да тот и отчалил в двенадцать ноль пять.

До нового года оставалось без малого двенадцать часов.

Свободных мест нет, устало сообщила кассирша. И не будет. Все билеты распроданы.
Ну вот, не уехать, обрадовался профессор. Значит, можно вернуться домой, в квартиру, набитую одиночеством и воспоминаниями, снять опостылевший костюм, раздеться не то до трусов, не то до всего профессора, открыть шампанское и Гегеля и провести великолепный новогодний вечер.

Но вот супруга… Супруга его, Лариса Петровна, очень не любила опоздания. Однажды, она опоздала на день рождения и разбила за это имениннику все надежды на хорошее настроение. Что будет, если опоздать на встречу с ней, профессор старался не думать. С философской точки зрения в хлебало не хотелось.

Он вздохнул и отправился ловить попутку. Новый год надо встречать в кругу семьи, а не с Гегелем, должен был бы написать Гегель, когда остался под новый год один.

На выходе с автовокзала профессора подхватил таксист Володя, который пообещал быстро и наверняка, по новогодним, правда, расценкам, потому что хоть ничего со вчера, но мест нет, а потому надо рвать, но это только по доброте душевной, заверил он. Отсутствующую нить здравого смысла профессор потерял сразу же. Поэтому согласился, хотя и в пять раз дороже. 

По дороге Володя рассказал, что чтобы много зарабатывать, надо не так уж много: немного времени. У него вот график – сутки. Через двое? - уточнил профессор. Всегда, - ответил Володя. Но он все равно стремится к совершенству. За сегодня, например, он поспал позавчера и тем очень сэкономил. Деньги текут рекою. Это бизнес может быть для души, а такси – для заработка.

Он еще что-то там говорил, но профессор уже не слушал. Профессор начал клевать носом. Вьюжило. Непогода слепила окна, и казалось, что они едут не по дороге, а плывут. Тихонько мурлыкал двигатель. Уютно посапывал Володя и улыбался чему-то во сне. Профессор сладко потянулся. Было тепло и покойно. Навстречу, словно айсберг, выплывал гигантский КАМАЗ. Вся кабина по-новогоднему блистала огнями. Это было похоже на чудный многотонный сон. Профессор откинулся на спинку и вытянул ножки. Мир плыл. Реальность уступала напору сновидения. Какая-то мелочь, какой-то незначительный пустяк мешал растаять среди сказочных грез, так крохотный комар одним лишь предчувствием укуса не дает сомкнуть глаз. Комар, комар… Комар? Комас? Камаз? КАМАЗ?

КАМАЗ!!

ВОЛОДЯ!!!

АЙЯЙУАА!!! - пожалуй, со времен Тарзана никто во всей вселенной не слышал таких первобытных воплей. Разве что Королева. 

Володя, не просыпаясь, голым профессионализмом, вывернул руль куда попало. Машина слетела с трассы, ткнулась в белое, негостеприимное, закувыркалась. Профессор крепко приложился головой о что-то твердое (кажется, это была мысль о диалектическом процессе) и к нему пришел Гегель. В амплуа бразильской танцовщицы. В его-то возрасте! Гегель игриво качнул бедрами и дохнул в лицо профессору морозным паром.

Холод привел в чувство. Профессор нашел себя бредущим в поле, по пояс в снегу. Гегеля нигде не было. Ветер злился, рвал полы пальтишки, лез за пазуху и точно разбойник выискивал, забирал остатки тепла, хватал за нос, хлестал по щекам.
Машина пропала. Не было трассы, людей, Володи, огня – ничего, кроме льдистой взвеси, скрывшей мир стылой пеленой.

Неясно вспоминалось, как выскочил из перевернутой машины, как зачем-то пытался и никак не мог закрыть искореженную дверь и злился и хлопал раз за разом, как застывшими искрами сыпались осколки, как бегал суетливо, как рванул куда-то, по воле шока, бездумно, напропалую, за помощью. Как оказался… где? Где он? Куда идет? Куда делся Гегель?

Телефона нигде не было, наверное, выронил при аварии. Как бы профессор ни вглядывался, как бы ни напрягал глаза, но всюду был только снег: вверху, внизу, везде, куда не повернись – снег, снег, снег и снег. Нужно было возвращаться: худое пальтишко и летние туфельки не располагали к долгим прогулкам. Но как? Как здесь поймешь, откуда пришел, когда единственный ориентир на местности – он сам? Когда кругом лишь белые мухи?

Многознание не принесло профессору большой интеллектуальной пользы, поэтому про следы он догадался не сразу, а когда догадался, то было поздно – в пяти шагах все терялось, сливалось в монотонное полотно, на котором и матерый охотник едва ли разглядел бы выцветшие символы. 

А ветер все подгонял, гнал куда-то, толкал нетерпеливо в спину – иди, мол, пока идется, иди, все одно не уйдешь, свистел презрительно в уши. Оледеневшими руками профессор зажал воротник худенького пальтишки, но попусту: тепла почти не осталось. Ноги, в лакированных туфлях, пригодных разве чтобы красоваться на паркете, вымокли и задубели. Спасения не было.

Наверное, это все, подумалось ему. Вот, значит, как заканчивается жизнь философа – среди бесплодных мыслей, наедине с ветром, бесконечно далеко от всех, кто так ему дорог, от Гегеля, от того трепетного, пышущего огнем и жаром, бескрайнего, горячего, суетливого мира, с центральным отоплением и пледом, под плач и вздохи нарождающейся бури.

Чего стоило ему поторопиться? Прибавить шаг? Казалось бы, такая малость – пять минут! Какая пропасть – эти несчастные пять минут! Он разбрасывался минутами, как дурак – идеями, не тревожась за их истинную ценность, он тратил бесценное на пустые разговоры, растрачивал сокровища на пустые интересы, просаживал целые состояния на пустых людей. А ведь так, как копейка сберегает рубль, минута, потраченная не напрасно, берегла жизнь. А он – настоящий философ – обменял последнюю монету на никчемный диалог!

Метель – эта работящая простушка – уже ткала блестящий саван, примеряла его на худенькие плечи, красила ресницы серебристым инеем, умиряла, убаюкивала взбалмошное сердце. Профессор закрыл глаза. Там, во тьме, блуждали мысли и воспоминания. Там была Машенька – подружка из детского садика – которая не умела считать до миллиона и потому дура. Строгая воспитательница с соломенными волосами. Школьный звонок. Разбитые колени. Девочка Оля со смешными веснушками. Гегель. Волчий вой…

Мысль споткнулась об воспоминание. Волчий вой, волчий вой… Откуда это? На природе профессор бывал только на картине, которую нарисовал один знакомый художник в уютной мастерской с толстыми стенами, без сквозняков и снега. Волков там не было.
Снова завыло. Уже ближе. Еще ближе. Совсем-совсем близко к сердечному приступу! Профессор вдруг понял, что это ему не грезится, не мнится в предсмертном окоченении, а происходит на самом деле. Где-то тут, поблизости, на сотни и тысячи километров ближе, чем ему хотелось бы - волки! ВОЛКИ! Настоящие, живые, свирепые, кровожадные, ужасные хищники, для которых нет ничего слаще нежной педагогической плоти!

Профессор был убежденным атеистом, поэтому молиться не стал, перекрестился размашисто и побежал туда, незнамо куда, в расчете на то, что хищники тоже не знают, где это, напропалую, по сугробам, подпрыгивая как юный козлик, что по мысли среднестатистического волка было демонстративно викитимным поведением. Куда только подевался озноб! Профессор мчал как пуля, как невиданный заряд чудовищной преподавательской мощи; он взрывал снег как бульдозер, парил, разогревшись, точно исчадие ада, хрипел и свистел, запихивая воздух в измученные легкие, спотыкался, проваливался, падал, тут же снова вскакивал, чтобы снова завалится. Остановившись отдышаться, профессор оглянулся: пять метров было позади. Господи, сколько же еще надо, чтобы оторваться?

Упав в очередной раз, профессор начал было вставать, да так и замер: глаза в глаза на него смотрел огромный волк. Профессор взглядом измерил длину от холки до начала хвоста и понял: войдет. Волк стал обходить его боком. Профессор тихонько заскулил, но поворачивался следом и не отводил глаз. Где-то он читал, что так можно усмирить самого свирепого хищника. Волк призадумался, улегся на снег и наклонил голову набок. Кончики ушей у него тихонько подрагивали. Работает, обрадовался профессор. Волк гавкнул и склонил голову вбок. В его глазах светился живой интерес к внутреннему миру визави, высокодуховная потребность проникнуть в самую суть и повозиться там, выискивая лакомые подробности.

Профессор, как наяву, увидел свои подробности, исходящие паром на алом месиве, и понял, что зря не справил нужду заранее. А волк не спешил: уселся в снег, совсем как обычная собака, и стал внимательно рассматривать жертву. Выбирает кусок получше, понял профессор.
 
Тут, на его счастье, раздался шум снегохода. Волк насторожился, навострил уши, а потом подскочил и в два прыжка скрылся из поля зрения. Профессор дрожащими руками расстегнул ширинку. Волк вернулся и сел на то же место. Профессор застыл. Волк опустил взгляд ниже, встряхнул головой, как будто не веря самому себе, снова присмотрелся и улыбнулся, вывалив язык набок. С философской точки зрения – сущая мелочь. А вот по-мужски – обидно.

Снегоход рокотал где-то совсем рядом, уже чувствовался крепкий запах перегара, а вскоре за перегаром шагнул основательно поддатый мужик в трусах и меховой шапке. Профессор моргнул. Трусы остались. Вместе с мужиком в них. Мужик посмотрел на волка, посмотрел на профессора, потер глаза, задумался, моргнул, икнул, развернулся и ушел обратно в снег. Перегар остался. Шум двигателя усилился и к профессору подкатил снегоход с тем же мужиком.

Мужик пощупал профессора за лицо и дернул за бороду:

- Профессор?

- Профессор, профессор, - пролепетал профессор.

- А я думал белочка, - сказал мужик раздумчиво. – Ну, раз нет, стало быть – да, - достал из-за пазухи бутылку, стаканы, разлил, опустил глаза вниз и замер. Снова поднял взгляд, вздохнул: Она…

Мужик обошел профессора кругом, остановился лицом к лицу, снова осмотрел с головы до ног, вздрогнул, когда взгляд споткнулся на полпути о философскую середину, отошел и стал растирать лоб большим и указательным пальцами, от висков почти до переносицы, всем видом выражая недоумение. Губы у него слегка шевелились. Слышалось бессвязное: «профессор», «глушь», «один в поле», «в такой мороз», «господи, такое и женщине-то показать стыдно», «не бывает такого», «точно белочка».

Мужик в трусах наверняка был галлюцинацией, в свою очередь решил профессор, потому что мужик в трусах на снегоходе в зимнем лесу не может быть ничем иным, как галлюцинацией. А значит и волк туда же, потому что тот тоже видел мужика в трусах и следил за ним своими желтыми глазами, а если бы волк был настоящим, едва ли бы согласился делить с профессором одну галлюцинацию на двоих. Галлюцинаций профессор не стеснялся.

- Слышь, белка! – тут же возмутилась галлюцинация в трусах. – Ну не на снегоход же!

Но остановиться профессор не мог: наболело.

- Так ты это, - прошептал мужик, когда все закончилось, и пар шел не только от самого мужика, но и от снегохода, - все?..
 
В следующее мгновение мир перевернулся, профессор успел разглядеть собственные туфли, взлетевшие выше головы, и рухнул навзничь. Челюсть заболела, будто ему зарядили бревном. У бесплотного видения оказался на удивление плотный кулак.

- Настоящий! – выдохнул мужик, тряся рукой. – Да ну на…

Мужик поднял профессора на ноги, энергично отряхнул от снега, отошел, осмотрел критически, как, быть может, рассматривал свою скульптуру Микеланджело, перед тем, как взяться за молоток, снова приблизился, отвесил подзатыльник, чтобы почистить шапку и сказал, что обычно людей не бьет. И профессоров тоже. Но тут обстоятельства. Профессора вообще редко встречаются среди необжитых мест, а так, чтобы еще и эксгибиционист… Мужик сразу решил, что допился до зеленых чертиков. В том смысле - до профессоров.
 
Профессор очень извинялся. Клялся больше не повторять. Сказал, что это с ним всего второй раз такое, а не то, что можно было бы подумать.

Мужик на поверку оказался Егором Павловичем. Из хорошего в нем были литр коньяка внутри и пол – снаружи. А в трусах это он на спор. С женой поспорил, что все равно уедет к мужикам, пусть хоть всю одежду перепрячет. Выиграл. Хотя, тут как говорится, от победы до поражения – полчаса в минус тридцать.

- Ты это, - помялся Егор Павлович, - того, извини, что в лоб. Ну сам понимаешь, я со всей душой, а ты мне… ну как бы … сразу показал, чьи яйца тверже. Ну видно, давно вымораживаешь, блестят, куда мне. Снегоход опять же. Обидно. Даже собака так не делала.

Волк тем временем стал напористо ластиться к профессору: лез под руку, тыкался головой, погладь, мол, скорее же, почеши за ушком. Профессор снова захотел в туалет.

Никакой это не волк, успокоил его Егор Павлович. Маламут. Жена захотела собачку, а вышло это. Хаски-переросток. Не шило, а целое бревно в том самом месте. Вечно пьяный лучший брат. Сто одно несчастье на ровном месте. Не хотите завести собачку?

Профессор не хотел. Он хотел домой.

Егор Павлович разлил по стаканам.

Выпили.

Едем, решил Егор Павлович.

Выпили.

Разве можно, после коньяку-то, усомнился профессор.

Выпили.
 
Можно, уверил Егор Павлович и сел мимо снегохода.

Выпили. Взгромоздились на снегоход. Профессор оказался за рулем.

Не то, объявил Егор Павлович.

Выпили. Поменялись местами. Вмиг домчим, пообещал Егор Павлович и выжал газ на полную. Он здесь тысячу раз бывал, все как свои пять пальцев. Каждую веточку. Каждую белочку (хотя та и была-то всего раз!). Каждую травиночку… Амбар?
Монструозное сооружение из гнилья и палок, которое, судя по виду, коротало здесь уже не одно тысячелетие, влетело в них со скоростью прущего на всех парах снегохода. Первая стена поддалась запросто – только щепки разлетелись. И Егор Павлович. Профессор как-то оказался за рулем. Он проломил еще одну стену, пронесся сквозь сено, выяснив попутно, что когда несешься сквозь сено, рот желательно прикрывать, разнес какой-то загон, немного прокатил ошалелую бабку, которая сошла на ближайшей корове, и, пронизав амбар насквозь, вылетел на улицу. Во рту у него торчало сено, под мышкой – курица. Можно сказать: с прибытком.
Снегоход мчал дальше. Ему хотелось простора и скорости. Мотор ревел. Ветер рвал одежду, выворачивал веки. Курица орала. Профессор бы тоже заорал, но сено. Оно набилось так плотно, что не оттуда и не туда. Они мчали наугад, почти на ощупь и все дальше удалялись от амбара и Егора Павловича. Посадят, тоскливо думал профессор. Не за курицу, так за снегоход. Но как остановиться профессор не знал. Ни в одном из трактатов не было, как управлять снегоходом. Гегель ни в одном из трудов не обмолвился об этом ни словом. Скотина!

А потом случилось бревно. Его совсем не было видно под снегом, зато очень хорошо чувствовалось. Снегоход остановился сразу, а профессор – нет.

Дальше отравились вдвоем: он и курица. Профессор оказался сверху, раскинув ноги как будто в прыжке через «козла», и мертвой хваткой вцепился в перья.

Под отчаянный визг тормозов, по касательной шаркнув по капоту какой-то машины, они приземлились на заснеженной дороге, покатались кубарем. Приземление вышло очень жестким, и к профессору снова пришел Гегель. В этот раз он был весь в коже, с шипами, с плеткой – настоящий философский властелин. Профессор моргнул. Гегель удалился, игриво шлепнув себя плеткой по ягодице. В его ли возрасте откалывать такие штуки?

Хлопнули двери. В полуобморочном тумане профессору послышались голоса.
 
- Знаешь, - сказал один потерянно, - мне, кажись, к мозгоправу надо, что ли…   

- Че? – спросил второй потерянно.

- Я сейчас чуть мужика не сбил на курице… А он летел… На курице, понимаешь? Мужик летел на курице, а я его… их чуть не сбил. На машине. Мужика на курице, - в голосе слышались истерические нотки.

- Да подожди ты! Мужик такой седой, с бородкой, на профессора еще похож?

- Ну. Вот я и говорю пора… Стой! Ты, чего, тоже?

- Как наяву.

- Пил?

- Никак нет… в смысле вместе ж пили! Ты ж сам коньяк ставил! Ты где его взял?!

- Да где всегда… Всегда пили и ниче.

- Всегда, да? И профессура у нас всегда на куриной тяге мотается. Самолет-то дорого, а тут че, зерном заправил и вперед! Еще и яичко на сдачу. Может тоже, того, по курочке, да на юга? Че сопли морозить?

- Да иди ты… Коньяк, думаешь?

- Шевелиться чего-то.

- Коньяк что ли?

- Да какой коньяк! Профессор!

- Да на кой черт ему шевелиться?

- А я почем знаю? Я в этих профессорах ни бельмеса.

- Так иди, проверь.

- Сам иди!

- Да че он тебе сделает? Грамоте обучит? Это ж галлюцинация!

- Ну и иди сам, раз такой грамотный!

- Ой, да пошел ты!

Захрупал снег под ногами. Кто-то приблизился к профессору, тыкнул под ребро. Профессор застонал. В ответ вскрикнули и быстро-быстро - хруп-хруп-хруп – отбежали.

- Ты чего?

- Дрыгается чего-то. Напугал, удод стремный! Давай его в отделение, там разберемся… На тебе, кстати.

- Что это?

- Яйцо это. Курочка снесла.

- То есть она еще и неслась?!

- Я б тоже снесся, если б на меня так взгромоздились. Как она вообще его тащила, не понимаю… А этот-то вообще конченный - сена где-то нажрался, аж до сих пор торчит…

- Господи, сено-то зачем?

- А зачем на курице?

- Точно конченный. Я сколько психов повидал, но этот совсем особенный. Давай его к нам, от греха.

- Профессора?

  - Обоих. Там разберутся.

В полицейском отделении профессора и курочку, усадили в коридоре и наказали ждать дела. Грозились предъявить за вылет без разрешительных документов и незаконное использование воздушного пространства. И незарегистрированный летательный аппарат.

Какой позор, думал профессор. Как смотреть в глаза коллегам? Жене? Детям? Гегелю? Хотя тот и сам хорош… Он - заслуженный деятель, лауреат, кандидат, номинант, некромант (но это только один раз было и то – нечаянно!) и прочее и прочее - сидит в полиции наравне с каким-то сбродом, без пяти минут уголовник. А все эти проклятые пять минут! Они и здесь его преследуют. Время буквально пошло ва-банк, чтобы увлечь его в пропасть, откуда нет возврата.

Профессор совсем было пал духом, когда его окликнул какой-то мальчик с капитанскими погонами, на вид – восьмиклассник или около того, худенький, бледненький, большеглазый, с прической, зализанной набок, с миленькими ямочками на щечках, с заячьими зубками – длинненькими, беленькими, - весь такой невинный, маленький ангелочек, который непонятно где взял форму и непонятно как затесался среди этого отрепья, загнанного в участок под самый новый год.

Профессор отвернулся. На глазах у него стали наворачиваться слезы. Вокруг толпились небритые, потасканные личности с недобрыми глазами, чадящие ароматами дурных наклонностей. Было до сердечной слабости жаль это милое, крохотное, светлое существо, которое по младенческому неразумию сунулось в самую клоаку человеческой грязи и рисковало обломать крылышки о торчащие здесь пороки. Профессору захотелось обнять мальчонку, прижать к груди, закрыть остатками пальто и бежать, бежать с ним прочь отсюда, прочь от этих поддатых, разнузданных, непристойных, вульгарных людей. Но потом он вдруг подумал, что сейчас едва ли сам от них отличается, что он такой же поддатый, разнузданный, непристойный и вульгарный, с разбитой рожей и разодранной одеждой, вор, мошенник, угонщик, эксгибиционист, и ему стало совсем грустно, и слезы так и потекли по измученному, истерзанному лицу.

Мальчик в погонах вдруг всполошился, сунул профессору платочек, схватил его под локоток и быстро-быстро увлек за собой куда-то по коридорам, по лестницам, отмахнулся на голос, который со смехом спросил, куда это потащили летчика, и вывел на улицу.

На улице профессор немного пришел в себя, встряхнулся, и ему стало стыдно. За слезы, за отчаяние, за то, что как телка за веревочку, его ведет какой-то мальчишка. Профессор выдернул руку и хотел было отчитать нахала, как вдруг понял, что знает его. Это был их родной, деревенский участковый – Степушка, который был так мал и казался так юн, что его все время путали с недисциплинированным школяром. Как-то, когда Степушка вышел без формы, ему пришлось весь день отучиться в восьмом классе, куда его за ухо притащила чей-то сердобольный дедушка. Патрульные трижды отвозили Степушку маме, потому что нельзя детям одним после одиннадцати. Он состоял на учете в детской комнате милиции, куда приходил отчитываться сам и приводил отчитываться друзей, которые состояли там по возрасту. Как Степушка стал участковым, не знал никто. Даже сам Степушка.

Степушка сказал, что едет в деревню, справлять новый год и не хочет ли профессор составить ему компанию? Профессор едва не расплакался вновь. Неужто повезло? Неужто впервые за этот дрянной, нелепый, злополучный день, где все так и вело к тому, чтобы его прикончить или, тем паче, поставить в крайне неловкое положение, ему улыбнулась фортуна? Неужто ему все же доведется справить новый год в кругу семьи и тем самым избежать чудовищного, кошмарного, выматывающего душу разговора с супругой? Конечно же, он согласился. И они тронулись в путь.

Степушка был так мал, что едва виднелся из-за руля машины. Ему приходилось вытягиваться всем телом, чтобы следить за дорогой. Со стороны казалось, будто автомобиль едет сам по себе. Будь это «Тесла» никто бы и не пикнул, но беспилотный УАЗ вызывал в людях глубинные страхи; было в нем что-то противоречащее естественному ходу вещей, что-то возбуждающее самые темные, дремучие, потаенные ужасы, какой-то нездоровый анахронизм, как если бы к дилижансу прибили солнечные батареи. Люди шарахались по сторонам и крестились. Самые смелые неодобрительно качали головой, негоже, мол, скакать поперек предков; предки, мол, ездили, и вам неча строить из себя Илона Маска. Провожаемые предосудительными взглядами профессор со Степушкой покинули райцентр и отправились к родным пенатам.

В машине, которую Степушка вел так осторожно, что их едва не обогнал километровый столб, профессор, наконец, ощутил себя в безопасности. Его знобило, все тело болело, саднило лицо, в затылке противно ныло, жгло обмороженные пальцы и – прости господи! – логическое древо, но ему все равно было хорошо, как никогда в жизни. Немного тепла, толика покоя, да корочка хлеба, унять докучливый голод - то, что казалось само собой разумеющимся, оказалось единственно нужным; ни новый дорогущий телефон, ни избранные деликатесы, ни кричащая роскошью одежда никогда бы не принесли такого наслаждения. Может быть, в этом и заключается истинная философия? Профессору на миг показалось, что в зеркале заднего вида он увидел Гегеля, который ободряюще улыбнулся ему и подмигнул. Профессор обернулся, но сзади никого не было.

Это был хороший знак, решил профессор и тоже улыбнулся и подмигнул зеркалу.

В этот самый миг по рации объявили тревогу: какой-то псих, вооруженный грязными намерениями, загнал кассиршу в краску. Она забаррикадировалась в туалете и ждет помощи. Ближе всех к месту оказался Степушка. Он заплакал и принял вызов, а потом повернулся к профессору и спросил, нет ли у того оружия. Профессор тоже заплакал.

Он понял, что хорошо ничего не будет. Судьба дала ему поблажку, небольшой передых, чтобы он расслабился, решил, что уже все, конец истории – счастливый конец! - и когда он совсем разомлел, размяк, потерял бдительность, нанесла неожиданный удар.

А ведь стоило ему придти на пять минут пораньше, и он был бы уже дома, в окружении праздничной, новогодней суеты, среди гостей и угощений, без всяких подвигов и приключений, которые хороши единственно тем, что до этого никогда не случались… Всего пять минут!

Степушка подрулил к магазину, где должен был свершится грех. Грешник стоял на крыльце и курил. Значит, уже все, обрадовался профессор.
При виде полицейской машины грешник стал наливаться дурной кровью. В нем было примерно четыре или пять профессоров и вдвое больше Степушек.
Все, понял профессор, приехали.

Степушка вытер слезки тыльными сторонами ладоней - не столько вытер, сколько размазал по лицу - высморкался в платочек, посмотрел на профессора таким взглядом, каким, наверное, смотрел на соотечественников Гектор, когда уходил на смертельный поединок с Ахиллом, медленно, очень медленно, вылез из машины и, сгорбившись, пошел на супостата.

К черту все, решил профессор. К черту недоделанного Степушку, озабоченного амбала, метель, мороз, волков и таксистов! Он – домой. Профессор пересел за водительское сидение. Водить он не умел, но ему было все равно. Сорок лет в науке и не разобраться с примитивной конструкцией? Курочка одобрительно закудахтала. И снеслась. Может, это у нее нервное?

Профессор подергал рычажок, повертел рулем, посмотрел в зеркало заднего вида (оттуда ему снова улыбнулся Гегель) и стал хаотично выжимать педали, уповая на великую силу бессознательного. В какой-то момент машина вдруг ожила и прыгнула вперед. Что-то ткнулась в бампер и пискнуло. Степушка…

Профессор с трудом выбрался из машины. В голове все мутилось и дрожало, и чтобы не упасть ему пришлось облокотиться о капот. Он только что задавил человека! Сбил, раздавил, уничтожил, расплющил, размозжил, смял, будто негодный мусор. Господи, да за что ему это все?!

Грешный амбал смотрел на профессора с отчаянным ужасом. Профессор конвульсивно дернулся. Амбал поднял руки вверх и рухнул на колени. Профессор закричал. От отчаяния, от безысходности, от полнейшей, совершеннейшей безнадеги. Амбал плашмя завалился в снег и тоже заорал. Под машиной вторили дрожащим альтом. Отходит, решил профессор и закричал еще громче. Амбал тоже поднажал. И, кажется, описался. Под машиной перешли на ультразвук. Курочка всполошилась и выдала со страху бешеное «ку-ка-реку!!!»

Такого хора местные еще не слышали. Это была ария расчленяемого заживо сивого мерина, последний крик исторгнутого беса, свирепая а капелла осатаневших рожениц. Все живое в радиусе нескольких километров мгновенно протрезвело. Алкоголик дядя Слава, который не помнил себя с тринадцатилетнего возраста, вдруг осознал, что ему давно за сорок и пора бы уже найти работу. Как хорошо, что на свете есть друзья, которые удержали его от необратимого шага, путем переливания полулитра эликсира безработности!

Из-под машины выполз Степушка, совершенно живой и даже не помятый, но с выражением дичайшего ужаса на лице. Он не понимал, почему все орут и почему он сам орал, но не стали же бы взрослые, умудренные опытом люди орать просто так, а стало быть, повод был и немалый, и это напугало его почти до потери сознания.

Подоспело подкрепление: суровые мужики в масках и с автоматами. Амбал кинулся к ним, моля о защите. Кричал, что он всего-то и натворил, что повздорил с женой, а соседка – дура! – понадумала чего не надо, и что эти двое конченные, особенно тот седой, с курицей, что их надо изолировать от общества, что они психи, готовые поубивать друг друга и всех вокруг, что курица – это бес в пернатом обличье.

Амбал оказался местным трудовиком. Его сразу уволили к черту. Не посмотрели даже на то, что он сам уволился еще позавчера. И ограничились условным сроком. За нарушение правил перелетов. Потому что дело было, а профессора в нем уже нет.

Степушку наградили. Никто не знал за что, но приурочили ко дню взятия Бастилии.

Профессора отвезли домой. Без происшествий. Потому что уже не надо было. К дому он приехал ровно в двенадцать ноль-ноль. Не пять минут до, а да.

Было бы сейчас без пяти, были бы радостные крики и звон бокалов, новогодняя речь и бой курантов, старый и новый года под одной крышей в теплом семейном кругу, но было ровно двенадцать, и огни старого года растворились в снежной круговерти.

Профессор тихонько вошел в дом, тихонько разулся. За столом шумели, гремели бокалами. Старший сын – серьезный, осанистый, умный, без всякой философской жилки, - внимательно осмотрел профессора, но ничего не сказал, хотя по лицу и угадывалось, что у него очень много вопросов, проводил к столу, к гостям. Профессору сунули в руку шампанское, в нос супружеский кулак, хлопнул по плечу младшенький. Президент поздравлял его с новым годом.

- Но как же, прошептал профессор, - пять ведь минут… новый год…
Неужели время смилостивилось над ним и обернуло стрелки вспять?

- Я тебе сколько раз говорил, - сказал ему младшенький, - бать, подведи часы, подведи часы! Они у тебя на пять минут спешат.

Он что-то еще говорил, но профессор больше ничего не слышал. В голове так и билось: на пять минут спешат, на пять минут спешат, на пяти минут спешат… Нет, это куранты.

Профессор пригубил шампанское. Вокруг кричали и чокались, целовались и обнимались, зажигали бенгальские огни и заливисто хохотали; на улице сверкал и грохотал салют. Под шум и пляс не стало старого года.

Профессор устало опустился на стул и улыбнулся. Не прошло и пяти минут, как он уже хохотал, как бесноватый, внушая окружающим ужас истерическими всхлипами. «Пять минут! – захлебывался профессор, - пять минут… часы… перевести… чертов Гегель!»

Супруга утешила его ударом в челюсть.
 
За окном показался Гегель нарядном переднике на голое все. Старый шалунишка. Гегель задорно подмигнул профессору и исчез, оставив философское послевкусие.