Ну и ну! или Вещь для времени

В тот вечер снег над Ленинградом падал с подозрительной аккуратностью.Снежинки не кружились, не сталкивались, не таяли на лету. Они опускались строго вертикально, словно кто-то невидимый прочертил над городом миллионы белых пунктирных линий. Прохожие не замечали ничего необычного. Они прятали лица в воротники, торопились к трамваям и оставляли на тротуарах тёмные следы.И только Иосиф стоял посреди двора и смотрел вверх.
— Ну и ну, — произнёс он.
Слова прозвучали обыденно, но снег внезапно дрогнул. На одно короткое мгновение снежинки остановились в воздухе, а затем продолжили падение.
Иосиф удовлетворённо кивнул, достал из кармана маленькую записную книжку и сделал пометку:
«Разговорное восклицание из двух одинаковых частиц вызывает локальное замедление хода времени. Вероятно, благодаря симметрии».
Потом подумал и ниже приписал:
«Проверить на читателях».
На обложке книжки было выведено: «Стихи».
Это была предосторожность. Если бы кто-нибудь прочёл написанные внутри формулы, у него возникли бы вопросы. А вопросы Иосиф не любил — не потому, что не знал ответов, а потому, что ответы обычно звучали неправдоподобнее любого стихотворения.
На самом деле Иосиф Бродский не был поэтом.
Вернее, не сразу был.
Он был физиком из будущего, специалистом по хронодинамике и младшим научным сотрудником Института обратимых событий. В том времени, откуда он прибыл, человечество научилось путешествовать не только вперёд и назад, но и вбок — в те минуты, которые могли случиться, однако по каким-то причинам не случились.Такие путешествия считались почти безопасными.Почти.
Брякнула консервами авоська.В продмаг отправили родители.Известный эффект : природа как роман – не любит лишних персонажей в ткани событий.Для загадочного типа у нее всегда наготове полный набор для восстановления достоверности его бытия,включая отца и мать.Вот только профессию,мать ее,подобрать не смогла и из-за этого могут появиться проблемы.

…во время испытания установки «Мнемозина-7» Иосиф должен был переместиться на три минуты в прошлое, взять со стола чашку и вернуться. Обычная лабораторная работа. Он включил установку, увидел ослепительную вспышку, услышал, как кто-то за его спиной сказал: «Ну и ну», — и провалился сквозь время.
Он падал долго.
Мимо проносились города, ещё не построенные дома, лица нерождённых людей, непрочитанные книги. Он видел сразу все времена года. Дождь летел вверх, старики становились детьми, разбитые чашки собирались из осколков и запрыгивали на столы.
Затем всё погасло.
Иосиф пришёл в себя на холодной улице в прошлом — с незнакомым документом, без приборов, без возможности вернуться. От прежней жизни у него остались только память, привычка всё записывать и странное ощущение, будто каждая секунда имеет вес.
Сначала он пытался восстановить машину времени.
Он рисовал схемы на обрывках бумаги, собирал детали, вычислял кривизну пространства в тесной комнате. Но нужных материалов ещё не существовало. Некоторые элементы установки должны были изобрести лишь через столетие, другие — через два.
И тогда Иосиф начал искать иной способ.
Он довольно быстро заметил, что человеческая речь влияет на время.
Обычная фраза проходила сквозь секунды, не оставляя следа. Но если слова были расставлены в особом порядке, время начинало сопротивляться. Точная рифма создавала слабый резонанс. Размер задавал частоту. Метафора соединяла удалённые события подобно тоннелю в пространстве.
А хорошее стихотворение вообще вело себя как маленькая машина времени.
Читатель произносил строку — и оказывался там, где никогда не был. Возвращался в детство. Видел чужой город. Разговаривал с давно исчезнувшим человеком. Несколько минут жил в другом столетии.
Физика будущего называла это темпоральным переносом сознания.
В прошлом это называлось поэзией.
Иосиф принялся писать стихи.
Поначалу они напоминали лабораторные отчёты. В них было слишком много точности и слишком мало воздуха. Он вычислял длину строки, подбирал слова по акустическим коэффициентам, проверял метафоры, словно детали прибора.
Но стихи не работали.
Время оставалось неподвижным.
Однажды ночью Иосиф понял свою ошибку. В будущем машины строили из металла, света и математических уравнений. Поэзия же требовала другого материала — самого человека. Нужно было вкладывать в строки не только знание, но и одиночество, память, страх, нежность, упрямство. Всё то, что невозможно измерить приборами.
Он перечеркнул формулы и написал о комнате.
Комната была маленькой. За окном шёл дождь. На столе остывал чай. Ничего удивительного не происходило.
И всё же, когда Иосиф поставил точку, настенные часы отстали на семь секунд.
Он проверил их трижды.
Потом сел на кровать и долго смеялся.
— Ну и ну, — сказал он.
Часы отстали ещё на секунду.
С этого дня окружающие считали его поэтом.
Он не спорил. Объяснять, что каждое стихотворение является экспериментальной установкой, было бессмысленно. Люди всё равно слышали в строках не формулы, а собственную жизнь. И, как ни странно, именно это делало стихи сильнее.
Шли годы.
Иосиф писал всё больше, но вернуться в будущее не удавалось. Стихи замедляли время, сгущали его, иногда даже заставляли повторяться отдельные мгновения, однако ни одно из них не открывало настоящий переход.
Не хватало ключевой фразы.
Он знал, что слышал её перед аварией. Два коротких слова:
«Ну и ну».
Но кто их произнёс? Почему именно они запустили катастрофу? И как повторить условия опыта?
Ответ пришёл к нему много лет спустя в Венеции.
Был декабрь. Вода в каналах казалась тяжёлой, как жидкое стекло. Иосиф сидел в гостиничном номере за столом и просматривал старые записи. Среди черновиков он нашёл страницу из той самой книжки, в которой когда-то описал необычный снег.
«Разговорное восклицание из двух одинаковых частиц вызывает локальное замедление хода времени. Вероятно, благодаря симметрии».
Ниже стояло:
«Проверить на читателях».
Иосиф посмотрел на эти слова и вдруг понял.
Никакой сотрудник лаборатории не говорил «Ну и ну» перед аварией.
Это был он сам.
Но не тот Иосиф, который вошёл в установку, а другой — постаревший, проживший жизнь в прошлом и однажды нашедший путь обратно. На мгновение два конца его жизни соприкоснулись, и старый Иосиф увидел молодого у пульта управления.
Время оказалось не линией.
Оно оказалось стихотворением, последняя строка которого рифмуется с первой.
Иосиф придвинул к себе чистый лист.
Для возвращения требовалось написать текст, способный замкнуть временную петлю. Не просто хороший текст — идеальный. Каждая строка должна была вести сразу в двух направлениях. Каждое слово обязано было помнить и прошлое, и будущее. Последняя фраза должна была стать причиной первой.
Он работал всю ночь.
За окном плескалась вода. Где-то хлопнула дверь. По каналу прошла лодка, и её тень на секунду отделилась от корпуса, поплыв в противоположную сторону.
К рассвету стихотворение было закончено.
Иосиф перечитал его.
Часы остановились.
Вода в стакане поднялась тонкой прозрачной дугой. Лист бумаги задрожал, хотя окна были закрыты. Между столом и стеной возникла узкая полоса света.
В ней открылась лаборатория будущего.
Иосиф увидел самого себя — молодого, растерянного, стоящего перед установкой «Мнемозина-7». Молодой физик уже протягивал руку к выключателю.
Старый Иосиф мог предупредить его.
Мог крикнуть: «Не включай!»
Тогда аварии не произошло бы. Он не оказался бы в прошлом. Не написал бы ни одного стихотворения. Не прожил бы эту жизнь. Не сидел бы теперь в Венеции перед полосой холодного света.
А значит, некому было бы его предупреждать.
Иосиф улыбнулся.
Будущее за его спиной было ярким, удобным и почти забытым. Там его ждали приборы, лаборатории и ответы. Здесь оставались сырые набережные, ночные окна, человеческие голоса и слова, которые он только собирался написать.
Оказалось, что человек тоскует не по тому времени, откуда пришёл.
Он тоскует по тому времени, в котором стал собой.
Молодой физик в лаборатории включил установку.
Свет вспыхнул.
Старый Иосиф наклонился к разлому между эпохами и тихо произнёс:
— Ну и ну.
Установка взорвалась белым сиянием.
Молодой человек исчез.
Полоса света в гостиничном номере закрылась.
Часы снова пошли.
Иосиф посмотрел на стихотворение, лежавшее перед ним. Теперь он понимал, что построил машину времени. Но возвращаться ему было некуда: будущее создало физика, а прошлое — поэта.
Он сложил лист вчетверо и спрятал в карман.
На улице начинался снегопад.
Снежинки кружились над каналом свободно, беспорядочно и прекрасно. Они больше не подчинялись никаким формулам. Иосиф вышел из гостиницы, поднял воротник и медленно пошёл по набережной.
Через несколько минут в его пустом номере произошло нечто странное.
Лист бумаги, оставшийся на столе, сам собой перевернулся. На обратной стороне проступили слова, написанные неизвестным почерком:
«Опыт завершён успешно. Объект не вернулся, но передал результаты. Установлено: время нельзя победить. Его можно только превратить в речь».
А ниже кто-то добавил:
«Ну и ну. Так вот откуда берутся поэты».