Южанин, южным солнышком ужален... ч. 2

Продолжение...

Идея отправиться в плавание возникла не вдруг. Она вызревала долго, как плод, который никак не мог созреть в сухом климате его городской жизни. Виктор начал ходить в порт, разглядывать яхты, прицениваться к лодкам. Дядя Коля, видя его интерес, хитро улыбался:
— Созреваешь? — спрашивал он.

— Боюсь, — честно отвечал Виктор. — Боюсь, что если я увижу его там, без берегов, я уже не смогу вернуться обратно. Что я захочу остаться навсегда.

— А ты и не возвращайся, — пожимал плечами старик. — Зачем возвращаться, если ты нашёл свой дом? Или ты думал, что твой дом,  это вот эти четыре стены с балконом? Нет, сынок! Дом там, где твоё сердце. А твоё сердце уже давно в море. Осталось только тело туда послать...

Слова старого капитана стали для него  последним толчком. Виктор продал несколько своих ранних картин, которые уже порядком надоели ему, и на вырученные деньги купил небольшой, но крепкий парусник.

«Бирюза»,  так он назвал его, в честь того самого утра, когда он впервые понял, что болен. Яхта стояла у причала, белая, с легким изгибом мачты, нетерпеливо покачиваясь на лёгкой волне. Она была прекрасна. И она была его ключом к свободе...

Это была уже не просто болезнь. Это была одержимость. Каждое утро, просыпаясь, Виктор первым делом бежал к окну. Он проверял, на месте ли его яхта. Не сорвалась ли она с якоря, не уплыла ли без него? Иногда ему казалось, что она, как и море, живая, и тоже ждёт, когда он, наконец, решится. Он часами возился с ней, драил палубу, проверял такелаж, любовался на то, как солнце играет на её белых бортах. В эти моменты он чувствовал себя не просто художником, а творцом собственной судьбы. Он рисовал на холсте своей жизни новый этап, яркими, дерзкими мазками.

Наконец, в один из октябрьских дней, когда море было спокойным и бархатным, а небо  чистым, без единого облачка, Виктор отчалил. Он оставил на столе записку для дяди Коли, где было написано всего два слова: «Я пошёл». И вышел в открытое море...

Этот момент стал переломным. Пока он лавировал между скал в заливе, все было привычно, знакомо. Но когда последний маяк остался позади, и перед ним открылась бескрайняя, ровная гладь, уходящая во все стороны до самого горизонта, у Виктора захватило дух. Он остановил яхту, бросил якорь, и просто стоял, оглушённый. Вокруг была тишина. Не та, которую он боялся, а величественная, чем то наполненная. Слышно было только, как плещется вода о борт, да как ветер свистит в снастях.

И в этой тишине он услышал, как море говорит с ним по-настоящему. Не на языке волн, разбивающихся о скалы, а на языке глубины, на языке бесконечности. Оно пело ему свою древнюю песню. О том, как оно родилось из огня и льда, как оно хранит память о миллиардах лет, как оно ждало его, Виктора, всё это время, чтобы показать ему свою настоящую красоту. Он даже немного  заплакал. Слёзы катились по обветренному лицу, падали в солёную воду, и он не мог их остановить. Это были слёзы счастья, облегчения, возвращения домой. Он наконец-то был там, где должен был быть!
А он пел морю свою песню, экспромтом пришедшую из глубины души:

— Только, только солнце встало...
Но, для моря это мало!
Для меня совсем нехватка!
Я давно уже южанин, южным солнышком ужален!
Солнце словно подзарядка!

Он повторил эти строки снова, уже громче, чувствуя, как каждая буква, каждый слог ложится в такт волнам. Это был его гимн. Его признание. Стих, который он не сочинял сам,  он нашёл его в себе, в той самой глубине души, которая уже давно стала морской. В этих простых, почти детских строках была вся правда его жизни.

Он был южанином. Да, он не  родился здесь, на этом берегу, но настоящим южанином, ужаленным этим палящим светилом, он стал только сейчас. Солнце было его зарядкой, его батарейкой. И море было его жизнью. И в этом парадоксе заключалась вся суть его любви к морю.

Солнце,  да, оно дарило свет, тепло, энергию. Но даже его небесной щедрости было мало для того, чтобы насытить его. Море требовало большего. Оно требовало всего его  без остатка!

Он рисовал там, в открытом море, как никогда раньше. Он рисовал не глазами, а душой. Он чувствовал, как закат не просто освещает воду, а окрашивает её в траурно-багровые тона, прощаясь с уходящим днём. Он видел, как ночью небо, усыпанное звёздами, делает море прозрачным, и кажется, что яхта парит в космосе, а не плывёт по воде. Он видел китов, которые проходили мимо, выпуская фонтаны пара, и они казались ему древними богами. Он писал эти мгновения с лихорадочной скоростью, понимая, что это  самое ценное в его жизни.

Болезнь, которую он лелеял, достигла своего пика. Его сердце билось в унисон с сердцем океана. Его дыхание стало таким же ровным, как прилив. Его мысли очистились, как вода после шторма. Он больше не чувствовал себя человеком в привычном смысле этого слова. Он чувствовал себя чем-то большим,  частью природы, частью этой синей бесконечности, песчинкой в вечности, которая нашла свое место.

Дни в открытом море текли иначе. Они были лишены привычных часовых поясов и расписаний. Время измерялось не стрелками, а сменой света. Восход. Зенит. Закат. Ночь...

И в каждом из этих отрезков было свое настроение, свой ритм, свой цвет. Виктор забыл о существовании суши. Она превратилась для него в мифическую, почти нереальную сущность, что-то твёрдое, неподвижное, скучное. Здесь, в этой зыбкой, вечно движущейся стихии, была настоящая свобода!

Первые дни были наполнены эйфорией. Он просыпался не от будильника, а от солнца, которое вползало в иллюминатор, или от лёгкой качки, которая была похожа на колыбельную. Он выходил на палубу, натягивал на глаза кепку и смотрел, как его «Бирюза» рассекает воду, оставляя за кормой изумрудный, пенящийся след. Иногда ему казалось, что он плывет не по воде, а по небу, отражения облаков были настолько отчетливыми, что граница между реальностью и иллюзией стиралась.

Он много читал. Брал с собой книги старых мореплавателей, их дневники, полные страхов, надежд и открытий. Он сопереживал Колумбу, когда тот, оглушённый многодневной однообразной синевой, уже готов был повернуть назад. Он понимал Магеллана, чье имя гремело в веках, но чья душа, возможно, навечно осталась в холодных водах пролива. Виктор чувствовал кровную связь с этими людьми. Они тоже болели. Они тоже не могли жить без этого горизонта.

Но эйфория постепенно уступала место глубокой, осознанной любви. Она переставала быть взрывом эмоций. Она становилась дыханием. Море больше не было просто яркой картинкой. Оно стало его контекстом, его средой обитания. Он научился читать его знаки. По тому, как белел гребень волны, он мог предсказать смену ветра за несколько часов. По цвету воды на закате он знал, будет ли завтрашнее утро туманным или ясным. Он становился частью морской экосистемы, и в этом было его величайшее счастье.

Однажды, на пятый день пути, он попал в полосу полного безветрия. Море застыло. Оно стало не просто спокойным,  оно стало мёртвым, зеркальным, как отполированный кусок чёрного обсидиана. Паруса повисли безжизненными тряпками. Яхта замерла, как вкопанная. Солнце в зените пекло невыносимо, и воздух был наполнен влагой и тишиной. Это был штиль, то самое состояние, которого боятся все моряки, потому что оно напоминает многим  о смерти.

Но Виктор не испугался. Он снял с себя всю одежду и, подойдя к борту, посмотрел вниз. Вода была настолько прозрачной, что он видел свое собственное тело, отражённое в водной глади, и за ним, тёмную, уходящую в бесконечность глубину. Там, внизу, был другой мир. Мир, где солнце не может погасить свет, где плавают огромные, бесшумные тени. Он смотрел на это с благоговением. Это был не страх. Это было осознание того, что он  гость в этом доме. И он должен вести себя здесь достойно...

Потом, через несколько часов, пришёл ветер. Сначала лёгкий, освежающий ветерок, который шевелил волосы на его затылке. Потом более сильный, наполненный солёным запахом далёких водорослей. Паруса наполнились, и яхта снова ожила. И Виктору показалось, что само море вздохнуло с облегчением. Оно как будто проверяло его: не испугаешься ли? Не запаникуешь ли? А он не испугался. И море, приняв его, понесло дальше, играючи подбрасывая на волнах, словно в знак одобрения.

На седьмой день он увидел землю. Это был маленький, необитаемый островок, похожий на зелёную шляпку, торчащую из воды. Виктор причалил к нему, просто чтобы размять ноги. Впервые за неделю он ощутил под ногами твёрдую почву. Это было странное чувство. Земля казалась ему неестественной, слишком неподвижной, словно он наступил на каменный труп. Он прошёлся по белому, раскалённому песку, собрал несколько странных, гладких, как стекло, камней, которые волны отполировали до блеска, и вернулся на яхту. Он торопился уйти. Твердь пугала его сейчас больше, чем шторм.

Шторм пришёл на одиннадцатый день. Он начался с того, что небо на западе покрылось зловещей, свинцовой тяжестью. Ветер усилился, завывая в снастях зловещим, пронзительным голосом. Море из спокойного, ласкового друга превратилось в разъярённого зверя. Огромные, тёмные волны накатывали одна за другой, и «Бирюза» взлетала на них, как щепка, чтобы с грохотом провалиться вниз, в черные пропасти между гребнями.

Это был не городской, прирученный шторм. Это была ярость стихии, очищенная от примесей, абсолютная в своей мощи. Вода лилась с неба сплошным потоком. Ветер хлестал по лицу, как плетьми, и Виктор не мог дышать, захлебываясь солеными брызгами. Казалось, что весь мир сошёл с ума, смешался в кровавом, бешеном танце, и он, Виктор,  всего лишь игрушка в руках этого великана.

Он стоял у руля, вцепившись в него побелевшими пальцами, и управлял яхтой, бросая её навстречу волнам. Это был диалог со смертью. Он был напуган до такой степени, что страх перестал существовать. Он слился с яростью, сам стал её частью. Он кричал. Он орал во весь голос, перекрывая грохот волн, и в этом крике была не паника, а экстаз. Это был крик любовника, который наконец-то соединился со своей возлюбленной в полной, абсолютной близости, самой отчаянной и самой сладкой...

— Ты мой! — кричал он ветру. — Ты мой, и я твой! Делай со мной, что хочешь!

И море слушало его. Оно принимало этот вызов и этот дар. Оно швыряло его, оно пыталось утопить, оно проверяло его на прочность. И он выстоял!

Когда шторм стих так же внезапно, как и начался, Виктор упал на мокрую палубу, обессиленный, разбитый, но невероятно живой. Небо над ним снова было ясным, голубым, словно ничего и не случилось. Море успокаивалось, зализывая свои раны. И в этом успокоении была такая нежность, такая благодарность, что Виктор снова заплакал. Он лежал на спине, глядя в чистое небо, и слёзы текли по его щекам, смешиваясь с морской водой. Он понял, что только что пережил момент истины. Он был принят морем. Он был испытан. Он был достоин его!

После шторма наступило полное перерождение. Виктор больше не чувствовал себя человеком, который любит море. Он чувствовал себя морем, которое на время приняло человеческую форму. Границы его тела стали размытыми. Он чувствовал приливы и отливы в своей крови. Его дыхание стало подчиняться ветру. Его мысли стали такими же глубокими и спокойными, как океанские впадины.

Он достал свой альбом и начал рисовать. Но теперь он рисовал не внешний образ. Он рисовал то, что чувствовал. Его рука двигалась сама собой, выводя на бумаге линии, которые были похожи на морские карты, на всплески волн, на полёт чаек. Это не были картины в привычном понимании. Это были мандалы стихии, графические символы его новой, изменённой души. Он понял, что искусство,  это не про передачу формы. Это про передачу ощущения. И теперь он умел это делать!

Время на воде потеряло всякую значимость. Он не знал, сколько прошло дней,  десять, двадцать, месяц? Он ел, когда чувствовал голод, спал, когда уставал. Он плыл на юг, туда, где вода была теплее, где небо было выше, где звезды были ярче.

Он встретил дельфинов. Стая из десятка этих прекрасных существ несколько часов сопровождала его яхту, играя в волнах, выпрыгивая из воды и кувыркаясь в воздухе. Они как будто смеялись, радовались, приветствуя его. Виктор стоял у борта, и ему казалось, что он понимает их язык. Они как будто говорили ему: «Ты уже наш! Ты один из нас! Ты тоже свободен, как и мы!» И он верил им...

На тринадцатый день (или на сороковой, он уже сбился со счету) он решил, что пора возвращаться. Не потому, что он соскучился по земле. А потому, что он понял главное: море не нужно покорять! Море не нужно завоевывать. Море нужно любить! И его любовь была настолько сильной, что она уже не требовала постоянного присутствия. Она стала частью его, его вечным спутником.

Он развернул яхту и взял курс на родной берег. Возвращение было не менее волнующим, чем путешествие. Он смотрел, как далекий горизонт, который всё это время был пустым, начинает заполняться очертаниями скал. Сначала это были лишь марево, призрачный контур, который дрожал в лучах солнца. Потом они становились всё чётче, и Виктор узнавал знакомые изгибы берега. Его сердце забилось от радости... Это была не тоска по дому. Это было чувство возвращения к исходной точке, откуда начался его путь.

Когда он вошёл в родной залив, ветер стих сам собой, как будто приветствуя его. «Бирюза» плавно скользила по знакомой, бирюзовой воде. Городок, его белые домики, его черепичные крыши, его набережная, всё это выглядело как декорация, как игрушечный мир, в котором он жил до своей болезни. Теперь он был совсем другим. Он был теперь  больше, чем этот мир!

У причала его встречал дядя Коля. Старый капитан сидел на той же самой лавочке, с той же трубкой в зубах. Увидев Виктора, он не встал, не замахал руками. Он просто прищурился и одобрительно кивнул.

— Ну что, парень?, — сказал он, когда Виктор подошёл ближе. — Ты весь пропах морем. Ты весь синий. Ты весь теперь соленый! Выздоровел?

— Что ты, дядя Коля, — улыбнулся Виктор, чувствуя, как солнце греет его обветренное, осунувшееся лицо. — Я совсем не выздоровел. Я только заболел ещё сильнее. Я теперь болен морем навсегда. И я этому бесконечно рад!

Они сидели на той скамейке до самого вечера. Виктор рассказывал, а дядя Коля слушал, изредка вставляя замечания. Он рассказывал о штиле и шторме, о дельфинах и звездах, о том, как море говорило с ним по-настоящему. И дядя Коля не смеялся над ним, не считал его сумасшедшим. Он всё прекрасно  понимал. Он был таким же!

С тех пор жизнь Виктора изменилась. Он больше не был просто художником, который рисовал море с балкона. Он был художником, который был сам почти  морем. Он стал чаще выходить в плавание, но теперь уже не один. Он брал с собой своих учеников, молодых ребят, у которых в глазах горел тот же огонь одержимости, и учил их не рисовать, а всё это чувствовать.

Он написал свою лучшую картину. Она была огромной, во всю стену его студии. На ней не было чётких форм. Это был мазок,  один-единственный, бесконечный мазок, который начинался синевой глубины, переходил в зелень прибрежных волн, затем в пену, и заканчивался яркой, пронзительной белизной,  той самой белизной, в которую врывается волна, встречаясь со скалами. Он назвал её «Диагноз»...

Критики, увидев её, пришли в восторг.

— Это гениально! — кричали они. — Это новое слово в искусстве!

Виктор лишь усмехался. Это было не новое слово. Это было старое слово,  слово Любви, которое он, наконец, научился произносить правильно...

По утрам он по-прежнему просыпался от шума прибоя. По-прежнему выходил на балкон с кружкой кофе и смотрел на море. Но теперь он смотрел на него,  не как на объект вожделения, а как на своего  старого друга, с которым они уже пережили многое. Их отношения вошли в мирное, гармоничное русло. Он больше не боялся, что море исчезнет, если он закроет глаза. Он теперь знал, что оно всегда здесь. В его крови, в его дыхании, в его же  картинах...

Его болезнь больше не была мучительной. Она стала сладкой, постоянной, такой же естественной, как биение сердца. Он пил солёный воздух, как лекарство, и оно не лечило его,  оно поддерживало его жизнь. Он был безнадёжно, неизлечимо, даже счастливо болен. И в этом была вся суть его существования. Он жил, чтобы чувствовать этот ветер, чтобы слышать этот шум, чтобы видеть эту бесконечность. И каждый день он благодарил небо и море за то, что они позволили ему остаться с ними. Что они не лечили его. Что они оставили его в этом прекрасном, вечном, солёном плену!

Городской шум, суета курортников, редкие письма от друзей,  все это было почти уже  неважно. Важно было то, что за окном, касаясь его балкона, дышит это огромное синее чудо! Его муза. Его боль. Его радость. Его жизнь. Виктор брал в руки кисть, и его рука дрожала,  не от слабости, а от предвкушения новой встречи!

Потому что, каждый новый день,  море дарило ему новый сюжет, новый стих, новую тайну. И он, верный своему диагнозу, будет записывать их до последнего своего вздоха. До тех пор, пока его собственное тело не растворится в солёной пене, не станет частью этой вечной, прекрасной, изменчивой синевы. Он вернулся домой, чтобы снова уйти. Он ушёл, чтобы навсегда остаться. Таков был его путь. Таков был его выбор. Таков был его роман с этой  бесконечностью...