Книга о мужских характерах. Окончание

О смелых, бескомпромиссных мужчинах, для которых принципы независимости и чести превыше всего.



В поисках снежного барса
 
 
  ...Задумывал я эту поездку как экспедицию по поискам снежного барса. Однако уже в России выяснилось, что главный организатор экспедиции в последний момент передумал и предпочёл организовать очередной поход в Восточные Саяны для отдыха и охоты на медведя.
 
  Но начиналось всё оптимистично. Я выступил на ВВС с рассказами о планах поиска редкого хищника на просторах Саян и рассказывая о палаточном городке на заснеженных склонах, был уверен, что так и будет. В очередной раз, мои намерения натолкнулись на противодействие тех, кто реально способен найти барса, как бы трудно это не было.
 
  И тут, надобно заметить, что некое несогласие с моей "рекламной" кампанией прослушивалось и по телефону, в моменты обсуждения будущего похода. Но, только по приезде в Иркутск, в окончательном виде встала проблема непонимания моими попутчиками, значения экспедиции для поисков снежного барса в далёких горах Сибири.
Причины, как всегда, коренятся в моём нежелании добиваться конкретного ответа от конкретного человека и главное: моё непонимание незаинтересованности участников в этом "безнадёжном и бесперспективном" деле.
 
  Я, не имея денег и не имея структуры, способной организовать такое большое мероприятие, вынужден был полагаться на многозначные умолчания и невнятные обещания. Когда же, появившись в Иркутске, я встретился с организатором, выяснилось, что меня берут в качестве "обузы" в обычную охотничью поездку по знакомому уже маршруту: Орлик, долина реки Сенцы, Хойтогол, ущелье Даргыл. Эти места никогда не назывались местными жителями, как места сосредоточения снежного барса, и потому надежда просто случайно встретить следы барса, была призрачной.
  И я на эту роль согласился, потому что лучше ещё раз убедиться, что в тех местах, куда мы ехали, снежного барса нет, чем вообще никуда не ехать, ссылаясь на непредвиденные обстоятельства.
И я поехал, хотя был немного разочарован и молча сопротивлялся такой подставе, понимая, что в таком составе никаких экспедиций больше уже не будет - пытаться уговорить главного организатора я и не пробовал. Да и незачем это. Мне придётся в следующий раз самому всё готовить и самому набирать и команду, и обеспечивать денежное довольствие будущей экспедиции...
 
  ... Экспедиция, как я думал и надеялся, была интересна всем её участникам, а когда обнаружил, что цели организаторов с самого начала расходились с моими, то не стал переживать и делал всё по обстоятельствам - ведь и просто побывать в Сибири, в Саянах - это большая удача.
 
  Однако начну с начала и опишу, как я ехал в Россию...
 
  Как всегда, в определённый день, в Лондоне, в нашей квартире, мы с Сюзи, сели к компьютеру и заказали билеты туда и обратно, через Таллинн, Санкт-Петербург и Москву, в Иркутск. Стоило это удовольствие около пятисот фунтов и было самым дешёвым решением проблемы добирания на "театр военных действий", то есть в Сибирь, в Восточные Саяны. Как обычно, стеснённость в средствах, делала меня зависимым от людей, у которых эти деньги были, но к этому я уже привык и потому не обращал внимания на косые взгляды посторонних лиц, считающих меня "нахлебником".
В конце концов, я не изменил своему принципу, равнодушного отношения к деньгам, а те, у кого они есть, могут водить меня в рестораны и угощать, однако я сам к этому отношусь равнодушно и согласен просто посидеть за чаем или за бутылкой дешевой водки, где-нибудь на кухне в Питере, Москве или Иркутске. С другой стороны, если у друзей деньги есть, то я не капризничаю и не выставляю свой принцип впереди, если общение со мной кому-то интересно, зачем портить его, нелепыми "гордыми" отказами.
 
  ...Утром двадцатого мая мы проснулись с Сюзи очень рано и, забрав чемодан и рюкзак, спустились в гараж, где сели на нашу машину и поехали в Станстед, в аэропорт.
Рейс на Таллинн, уходил в шесть сорок пять и, простившись у стойки досмотра, мы расстались с женой на целый месяц. Уже в зоне вылета, я в "Дьюти-фри", купил бутылку виски для своего Питерского друга, а в отделе парфюмерии взял флакон духов для своей дочери, тоже живущей в Питере...
  Когда, я добрался до "калитки" вылета, оказалось, что меня уже ждали и даже объявили по радио: "Мистер Кабаков, вылетающий рейсом Лондон - Таллинн, вас ждут на посадку у стойки номер такой-то". Когда я входил в самолёт, все пассажиры сидели на местах, и я чувствовал себя почти героем...
 
  Прилетели в Таллинн, по хорошей погоде, около двенадцати часов дня и я, оставив чемодан в камере хранения, отправился смотреть центр Таллинна...
Поднявшись по узким мощённым улицам на вершину холма, к православному храму Александра Невского, я посидел там, в скверике, на лавочке, наблюдая, как туристы, в основном из Англии, пили пиво в небольших кафе, а самые одарённые стреляли из лука, в установленные под старыми крепостными стенами мишени. Это развлечение организовывали за небольшие деньги пара предпринимателей, мужчина и женщина, одетые в стилизованную под старину, одежде. Это, я уже видел здесь в прошлое посещение Таллинна, но "убивая время", следил с интересом, за тем, как любители, в основном азартные англичане, метров с пятнадцати, поражали стрелами круглые, метровые в диаметре мишени на фанерных щитах.
Напрягши воображение, можно было представить как в средние века, захватчики, с таким же азартом, убивали защитников крепости, здесь, под неприступными стенами, и наоборот...
  Потом я спустился с холма и пешком, дойдя до остановки трамвая, доехал до автостанции, где, в положенное время сел на рейсовый автобус, отправляющийся в Питер, в три часа пополудни...
 
  Весна в здешних местах началась недавно, и в открытые окна автобуса врывались ароматы зелёной листвы и цветущей черёмухи, а по сторонам от шоссе, на безбрежной равнине, расстилались красивые зелёные сосняки, с дорогами отходящими от шоссе в стороны и уводящие взгляд в лесные синие дали...
 
  Доехали до границы России и Эстонии часа через три неспешного хода и, проверив паспорта на двух переходах границы - эстонской и российской, въехали, наконец, на территорию Российской Федерации. Здесь, даже по сравнению с Эстонией, все было бедно и не ухожено, однако, думаю, что так было и в советское время - ведь Эстония и вообще Прибалтика, тогда считалась почти заграницей...
 
  К Питеру подъезжали в светлых сумерках и высадились в районе метро "Автово" уже в двенадцатом часу ночи - в Питере начинались белые ночи и потому было светло и весело.
  Доехав до метро "Пионерская", я на маршрутке, добрался до "часовни", а там уже и рукой подать до дома моего друга, у которого я привычно останавливаюсь каждый раз, бывая в Питере. Меня встретила его тёща, Людмила Николаевна, и мы, попив чаю, разошлись по комнатам.
  Заснул я быстро, но спал чутко, - слышал, как на улице проезжали запоздавшие машины и, проснувшись рано, сразу выйдя на кухню, начал пить чай. В этом доме мне всё было знакомо с давних пор...
 
  В Питере, в этом гостеприимном доме, я прожил десять дней. За это время побывал на загородной даче своего приятеля, где был в восторге от леса и озера, от уютного, просторного дома и замечательных весенних видов и запахов северной тайги, каковой остались окрестности С-Пб и по сию пору.
Я бы вовсе не удивился, встретив в этих лесах, заблудившегося волка, или даже медведя. Просто люди, настолько уверены, что в округе нет ничего примечательного, что просто не смотрят себе под ноги, где, на песке или на дорожной грязи просёлочной дороги, можно обнаружить следы не только косули или лося, но и крупных хищников...
  И конечно, в Питере, друзья сводили меня в баню, где я парился с остервенением, до изнеможения, и нечаянно обжёг себе пуп. Такое в парилке, тоже бывает. Зато после бани, я чувствовал себя очень легко и все мои кожные болячки, исчезли совершенно незаметно - я всегда говорил, что русская баня - одно из лучших "лекарств" от всех болезней...
 
  Случилось в это время и грустное событие. Наш общий друг, Костя, неожиданно умер и его нашли в ванной уже мёртвого, на второй день после его исчезновения. Были похороны, были и поминки, на которых собрались друзья покойного, архитекторы, все люди незаурядные и интересные. Было много воспоминаний, много разговоров о прошлой жизни; было и много водки, - как это всегда бывает на русских поминках...
 
  После такого количества алкоголя, потреблённого в такой короткий срок, (дома я не пью совсем), мою систему "защиты" пробило, и я заболел элементарной простудой, перешедшей в тяжелейший бронхит. С этой болезнью внутри, я и вылетел в Иркутск, через Москву и прилетел на родину в шесть часов утра.
Первое, что я почувствовал, сходя с трапа самолёта, это замечательный весенний запах - запах лиственничной молодой хвои и цветущего багульника. Местные жители этого запаха уже не замечают, а для меня — это яркое напоминание о многих годах, проведённых в лесных весенних походах...
  Тут есть что повспоминать - стоит только подтолкнуть, разбудить "спящую" память...
Но об этих походах, я написал уже несколько книг и поэтому, не буду к этой теме возвращаться...
 
  Взяв такси, я приехал к Игорю, в центр города, где он живёт и содержит маленький "хостел" для иностранцев, размещая их в своём доме очень недорого. Игорь ещё спал, но, встретив меня, постелил мне постель на "чердаке", то есть под крышей дома, где я и уснул, блаженно вытянувшись в удобной постели и вспоминая запах тайги, который весной присутствует и в городе...
  На следующий день, я поехал к сестре в гости - с нею, последние лет десять живёт и мать, которой через год будет девяносто лет. Там меня накормили пельменями и рассказали все семейные новости.
Мать, выглядела и чувствовала себя совсем неплохо для своих восьмидесяти девяти лет.
Мы с нею погуляли по зелёным скверикам вокруг её дома, и она рассказала мне о своей тоске по независимой жизни и об усталости от постоянной боли во всем теле.
Я, тоже пожаловался на наступающие признаки старости и тем самым уравновесил её жалобы - она ведь сильный человек и после таких откровений, если они односторонни, могла бы быть собою недовольна.
А так, мы друг другу пожаловались, и потому не было ощущения одинокого мира, и приближения тоскливо-неизбежного финала бытия...
 
  Назавтра, утром, я получил звонок от брата, который объявил, что мы выезжаем через несколько часов, и чтобы я на такси прибыл к нему домой, к четырём часам, когда и назначен был выезд...
 
  Я всё сделал согласно "инструкции и прибыл вовремя. В такси разговорился с водителем и выяснилось, что он тоже страстный путешественник и бывает с семьёй и палаткой в разных уголках Прибайкалья. Узнав, что мы собираемся в Оку, он вполне искренне порадовался за нас...
 
  Как обычно, пока грузили вещи, пока заезжали в гараж за спальниками и прочими принадлежностями большого похода, наступил вечер. Часов в шесть, мы уже на выезде из города, заехали в супермаркет и купили продуктов и водки, на весь поход. Это тоже заняло много времени.
   Наконец, попивая пиво, мы вырулили в долину нижнего течения Иркута, где в пятидесятые годы, прошлого столетия иркутскими гидростроителями попутно, построено приличное по сибирским масштабам шоссе и поехали в сторону Байкала.
Прохладный воздух врывался в открытые окна большого автомобиля-вездехода, который хозяин, приобрёл недорого и совсем недавно.
Урча мотором, машина летела по шоссе, а мы, думая каждый о своём, смотрели на пролетающие мимо нас склоны холмов, покрытые совсем свежей зеленью, с которой, ещё так недавно, в округу пришло тепло, разбудившее в таёжных краях весеннюю радостную жизнь...
 
  Уже миновав южную оконечность Байкала, в одной из бурятских деревень остановились и съели, в придорожном кафе по паре горячих поз - бурятской разновидностью русских пельменей, только размерами с кулак. Ещё выпили по рюмке водки за удачный выезд и вновь сев в машину, полетели вперёд ,в сторону перевала и Окинской долины, откуда планировали начать наш конный поход по долине реки Сенцы.
Вскоре на окружающую нас гористо-степную "тайну", опустились сумерки и мы, позёвывая, стали гадать, где лучше остановиться на ночлег...
 
  В конце концов, доехали до бурятского летника в устье ущелья Жахой, уже за Окинским перевалом и остановились в пустом зимовье, рядом с речкой одноимённого названия. Приготовили себе ужин, поели, немного выпили водки и легли спать на нарах, уже в третьем часу ночи, растопив жаркую печку...
  Утром проснулись поздно, уже при солнце. Выйдя на улицу, я понял, что ночью был минус, потому что на траве бы небольшой иней. Но и при высоком солнце было ненамного теплее...
Попили чаю и тронулись в сторону Орлика, уже часу в одиннадцатом дня. Отъехав недалеко, увидели среди безжизненных пространств, одинокую лошадь с жеребёнком, которые уходили от машины в сторону, местами ещё заснеженных, гор. Я предположил, что это одичавшая лошадь, или "мустанг", как называли отбившихся от людей коней...
 
  Проехав километров пятьдесят, вынуждены были остановиться, потому что пробили колесо каким-то острым камнем. Пришлось, вытаскивать этот камень пассатижами и отвёрткой, а потом, на его место вставлять палочку клея, который под давление, на ходу, расплавлялся и запаивал дырку наглухо. Во время ремонта, я вышел из машины и, пройдя в лесок, вдруг ощутил прилив сил и оптимизма - кругом цвела весна, витали сладкие ароматы, хотя на горах лежали ещё заплаты снега.
Вскоре, солнце поднявшееся ближе к зениту, заметно прогрело воздух и недавно появившаяся лиственничная хвоя, вкупе с горьковатым запахом подснежников, издавала замечательный, живительный аромат весны и народившейся жизни.
Именно этот запах я и почувствовал в Иркутске, в аэропорту, как только открылись двери самолёта...
 
  Наконец, мы тронулись дальше и вскоре приехали в Орлик.
В здании администрации, встретили Колю Папаева, который помог нам - дал на время пару кожаных вьюков.
Потом, мы хотели повидаться с главой района и представиться ему, однако его не было в посёлке. Ну а пока занялись ремонтом машины, которая впервые наверное заехала так далеко от асфальтированных дорог и потому, в ней постоянно что-то ломалось После небольшой задержки, поехали дальше, в сторону долины реки Сенцы...
 
  Уже в долине, неподалеку от проселочной дороги, на степной луговине, увидели орла, который слетел с кровавых останков чьих-то потрохов. Позже, мы узнали, что какой-то медведь-"рецидивист", задрал здесь стреноженного коня и оставил свои следы, свою метку - объел у лошади уши, а оставшееся мясо даже и не попробовал.
Владельцы лошади мясо это свезли на стойбо, а потроха оставили рядом с дорогой...
 
  Приехав на берег Сенцы и остановившись напротив стойба нашего знакомого проводника Лёни, выкричали его через довольно широкую здесь воду и он, предварительно переправив нам пару лошадей, сам прибыл на резиновой лодке, в сопровождении своих племянников.
Мы к тому времени вскипятили чай и сели обедать, стараясь доесть домашние блюда, прихваченные с собой из города. Лёня и ребята, тоже поели с нами, попили чаю и рассказали историю с этим медведем, который, судя по всему, убил уже не одну лошадь и каждый раз объедал у жертв только уши - странные бывают у хищников предпочтения, иногда похожие на пищевые человеческие извращения.
 
  Лёня с нами не поехал и потому, мы, простившись с ним, оправились на машине дальше, а Рома и Аркаша, погнали вослед нам лошадей, которых было четыре.
  Приехав к Лапсону, пожилому буряту, у которого мы уже останавливались в прошлые годы, узнали, что самого Лапсона нет, а есть его сын, который последние месяцы помогал отцу строить новый двухэтажный дом из бруса, который тут же пилили на передвижной пилораме. Мы, дождавшись своих всадников, начали седлать лошадей. Одна, особенно норовистая и боязливая, досталась племяннику Роме, и я ему искренне посочувствовал - лошадь была диковатая, никак не давалась в руки и постоянно билась, даже в узде.
Мне же, по счастью, досталась самая смирная и послушная коняжка, которой, как уверяли было около двадцать лет и которая, прошла уже через множество конных походов под разными всадниками – я, наверное, был из них не самый лучший.
Однако лошади наездников не выбирают и потому, она всю дорогу меня терпела, чем много облегчила мне это путешествие.
  Наконец, после нервных сборов и посадки племянника на свою полудикую Сивку - Бурку, тронулись в путь, не очень надеясь возвратиться назад без потерь - но таково обычное чувство беспокойства, при выезде в далёкую экспедицию...
 
  Дело было заметно под вечер и мы, тронувшись вместе, вскоре разделились - ребята ушли вперёд, а я мерным шагом, понукая лошадку, следовал за ними, по забытой за эти годы дороге.
  Когда тропа поднялась на высокий гребень горы над рекой, я не вполне верил, что еду правильно, однако, сомневаясь, продолжал следовать своим путём. Мой мерин, постоянно ржал, вызывая на "связь", своих табунных дружков, однако я сдерживал его и приехал к зимовью, уже в сумерках. На стойбо никого не было и ребята вольготно расположились в большом жилом зимовье, на высоком берегу реки Сенцы...
  Быстро сварив на костре кашу с тушёнкой, поели, выпили по сто граммов "фронтовых", и заснули, растопив печку в зимовье, довольные удачным началом похода.
К этому времени, в голове нашего "старшого" созрел план - добраться до Хойтогола к источникам, там походить по окрестным долинам в поисках медведей, а потом, заехать на несколько дней в ущелье Даргыл, где можно было встретить и следы снежного барса...
 
  Назавтра, по обычаю, заведённому шефом нашего похода, мы встали часов около одиннадцати и попив чаю, тронулись в путь не раньше двенадцати - брат и дома привык спать по утрам, а ложиться не раньше часу. Он по натуре сова и потому выстраивает свои дела в городе, в основном, во второй половине дня. Поэтому он и домой приходит часов в одиннадцать вечера, и в лесу появляется на стоянке позже всех.
Меня такой распорядок жизни немного "напрягает", однако в каждом "монастыре свой устав" и потому, надо приспосабливаться к тому, что мы имеем на данное время и в данном месте. Так было и в этот раз...
 
  Ребята "со старта" ушли вперёд, наказав мне никуда с дороги не съезжать и следовать вперед до встречи с ними, и я так и делал.
Они уже стояли на стойбо рядом с источником с полчаса, когда я прибыл туда.
Они даже успели искупаться в минеральном тёплом источнике неподалеку от зимовья, когда я только-только прибыл на пункт промежуточной встречи.
Немного отдохнув, тронулись в сторону Хойтогола, и ситуация повторилась вновь, только в этот раз моя лошадка шла неспешной рысью и не очень отстала от своих сородичей.
Правда была и проблема - я заблудился, уехал дальше не по тому отвороту, однако потом засомневался, да и лошадка всячески давала понять, что мы пошли не тем путём.
Она шла очень медленно, словно нехотя, и всё время норовила повернуть обратно и я, наконец, понял её немой призыв и развернувшись, преодолев в брод речку, которую уже один раз переходил, вернулся на свои следы, и выправив путь, неспешно продолжил движение к цели!
 
  …Я ехал по таёжной грунтовой дороге и вокруг меня, по двум сторонам дороги, стояли высокие горы покрытые лесом. Шум речки наполнял долину до краёв и постепенно становился естественным фоном, на который уже не обращаешь внимания...
Кое где, на горах, над крутыми склонами громоздились гребни скал, а слева, внизу долины, сквозь молодую листву и хвою, проглядывали "линзы" небольших озер, в которых наверняка была рыба, поднявшаяся сюда на нерест.
Здесь весна только-только началась и зелёный цвет листьев ещё не утратил изумрудного оттенка. Тишина, если не считать привычного шума речного потока, стояла первобытная и казалось, что я и моя лошадка, здесь единственные живые существа.
Однако мой мерин иногда, подозрительно начинал нюхать прохладный воздух и испуганно коситься на чёрные пеньки и потому, я понял, что округа полна зверьми и вполне возможно, что где-то на склоне пасутся, невидимые для меня медведи - их опасный запах и пугал моего "иноходца"!
 
  В одном месте, где дорога поднималась на склон, я в начале учуял запах горелой тайги, а потом увидел обуглившиеся, чёрные обгорелые стволы деревьев и понял, что здесь, может быть день или два назад, случился большой лесной пожар.
Моя лошадь, пугаясь необычной для этой поры черноты пожарища, испуганно прядала ушами и несколько раз чуть не сбросила меня на землю, отскакивая в сторону, от обгорелых пеньков, подозрительно похожих на медведя.
Мне подумалось, что за свою долгую жизнь, мерин, наверняка, не один раз видел в тайге медведей, а может быть и спасался от них на махах...
 
  Ребята давно уже были на "базе", в Хойтоголе, когда я неспешно подъехал к избушкам - их стреноженные лошади паслись на зелёной луговине рядом с домиками.
Я кое-как спешился, охая и ругаясь на свою неловкость, а мою лошадку расседлал и стреножил Аркаша, после отпустив её пастись.
Я был в каком-то ступоре, видимо вследствие неудачной акклиматизации, хронического недосыпа и простуды, которую я прихватил ещё в Питере, напившись неумеренным образом, на панихиде своего друга - видимо от большого количества водки, попавшей в организм, моя иммунная система допустила "пробой".
Я всё это время, особенно с утра, сморкался и плевался гноем из трахей, чувствовал себя совершенно разбитым и не в своей тарелке!
  Въезжая на своём "скакуне" на изумрудно-зелёную поляну Хойтогола, уже ввиду забронзовевших на солнце деревянных домиков, так непривычно смотрящихся в глухой горной тайге, я увидел высокого на ногах, "серого в яблоках" зайца, которой легким галопом пересёк луговину и скрылся в молодом кедраче.
Дикая природа, в лице этого зайца, приветствовала нас здесь объясняя, что человеческие строения совсем не мешают диким зверям использовать окружающие пространства в своей обыденной жизни.
По дороге, я видел много разного размера и направления медвежьих следов, а это значило, что "мишки" использовали, пробитую в лесу человеком просеки для своих нужд, и ходили по ним, если они шли, в нужном ля них направлении.
Вспомнилось, как в прошлое наше посещение Хойтогола, как-то под вечер, возвращаясь после купания в ваннах источника, кто-то из нас видел, мелькнувшую в кустах тень небольшого медведя...
  В этот раз тоже, первое что мы сделали - это пошли купаться на источники. Я, несмотря на сумерки, только чуть отойдя от многочасовой езды, отправился туда закинув на плечо полотенце.
День клонился к вечеру, солнце скрылось за высокими хребтами окружавшими Хойтогол со всех сторон и дорога от домиков, шла прямо к двухэтажной лечебнице и после зимы, все казённые здания выглядели заброшенными и неухоженными, как, впрочем, и сами источники.
Из большой, бетонной ванны, похожей на бассейн в небольшом детском саду, через отверстие для слива вытекала вода и остывая, оставляла по пути коричнево-серые потёки, осаждающихся на земле минеральных лечебных солей.
 Осторожно ступая, я перешёл по жёрдочке эту влажную жижу и пройдя к деревянной избушке, стал раздеваться.
Внутри избушки, была неглубокая, деревянная ванна, в которой постоянно стояла проточная лечебная водица, втекающая туда в одно отверстие в стене и убегающая в другое, которое можно было заткнуть деревянной же пробкой, чтобы поднять уровень воды.
  Все эти дни, я чувствовал себя отвратительно: немного побаливала голова, а ноги шли с трудом, словно мой "движок" не вырабатывал необходимого количества энергии.
Тут сказалось и переутомление от необычных во время поездок на лошадях нагрузок, и акклиматизация, и лёгкое несварение от присутствия на каждом приёме пищи некоторого количества водки!
  Однако делать было нечего и раз я попал в такую ситуацию, надо было приспосабливаться.
  Раздевшись, подрагивая от наступившей вечерней прохлады и от нездорового озноба, я кое-как спустился в ванну, и устроившись поудобней, начал растирать лицо и тело руками, стараясь впитать в себя как можно больше целебной влаги.
Температура воды, была всего в районе тридцати градусов и согреться, расслабиться мне по настоящему не удалось. Как только, по окончании водных процедур, я поднялся из воды, мне стало холодно и противный озноб вновь охватил усталое, болеющее, переутомлением тело.
  Торопясь и выстукивая зубами мелкую противную дробь, я торопливо натянул на себя одежду и всунув ноги в шлёпанцы, поёживаясь, отправился назад в избушку, уныло поглядывая по сторонам и рассматривая следы, оставленные на дороге предыдущими посетителями...

Тем не менее, ночевали мы спокойно и уютно, а утром, мы с братом, который сильно хромал,- вчера подвернул ногу, когда лошадь вдруг понесла его в сторону, уже при вдетой в стремя ноге - пошли по дороге немного назад, но уже пешком, и видели несколько медвежьих следов. Верху, на снежнике, спускающемся длинным белым языком между гребневых скал, видели в бинокль следы спускающихся по крутому склону медведей.
Это немного развлекло нас, хотя идти, даже по дороге, для меня было тяжело - я чувствовал себя по-прежнему отвратительно, и едва поспевал, за хромающим братцем, тяжело дыша и морщась от боли в коленях. Каждая поездка на лошадях,от тряской езды для таких новичков как я, после дневного конного перехода, заканчивалась одинаково, сильные боли в коленях, едва давали возможность двигаться и надо было терпеть, пока колени отходили от поездки…
  Дойдя до развилки, где Сенца раздваивалась, а точнее расстраивалась на рукава, мы нашли зимовье. Разведя огонь, вскипятили чай, пообедали, загорая под ярким солнцем, изредка посматривая на крутые склоны окружающих долину гребней гор. Потом, так же не торопясь, мучаясь от привычной уже дурноты и усталости, побрели назад. Где-то посередине, я отстал, и брат, дожидаясь меня, рассмотрел в бинокль следы медведя, который как слаломист, спустился с крутого склона, и проследовал вниз, в густые приречные ельники, растущие на противоположном берегу реки Хойтогол.
По следам мы определили, что зверь, скатывался по снежнику широко расставив лапы и оставил после себя, заметный даже невооружённым глазом, след.
Делал он это, скорее всего ночью, когда температура была в районе нуля – днём, хорошо одетые в меховые шубы медведи, спасались от жары в высокогорье, на верху горных хребтов, разделённых тремя речными потоками. Там, наверху, ландшафты были похожи на заснеженную горную тундру, где снег лежал глубокими сугробами, лишь кое-где освобождая выступающие из массива скалы и отдельные островки зелёного мха.
И почти всегда, там, на высотах, под необъятным небом дует ветер, резкий и холодный, сохраняющий минусовую температуру почти всё короткое сибирское лето...
  Возвратившись в Хойтогол, мы начали готовить ужин, в ожидании племянника, который один ушёл в вершину Хойтогола, в надежде встретить там и добыть гуляющег»ося» медведя.
В это время в Саянах у медведей начинается гон и они, ищут себе пару, а потом ходят вместе, как влюблённые, не расставаясь ни на минуту - соперники, не нашедшие пару, стараются отбить у "жениха" его невесту и потому, самцам всегда приходится быть настороже, готовым в свирепой драке отстоять своё право на брачное удовольствие...
,
  ... Был тихий вечер и мы сидя втроём – Толя, Аркаша и я, под навесом перед нашей избушкой, вспоминали детали походов сегодняшнего дня, посматривая по сторонам, и в длинные паузы, слушая шум близкого притока Хойтогола, в который, выше по течению, сливались и минеральные лечебные источники...
  Наконец, почти стемнело, и мы решили пойти на поиски затерявшегося охотника.
Но в это время Рома сам появился и сев на лавку, тяжело вздыхая от усталости, начал рассказывать, что видел несколько медведей и что первый мишка - самец, обманул его, спустившись сверху вниз, когда охотник с большим напряжением поднялся почти на самый гребень склона...
  Следующих, увиденных Ромой на склоне медведей было три - медведица и два небольших медвежонка, как обезьянки лазивших по веткам низкорослых кедров, когда мамаша что-то разрывала в куче ветоши под этими деревцами...
  - Я их сверху видел в бинокль, ну как на ладони... Медвежата, совсем как шустрые человеческие детёныши, норовили залезть на какие-то опасные ветки, а мамаша периодически рыкала на них, предупреждая, что если они её не послушают, то получат взбучку...
  Племянник отпил в очередной раз чаю из кружки, сделал несколько глубоких усталых взохов и продолжил.
  - Я, почти час наблюдал эту картинку сверху, с расстояния метров в шестьдесят, лёжа на скалке, которая возвышалась над крутым склоном, и за это время, успел сделать несколько снимков, но не знаю, хорошо ли они получились.
  - Потом медведица что-то учуяла и, подгоняя малышей перед собой, ушла вдоль склона, а я, осторожно спустился в долину и пошагал по тропинке назад, видя, что времени до ночи остаётся уже совсем немного - ведь я отшагал туда километров десять- двенадцать и поднялся вверх, почти на уровень нерастаявших снегов!
  ... Ужинали мы не торопясь, а потом, уже при свете костра, долго сидели под навесом, за длинным дощатым столом и поглядывая на костёр, пили чай и разговаривали.
Вспоминали многочисленные охотничьи истории, происходившие здесь же, в горах, или происшествия с лошадьми, когда они лягались, кусались или при переправе, уносимые течением в ледяной воде, переплывали бурные реки со всадниками на спинах.

  Был и такой случай, когда наш приятель, на своём малорослом мерине чуть не утонул при переправе через Сенцу ещё ранней весной.
Тогда, конь потерял дно под копытами и стал выплывать на ближайшую каменистую косу. Всадник, конечно, всеми силами держался за узду, но лошадь выплыв, всё-таки вырвалась и отбежав на сотню метров, спокойно стала пастись среди редкого, прибрежного ельника.
А мокрый и несчастный путешественник, клацая зубами от пронзительного холода, выжимал свою одежду. Толя, рассказал нам, как этот случай внезапно произошёл с ним в довольно безобидной ситуации...

  ... А я во время этих разговоров думал, что в таких путешествиях бывают ситуации, когда человеку уже не на кого надеяться, кроме как на самого себя, и приходится принимать решения и осуществлять их в одиночку.
А ведь многие из нас, горожан, отвыкли от этого самостоятельного бытия и потому, боятся любых независимых решений, как огня.
"Вот и со мной такое сейчас происходит" - думал я, слушая эти бесконечные истории - воспоминания.
  В эту ночь я крепко спал, когда сквозь сон услышал гул автомобильного мотора, а потом и громкие человеческие голоса, перекрикивающие работу двигателя. Расслышал я детские и даже женские голоса - приехавшие искали место для ночёвки и я, быстро одевшись, вышел в ночную темень и предложил вновь приехавшим свой домик, где я был один, а сам перетащился со спальником, рюкзаком и конской сбруей к брату, чем вызвал его громкое неудовольствие.
  Тем не менее, всё вокруг скоро затихло, и я уснул, теперь уже до утра, на новом спальном месте. Утром выяснилось, что ночью, в четыре часа, приехали из Орлика, на большом "ЗИЛе" в сопровождении троих бурят, водные туристы из Ангарска, среди которых были девушка и мальчик лет двенадцати, которым я и уступил место, в хорошо протопленной ещё с вечера, избушке.
  У костра, собираясь ставить чай, я тотчас познакомился с симпатичным туристом в спортивной экипировке. Это был Николай Сергеев, один из инструкторов частной туристической фирмы, которая организовывала водные маршруты для туристов из европейской части России, и из-за рубежа.
Буряты, на большом "ЗИЛе", уже уехали, а команда осталась на источниках, с намерением через несколько дней начать сплав по Сенце...
  После завтрака, взяв с собой "перекус" и водички в пластиковой бутылке, я отправился по набитой тропе в сторону перевала, который выводил к вулкану Перетолчина, где я уже успел побывать в предыдущую поездку в Саяны.
Подъём был крутым и я шел не спеша, насторожённо поглядывая по сторонам, надеясь увидеть на склонах, тёмную фигурку медведя.
 
В это же время, большой, совершенно чёрный медведь шёл по дороге вдоль реки, изредка останавливаясь и принюхиваясь к запахам цветущей зелени, появившейся в этой большой высокогорной долине совсем недавно. Его томило и подгоняло новое чувство внутреннего беспокойства, которое мешало делать всё так привычно и монотонно. Даже свежая зелень теперь мало привлекала его внимание, и что-то новое, горячащее кровь, заставляло медведя безостановочно передвигаться с места на место, в поисках новой самки-подруги.
Ему казалось, что с прошлогоднего лета прошла почти вечность и чувство вожделения и страстной истомы, возрождалось в нём в который уже раз, с такой силой, что хотелось реветь на всю округу и драться с соперниками за обладание ею, показывая свою силу...
  Этот крупный зверь, обычно спокойный и осторожный, на время утратил чувство опасности, а возбуждаемая инстинктом размножения, агрессивность, выливалась в необъяснимые логикой рутинной жизни действия...

  Несколько дней назад этот медведь спустился с высокогорного плоскогорья в долину и тут же встретил небольшой табун лошадей, пасущийся на луговине, неподалеку от человеческого жилья, от которого на всю округу, пахло стойлом домашней скотины и печным дымом...
  Может быть, медведь, бредущий вдоль широкой луговины, и вынюхивающий следы медведицы, не обратил бы внимания на лошадей, однако их паническое бегство возбудило в нём инстинкт преследования, а накопленные за весну силы, придали ему дополнительный импульс. Он вдруг рванулся с места, забыв обо всем, чему его научил опыт предыдущей таёжной жизни и с необычной, для двухсот килограммового тела скоростью, на длинных прыжках, быстро настиг ближнюю к нему, стреноженную лошадь!
 Та пыталась скакать, однако связанные по диагонали ноги, мешали согласованным, привычным во время скачки движениям.
Вскидывая голову с развевающейся по шее чёрной гривой, обезумев от ужаса приближающейся смерти, лошадь, сделала несколько неловких прыжков, и настигаемая лохматым, страшно пахнувшим хищником, громогласно заржала - завопила, выкатив чёрные глаза из орбит, и вдруг, рухнула на мягкую, зеленеющую травку, запутавшись в крепкой треноге свитой из нескольких слоёв бичевины!
  Медведь, не ожидавший такой лёгкой добычи, набросился на бьющуюся, защищающуюся копытами и зубами лошадь, ударом громадной лапы с длинными чёрными когтями, разорвал брюхо, из которого с громким шипением вырвался горячий воздух.
Он убил её в течении минуты, вторым мощным ударом зацепив мотавшуюся в полу беспамятстве, голову. Потом он вцепился всей пастью в загривок и и отпустил жертву, только тогда, когда смертельные судороги перестали сотрясать, умершую уже плоть лошади...
  Выпустив, уже мёртвую жертву из железной хватки своих длинных клыков, зверь, фыркая и дрожа от возбуждения, отошёл на несколько шагов от убитой им лошади, остановился, принюхался, послушал лай возбуждённых собак в недалеком человеческом жилье, и потом, как-то неловко, боком подошёл к добыче.
Он понюхал выпавшую на траву ещё горячую и вонючую требуху, потом переступил ближе к голове и фыркая, начал объедать хрящи лошадиных д ушей!
  И в предыдущие годы во времена гона, он уже несколько раз нападал на скот, безнадзорно пасущийся посередине таёжной долины. Но каждый раз, он, почему-то не трогал ничего больше, кроме лошадиных ушей. В похрустывании хрящей ему, наверное, чудилось некое предзнаменование будущей встречи с очередной избранницей его медвежьей страсти, когда настигаемая им после долгих ухаживаний, медведица, как-то по-особому начинала хрустеть валежником в кустах, привлекая его внимание...
  Собаки, привязанные у бурятского стойба хозяина этих угнанных с таким шумом лошадей, лаяли всё яростней и медведь, словно очнувшись от временного забытья, вдруг ощутил неведомую опасность исходящую и от этого лая, и от этого близкого запаха человеческого жилья!
  Человека он боялся и ненавидел ещё с тех времён, когда эти незнакомые слабые существа, передвигающиеся на двух конечностях, прячущиеся за стволами деревьев, подкрались на горном склоне к ним - его матери и годовалому брату и стали стрелять, громом выстрелов, нарушая таёжную тишину. Тогда, ему удалось убежать, скатившись в страхе в горную расселину и по ней достигнуть глухого, почти непроходимого ельника...
  Там он и провёл эту страшную ночь, впервые один, в ожидании возвращения медведицы и своего брата. Но ждал он напрасно и после нескольких дней тоски и нерешительности, ушёл за дальние перевалы и поселился в местах, где эти двуногие, жестокие существа бывали очень редко...
  ... Тропа, ведущая по крупно ствольному кедрачу в гору, поднималась на гриву зигзагами и делая частые остановки, задыхаясь, я медленно поднялся к гриве, отделяющей долину Хойтогола, от долины, в которой были расположены лечебные источники...

  Сверху, во все стороны открывались замечательные виды, и, присев на упавший ствол, я долго разглядывал противоположный склон спускающиеся к речке, высматривая на нём пасущихся медведей, а может быть и коричнево-шоколадных изюбрей - о барсе я уже перестал думать... Однако время было уже около двенадцати и потому склоны были пустынны - звери ушли в глухие распадки, на отдых, после длинной тёмной ночи и утренней кормёжки...
  Насладившись этими замечательно дикими панорамами горной тайги, я поднялся и продолжил путь в долину, посередине которой, бежала, прыгала по камням, небольшая горная речка.
  Тропа петляла среди непроходимых зарослей невысокого кустарника и постепенно, минуя нерастаявшие ещё неглубокие снежники, привела меня к руслу водного потока. Обходя снежники, продираясь сквозь густые кусты низкорослых зарослей полярной берёзы, я медленно брёл всё вперёд и вперёд, глубоко вдыхая целебный горный воздух, напоенный ароматами цветов и листвы одевшей стволы деревьев и кустов совсем ещё недавно. Шум белопенного потока заглушал все посторонние звуки и только где-то далеко на гребне противоположного склона грустно и многозначительно куковала кукушка...
  Вскоре тропу перегородили каменистые осыпи и, осторожно балансируя, я медленно преодолел их, старясь не сломать ноги и при неловком падении не разбить голову.
Вслед за этим, пришлось переходить глубокие влажные снежники, от которых мои брюки промокли почти до колен, а в резиновых сапогах, сбились в ком мокрые портянки.
Но, стараясь не обращать внимания на эти досадные мелочи, я медленно продвигался по речной долине, все ближе и ближе к перевалу в Долину Вулканов...
  Остановившись в очередной раз передохнуть на противоположном склоне, приметил красивое место, на некрутом подъёме, заросшем низким кустарником и зелёным мхом, и решил, что дойду туда, там посижу, погреюсь на солнышке, а потом уже буду возвращаться назад, к избушкам. Так я и сделал...
  Перейдя речной поток, в одном месте перекрытый громадными валунами, рассыпанными посередине быстрого течения, я начал, по небольшой ложбинке, подниматься все выше и выше к границе растительности, где ближе к вершине были только камни и мелкая щебёнка.
Каждый шаг давался с трудом и к тому же приходилось выбирать самый чистый и безопасный путь, а для этого, иногда, приходилось идти поперёк склона, отыскивая мало заросшие места или преодолевая крутой склон, поросший невысокими кедровыми деревьями с хвоей, странного жёлто-зелёного цвета.
То тут, то там, моё внимание привлекали жёлтые, яркие соцветия горного рододендрона и совсем мелкие цветочки незнакомых мне прежде растений.
  Тайга здесь обладала замечательно разнообразным набором цветов и кустарников. Это заставляло меня искать причину такого разнообразия - как в таком суровом климате выживали эти красивые, иногда по южному ярко раскрашенные цветы, трудно было себе представить?
И тем не менее, это росло и жило здесь, несмотря на суровый климат горной тундры!
  Не будь этой, можно сказать пышной таёжной растительности, горная тундра поражала бы своим однообразием и аскетизмом. Она таковою и была, но только располагалась на несколько сот метров выше по склонам, господствуя над полого спускающемся дном долины...
  Между тем я начал уставать - с непривычки громко и часто колотилось сердце, и к тому же, немного заболела голова - высота над уровнем моря составляла здесь около двух километров...
  Наконец, выбрав подходящую площадку, сел в хрустнувший подо мною мох-ягель и расслабившись, вытянув руки за голову, прилёг на землю и закрыл, утомлённые ярким солнечным светом, глаза.
Некоторое время, словно в забытьи, я лежал так не думая ни о чём и только чувствуя блаженную усталость, обычную для свободного человека, наконец-то оставшегося в совершенном одиночестве, среди равнодушной и величаво-гордой природы...

  ...Медведь, спустившись по крутому, заснеженному гребню с вершины хребта, где он устраивал свои днёвки, во время жаркого полудня, ночью шёл по руслу широкой, по весенней полноводной реке, ненадолго сворачивая в горные распадки, в поисках следов своей будущей избранницы.
Он был хозяином здешних мест, и кроме двуногих существ ему здесь ничто не могло угрожать - самцы-медведи не представляли для Черного, так мы назовём нашего героя, никакой опасности, потому что он был самым сильным и самым опытным бойцом во всей многокилометровой горной тайге. Он прожил на свете уже около десяти лет и последние лет пять во всех схватка с соперниками, отважившимися биться с ним за обладание самкой, он, Чёрный, выходил победителем. А последние годы и вообще никто из медведей самцов не рисковал вступать с ним в единоборство и потому, самки автоматически становились его "добычей"...
  Но сумасшествие медвежьего гона рано или поздно заканчивалось и Чёрный, заложив в недра медведицы гены своего потомства, возвращался к себе за перевал на плоскогорье, где и проводил оставшуюся часть лета и осени перед залеганием в берлогу...

  ... Когда я открыл глаза, то заметил, что солнце переместилось по горизонту на несколько диаметров, и остановилось в зените.
"Наверное уже полдень"- подумал я и, сев поудобнее, стал рассматривать скальники на противоположной стороне долины. Там, где дно долины резко поворачивало и исчезало в гигантских скальных разломах, высокий обрыв заканчивался острым гребнем, за которым начинался склон в Долину Вулканов.
 С той стороны, склон спускался в долину реки и я помню, как по весне, ближе к полудню, оттуда с громким шумом скатывались вниз небольшие каменные осыпи - земля нагревалась от солнечных лучей, верхний слой грунта оттаивал от ночных заморозков и камни сыпались сверху, увлекая за собой нижележащие.
Набрав скорость, они с громким щёлканьем, высоко подскакивая, летели до самого дна долины и там успокаивались, засыпая очередной участок, начинающей зеленеть пологой луговины, спускающейся к водному потоку...
  А здесь, была тишина и только ветерок, волнами пролетая над вершинами невысоких кедрушек, шуршал хвоей.
Разглядывая гигантский обрыв, я пытался представить себе катаклизм способный вспучить из недр земли эти гигантские скалы и гранитные лбы, нависающие многотонной громадой, над засыпанным валунами дном каменной расселины, образованной движением расплавленных масс гранита во времена извержений древних вулканов...
  Прошло более часа, прежде чем очнувшись, я оторвался от увлекательного зрелища и решил прервать эту вселенскую тишину и неподвижность – тронувшись в обратный путь, стараясь передвигаться уже по пройденным участкам горного рельефа, заросшего кустарником и покрытого промытыми бурной весенней водой расщелинам.
  Идти вниз было намного легче и быстрее и потому, через полчаса я уже переходил речку, а потом, миновав опасный участок каменных валунов, скатившихся с крутого склона и заполнивших всю низинку, до самой текучей воды, вновь вышел на глубоко протоптанную в песчанике тропу. Тающие под жарким солнцем снежники, перегораживающие тропу, значительно просели и я, преодолел их без особого труда, и добравшись до гребня, на закрайке частого кедровника, ещё раз посидел, осматривая противоположные склоны в бинокль, но ничего не обнаружив, быстро спустился по крутой тропе к источникам...
  Шагая по зелёной травке между корпусами санатория, ещё раз увидел зайца, проскакавшего в сторону шумящей речки, и подумал, что во время гона, все животные теряют осторожность, и уверены в собственной быстроте и силе, однако, будь со мной ружьё, я мог бы очень легко добыть этого "скакуна" на ужин...
  На базе, кроме Коли никого не было, мы поели, сидя за столом и после чая, решили сходить в вершину Хойтогола...
  Дорога шла по левому берегу реки среди кедрачей, перемеживающихся большими полянами, заросшими высоким, частым и потому почти непроходимым кустарником.
Сюда на зорях приходили кормиться крупные изюбри - самцы и одного из них я даже видел в прошлое посещение Хойтогола.
Это были сильные, быстрые звери весом за двести килограммов, с большими развесистыми рогами, которыми они бились во врем гона, защищая свой "гарем", состоящий из нескольких оленьих маток.
Сейчас, в жаркие длинные дни начала лета, олени после кормёжки уходили в тенистые чащобы и дневали там, спасаясь от жары и начинавших надоедать, комаров...
  Пройдя километра два, мы вышли на крутой берег речки и остановившись в красивом месте с прекрасным круговым обзором, обдуваемые прохладным ветерком начинавшимся над белоснежными полями нерастаявшего снега в широких долинах под перевалом, развели костёр из сухих веток кедра и поставили кипятить чай...
  Кругом было чисто, просторно, дышалось легко и свободно.
Коля, любуясь окружающей панорамой, начал вспоминать свои многочисленные водные экспедиции в Восточной Сибири и в окрестностях Байкала.
Он вспомнил свой поход с иностранцами на рафтах по Лене, от самых её истоков, начинающихся в десяти километрах от Байкала.
  - Тогда, - рассказывал он, - мы преодолели по пути множество завалов и заломов и добрались до Качуга дней за десять, измотанные и продрогшие от непрерывно льющихся с неба потоков дождя!
Вот где было противно и тяжело вылезать из палаток, чтобы продолжать этот бесконечный водный путь, по мало проходимой бурной реке.
А здесь - божья благодать! Чисто, светло и тепло, - продолжал он:
- В такие моменты жизнь становится подлинным праздником и кажется, что счастье совсем близко и никогда не уйдёт от нас!
Увы... Это самообман и потому, я особенно ценю часы и даже минуты вот такого внутреннего равновесия на фоне праздника природы, который бывает не так уж часто в этих местах.
 Не спеша допив сладкий ароматный чая, мы продолжили путь.
Коля по дороге, стал рассказывать о своей службе в армии и о том, как ему надоела эта бесконечная армейская муштра и лицемерие командиров, которые от скуки запивали всё больше и больше, при этом преследуя подчинённых за малейшую провинность - эти годы, он и сегодня вспоминал с негодованием!
  Когда мы возвратились на "базу", там уже приготовили ужин и мы, с удовольствием разделили трапезу, состоящую из супа и каши с тушёнкой. За ужином стали разговаривать о медведях, о том зачем и почему люди убивают таких симпатичных зверей, и я вспомнил, как медведь в первый раз напал на меня, и не будь у меня с собой ружья, то я вполне мог послужить ему калорийной пищей.
  Все слушали мой рассказ с заметным интересом - ведь здешняя тайга, мало чем отличалась от тайги Забайкальской, в которой и происходил этот случай...
  Тогда, медведь, которых там так же много как и в Восточном Саяне, напал на меня, когда я приблизился к останкам оленя, задавленного медведем и почти съеденного им.
Я не стал стрелять когда увидел медведя, и только тогда, когда он встал на дыбы и пошёл на меня, потряхивая тяжёлыми лапами с "вмонтированными" в них длинными, острыми когтями, спустил курок и возможно ранил его. После этого медведь бросился наутёк!
  - Здешние охотники-буряты добывают медведя круглый год - продолжал я, прихлёбывая чай из кружки, и поглядывая на разгоревшийся костёр.
- Поэтому, медведи в округе бояться человека и на него не нападают, но если бы не эта охота, то вполне возможно, что медведи вытеснили бы человека из тайги, нападая на него при каждом удобном случае, потому что безоружный человек, самая лёгкая добыча для такого крупного хищника. А верить в его благодушие или терпение - смертельная ошибка новичков в тайге, и потому, в Англии, медведи, как и волки, поголовно уничтожены фермерами несколько столетий назад, и судя по всему, никто об этом до сих пор не жалеет!
  Наши разговоры продолжались до полуночи, после все пошли спать, а я долго не мог заснуть, вспоминая детали множества опасных встреч с медведями...

  ... Чёрный, спустившись как обычно в долину уже в сумерках, некоторое время шёл по дороге, направляясь в вершину реки Сенцы - именно там в это время жировали, после вынужденного поста в берлоге, многие его сородичи и конечно холостые медведицы.
  Перейдя вброд большой и шумный ручей, он, как большая собака отряхнул со своей чёрной, мохнатой шкуры воду, и потом, освежённый прохладной ванной, отправился далее...
  Свернув направо, после дорожной развилки, поднявшись на невысокую гривку, медведь остановился и стал медленно втягивать воздух своими чёрными влажными, подвижными ноздрями - до него внезапно донёсся запах дыма и это был не запах пожара, а печной запах сгоревших дров в металлической печке, что говорило о присутствии в этих местах человека!
  Чёрный уловил также запах лошадиного пота и вспомнил, как на днях, убил стреноженного мерина и ощутил на языке вкус ушей, от этой крупной, но бестолковой добычи...
  Какое-то время он решал как ему поступить дальше, но потом, словно что-то вспомнив, резко повернул назад, сошел с дороги, продрался через кусты к реке и перешёл её - где медленно, а где прыжками, разбрызгивая вокруг себя воду и едва касаясь крепкими лапами каменистого дна, в глубоко и сильно текущей речке...

  ... Он избегал встреч с человеком, о которых ему напоминала кроме давних воспоминаний, ещё и пуля, застрявшая в заднем стегне несколько лет назад во время внезапной встречи медведя с всадником. Это случилось тоже на дороге и человек стрелял по нему метров со ста двадцати, из карабина, прямо из седла - это и спасло Чёрного.
Лошадь под всадником почуяв матёрого зверя беспокоилась, всё порывалась пойти вскачь и это мешало охотнику точно прицелиться, а времени привязать лошадь и только после стрелять, у него не было.
  Ранение было лёгкое, но боль в зарастающей ране долго беспокоила Чёрного - так что о коварстве и способности человека убивать на расстоянии, он знал хорошо...
  Да к тому же, он ещё не разыскал матки и напор инстинкта продления рода, начинал ему мешать и отвлекал от всего остального - будь с ним медведица, он, Чёрный, может быть, и отважился бы убить одну лошадь из тех, что паслись стреноженные неподалеку от избушек в Хойтоголе.
А сейчас, все его мысли и действия зависели от того, как скоро он встретит в здешней тайге свою долгожданную избранницу...
 
 
 
 
 
 
 
 
 
  Медведь убийца
 
 
 
  ...Предзимье. По ночам уже холодно, но днями, когда яркое солнце поднимается к зениту, иногда в заветренном месте, где - нибудь в развилке крутого распадка, так неподвижен прогретый лучами воздух и так покойно и приятно полежать смежив веки, вспоминая недавнее, но ушедшее навсегда тёплое, ароматное лето...
  Серые безлистые леса, продуваемые насквозь внезапно налетающим холодным ветром, стоят осиротело, словно в тёмном трауре, а длинными ночами в болотных мелких лужах вода промерзает почти до дна. Первый сырой снег, упавший на тёплую ещё землю - стаял, а нового, уже постоянно зимнего, ещё не было...
  ...Вот в такое время из глухой сибирской деревни в сторону синеющего на горизонте таёжного хребта вышел маленький караван из двух лошадей, двух всадников и двух собак-лаек. Проезжая по деревенской улице, всадники кивали головами любопытным старушкам, одетым в старинные плюшевые жакетки на ватине и большие шерстяные платки. Они сидели на лавочках у высоких деревянных оград деревянных же бревенчатых домов, во дворе которых заливались лаем хозяйские, тоже охотничьи, собаки.
  Эти сгорбленные временем и тяжёлым крестьянским трудом старушки помнили этих мужчин - охотников ещё мальчишками, когда, спрятав отцовскую одностволку в штаны и запахнувшись ватником, они крались по улицам, стараясь незамеченными уйти в соседний лес. Местный егерь был очень строг и всегда докладывал начальству о случаях браконьерства и стыдил родителей несовершеннолетних охотников, которые в неположенное время и в неположенных местах устраивали "сафари" вопреки всем распоряжениям местных властей...
  Преодолев реку вброд, всадники выехали на просёлочную дорогу и потянулись неторопливо по пологому подъему в сторону далёкого таёжного зимовья, стоящего за перевалом в одном из неприметных таёжных распадков.
  Собаки, покрутившись недалеко от всадников, освоившись с походным режимом, надолго убегали вперёд, пробуя распутывать звериные следы, но не задерживаясь, чтобы не отстать...
  Заночевали в полдороги от охотничьего участка в зимовье, расположенном у подножья горной гряды в развилке между двумя таёжными речками. Развьючив лошадей, люди растопили печку в домике и сварили пельмени, которые домочадцы охотника готовили перед выходом два дня с утра и до вечера. Пельмени получились крупные, размерами один к одному, вкусные и питательные.
  Поужинав и покормив собак сушеной рыбой, прихваченной с собой в больших количествах, путешественники занесли в домик вьючные сумы, а полмешка замороженных пельменей положили под крышу повыше и подальше от собак. Утомленные долгим переездом, уснули рано, как только ночь опустилась на таёжные склоны ближних хребтов...
  Уже в темноте на край поляны, заросшей молодым сосняком, вышел лось. Он постоял, втягивая воздух горбатым носом с подвижными крупными отверстиями ноздрей, и, учуяв запах дыма, поворотил назад. Обойдя по лесу большую дугу, вышел на реку ниже по течению и, войдя в обмелевшую воду и склонив голову на длинной шее, долго пил, втягивая жидкость в булькающую просторную требуху. Потом, не поднимаясь на берег, зверь долго и неподвижно стоял, подняв голову повыше и прядая ушами...
  Услышав, как дверь в далёкой зимовейке скрипнула, зверь перешёл речку на другую сторону и углубился в густой лес у подножия холма...
  На другой день Охотник и сопровождающий его конюх, поднявшись ещё до рассвета, торопясь, попили чаю, оседлали продрогших за ночь лошадей и отправились дальше.
  К полудню, преодолев невысокий перевал, заросший крупным кедрачом, перекусив на ходу, едва успели к сумеркам в охотничий домик. Наскоро развьючив лошадей и стреножив их, отпустили пастись на большую поляну перед домиком, а сами сварили на костре ужин и даже выпили по пятьдесят граммов самогонки, прихваченной с собой предусмотрительным Охотником.
  Закусывали обстоятельно и не торопясь, наевшись, долго пили чай, негромко обсуждая увиденное за день...
  Долго ещё у домика в ночной темноте полыхал раздуваемый ветром костёр, а мужчины, грея перед огнём зябнущие руки, разговаривали, вспоминая предыдущие охоты...
  Ночевать пошли в зимовье, протопив перед этим печку и немного просушив внутри - за полгода зимовье отсырело. На дворе по ночам было уже под минус десять, и даже у костра было холодно и неуютно...
  Наутро конюх, тоже заядлый зверовщик, привязал освободившуюся лошадь к своему седлу, грустно вздыхал и завидовал остающемуся в тайге Охотнику. Помахав рукой, тронулся в дальний обратный путь, а Охотник остался один с собаками, своими верными помощницами - Саяном и Кучумом. Собаки пытались было побежать за лошадьми, но видя, что хозяин остался у домика, вскоре возвратились и легли у входа, положив головы на лапы, изредка взглядывая на хозяина, который был занят разборкой и сортировкой вещей и продуктов, привезённых караваном...
  Начался долгий охотничий зимний сезон...
  Вечером, сидя у костра и привыкая слушать таёжную глубокую тишину, Охотник вспоминал свою молодость...
 
  Охотиться он начал лет с десяти - в первую охотничью свою зиму ставил петли на зайцев на вырубках рядом с деревней и поймал за зиму несколько десятков. В этом деле он достиг настоящего знания и умения, закормил семью свежей зайчатиной...
  Лет с четырнадцати отец зимой стал давать ему свою одностволку, зная, что иногда сынок брал её в тайгу без "официального" разрешения. И уж в этот раз юноша важно и спокойно шёл в тайгу ещё в предутренних сумерках, поскрипывая подшитыми войлоком ичигами, на промороженном, примятом полозьями саней снегу...
  В пятнадцать он бросил школу и устроился на колхозную пилораму, подсобным рабочим. К тому времени он был крепко сложенным и сильным пареньком с весёлым добродушным характером...
  В шестнадцать он купил себе пиджак, одеколон "Шипр" и стал ходить на танцы в деревенский клуб. Его сверстники, выпивали перед танцами самогон и потом весь вечер куражились, изображая из себя взрослых мужиков. Но для нашего героя водка была просто плохо пахнущей горькой водой и на вечеринках предпочитал пить кисло-сладкий, хорошо утоляющий жажду клюквенный морс. У себя дома в сарае, завел гантели, двухпудовую гирю и "качался", с каждым годом становясь всё сильнее и здоровее...
  Тогда же он влюбился в свою будущую жену. Девушке молодой скромный парень тоже понравился и они стали встречаться...
  Её дом был на окраине деревни, за рекой. Весной, когда река на несколько дней становилась непреодолимой преградой, он по металлическому канату, по которому летом ходил деревенский паром, перебирался к ней на свидание, цепляясь за канат руками и ногами...
  Охотник вырастал смелым и самостоятельным человеком...
  На окраине деревни жил тогда ещё старый охотник Васильич, который работал сторожем на водозаборной станции и был уже давно на пенсии. Это был ещё крепкий, седоголовый старик среднего роста, кряжистый, широкоплечий с весёлым улыбчивым лицом и молодыми смеющимися голубыми глазами.
Васильич был дальним родственником молодому Охотнику и как-то по весне пригласил будущего охотника на глухариный ток...
 
  Зашли на токовище ещё с вечера на заросшую сосновыми зелёными борами таёжную речку...
  Переночевав ночь в душном зимовье, поднялись задолго до рассвета, попили крепкого невкусного чаю, и в полной тьме, Васильич повёл своего молодого друга в тайгу.
  Перейдя болото, поднялись по склону, заросшему крупным сосняком до половины, и остановились. Тишина и темнота обступила охотников со всех сторон...

  Сквозь сереющую мглу видны были плохо различимые силуэты крупных деревьев. Пахло оттаивающей землёй и душным, едким свиным багульником.
В сумерках наступающего рассвета, вдруг пронзительно и тоскливо засвистели "токующие" бурундуки. Вначале слышался унылый свист слева, потом ему вторил такой же грустный ответ, откуда-то справа, и так  всё повторялось вновь и вновь...
  В рассеивающейся мгле послышалось неподалёку лёгкое потрескивание веток под чьими - то тяжёлыми шагами: "Кто-то из деревенских, - догадался Охотник, - тоже на ток пришёл..."
  И вдруг Васильич молча показал рукой на толстый, полусгнивший ствол, поваленный давней весенней бурей и молодой Охотник увидел, что мимо, за валежиной, медленно "проплывает" чья-то большая, шерстистая полукруглая спина!
  Совершенно неслышно и как показалось молодому охотнику очень медленно, "спина", покрытая длинным тёмным мехом, проследовала справа налево и скрылась за вздыбленным корневищем-выворотнем...
  "Кто это был?! - с тревогой, полушепотом спросил юноша Васильича и тот, тоже шепотом коротко ответил: "Медведь!"
  Тогда на току они добыли по замечательно крупному глянцевито-чёрному глухарю, но Охотник на всю жизнь запомнил тот утренний невольный страх и предчувствие чего-то страшного и непоправимого...

  ... Васильич был мастером делать трубы-манки на изюбрей, ревущих во время гона - он показал молодому охотнику как вырезать такие трубы из хорошо просушенного елового дерева и научил реветь в эту трубу, подражая изюбрям на гону.
А в исполнении Васильича, это был даже не рёв, а настоящая песня - страстная, гневная, жалующаяся и призывающая, и когда он, уже поздней зимой, вдруг доставал одну из труб и начинал "петь", втягивая в себя воздух через узкое отверстие на конце, все в доме замирали от восторга и юному охотнику казалось, что прекрасная разноцветная осень вернулась и стоит на дворе, хотя окна в избе были разрисованы морозными узорами!
  Чуть позже, Охотник, сам научился подражать гонным оленям голосом, а так как обладал хорошим музыкальным слухом, то после нескольких репетиций-тренировок у него стало получаться.
  Это было удивительно и волшебно и реветь по-изюбриному, для него вовсе было не трудно. Напрягая горловые связки, он выводил эту «песню» тонко и сердито, в которой звучали, когда надо угроза, а когда надо то и мольба.
Стоило ему вообразить состояние гонного быка, и у него всё получалось, а когда имитацию слушали его приятели, то у них по спине невольно пробегал холодок от невольного страха!
  Тогда, если он начинал реветь, то все быки-изюбри сбегались на его зов, и вся округа откликалась звонкоголосым и яростно-страстным эхом. Однажды осенью, уже перед армией, молодой Охотник вышел в тайгу на день и под синеющим вдалеке, высокими кедровыми вершинами, хребтом, на его рёв мгновенно откликнулся изюбр.
Охотник повторил призыв-вызов, и бык-соперник откликнулся уже много ближе. Притаившись за сосной, охотник ждал, и услышав треск веток под ударами рогов и сопение оленя, поднял ружьё и начал всматриваться в прогалы желто-зелёной листвы, укрывающей всё вокруг.
В одном из таких прогалов, он вдруг заметил коричневое пятно, внезапно заполнившее пустоту между листьями кустарников.
 Он понял, что это неподвижно стоит бык- изюбрь, неслышно подобравшийся к нему подойдя по чистому месту.
До чуть шевелящегося пятна было метров пятьдесят и Охотник, прицелившись, выстрелил в центр коричнево-рыжего пятна.
После выстрела, пятно исчезло из поля зрения и он, разочарованно вздыхая, ругая себя за недопустимое волнение и дрожащие при выстреле руки, пошёл на всякий случай глянуть на следы...
  Большой и сильный, красивый бык, с крупными много отростковыми рогами лежал под ольховым кустом и был мертвенно неподвижен!
  После, разделывая изюбря, Охотник увидел, что пуля, пробив лопатку, попала в сердце и олень умер мгновенно.
  Когда Васильич узнал о добытом олене, то очень обрадовался и похвалил молодого Охотника...

  А потом была армия в Даурских степях, батарея управления и радиорелейная станция, на которой он служил оператором.
Армия длилась невыносимо долго и несвобода, тяготила молодого солдата больше всех тягот службы, а когда предоставлялась возможность, он один уходил на берег реки в степи, и подкрадывался незамеченным к степным лисам, видимым в открытых пространствах издалека...
  ... Он очень скучал по тайге, по свободе и когда пришёл из армии, не раздумывая, поступил в леспромхоз, штатным охотником, и начались его полугодичные жития в одиночку, но с верными друзьями собаками-лайками в глухой тайге!
  Приходилось голодать, замерзать и проваливаться под лёд, но всё это было на лоне природы и воспринималось им, как необходимый производственный охотничий риск.
Конечно, охота была трудным и часто опасным делом, но это было достойное и уважительное занятие, для сильного и смелого мужчины! Кроме того, в тайге он был не один, а рядом с четвероногими друзьями- лайками...
  Собак Охотник любил с детства у них во дворе, как и в каждом деревенском доме, жили три-четыре собаки и все были охотничьими, "рабочими", то есть работающими и по пушному зверю, и по копытным - других в деревне не держали...
 
  ... С согласия отца, он завел себе свою личную собаку, которую звали Кучум. Это была кобель черно-белой масти, высокий на ногах и с широкой грудью, а пушистый черный хвост лежал калачиком на спине. Собака была быстра, проворна, не драчлива и послушна.
  А хозяина он любил беззаветно, хотя тот бывал иногда очень строг.
  Кучум, уже в возрасте восьми месяцев, поймал в недалёких перелесках косулю, и охотник его зауважал.
Вот как это случилось...
  Кучум на крупной рыси, обследуя по неглубокому снегу испещрённый козьими следами мелкий соснячок, вышел на лёжки косуль, погнался за ними и, перехватив одну, быстрым броском настиг замешкавшегося молодого козла. Вцепившись в заднюю ногу, затормозил его, проехав по снегу метров десять, а потом, повалив, задушил...
  В тот вечер, жаря вкусную косулятину на сковороде, Охотник, от ароматов, распространявшихся по зимовью, сглатывал слюну, а когда ел сочное мягкое мясо, всё время похваливал шуструю собачку...
  Со временем, Охотник, став одним из лучших добытчиков в леспромхозе, превратился во влюбленного в тайгу человека. Молодая жена управлялась по дому и растила двух мальчишек-погодков, а интересом всей жизни и одновременно работой стал лес...
  Все тяготы и неприятности жизни Охотник забывал, оставаясь один на один с молчаливой и величественной тайгой и главное - он был свободен и счастлив, всегда говорил, посмеиваясь, что он счастливый человек, потому что удачно женился и нашёл себе дело по душе!
 
  ...Охотник очнулся от воспоминаний уже в темноте - костёр прогорел и холод струйками студёного воздуха пробирался под одежду. Ноги тоже немного подмёрзли и Охотник, войдя в зимовье, переобулся в разношенные валенки. Засветил лампу-керосинку и, подогрев остывшую кашу, покормил собак, а сам он есть не захотел и, выпив чаю, забрался в спальник и засыпая, сквозь дрёму, вспомнил добытого с Васильичем первого медведя...
 
  Дело было после армии.
Как-то, уже по снегу, проходя по верху водораздельного склона, заросшего смешанным лесом, далеко впереди, в пологом распадке, заросшем ольховником и молодым ельником, услышал глухой, басистый лай Кучума.
Не торопясь, он свернул в сторону лая, и вскоре, в чаще, на белом, снежном фоне увидел, что Кучум лаёт куда-то под выворотень.
Подойдя поближе, Охотник внезапно понял, что Кучум, его старая, верная собака, лает в чело берлоги.
  В это время уже завечерело, сумерки опускались на тайгу и начинался редкий снежок...
  "Если сейчас пробовать добыть медведя, это может мне дорогого стоить. Во-первых, видимость плохая, а во-вторых, я знаю, как стрелять медведя, только из рассказов старых охотников. Стоит ли рисковать?"
  Если честно, то молодой Охотник ещё побаивался в одиночку добывать медведя, хотя был одним из лучших стрелков в промхозе и даже участвовал в соревнованиях по стрельбе на траншейном стенде, где выполнил норму первого спортивного разряда.
Но одно дело стрелять по тарелочкам и другое в сумерках пойти на медведя в тёмной берлоге.
  "А зверь из берлоги меня будет видеть очень хорошо" - подытожил размышления охотник, и отозвав упорствующего Кучума, ушел в деревню, сделав затес на большой лиственнице, стоящей метрах в восьмидесяти от входа в берлогу...

  ... Через несколько дней молодой охотник и Васильич пришли к берлоге с собаками. Привязав их подальше, они вырубили осиновую слегу метра в три длинной и в руку толщиной и, крадучись, пошли к медвежьей берлоге.
В тот день, с утра было уже привычно холодно и на лесной гривке трещали промороженные деревья, но Охотник не замечал холода - ему было жарко, потому что он представлял опасности, ожидающие их!
  Подойдя к берлоге, они, взяв ружья на изготовку, почти вплотную подкрались к заметённому снегом челу и Васильич, махнув рукой, показал место сверху берлоги - "Заламывай!"
  Оставив ружье на плече, Охотник перехватил слегу двумя руками и воткнул заострённый конец сверху в нижний край чела по диагонали. Медведь внутри заворочался и схватив зубами слегу, попытался втащить её внутрь берлоги.
В это время, приложив ружьё к плечу, Васильич, у которого было около двадцати удачных охот на медведя, зорко вглядывался в темноту берлоги и, вдруг спокойным голосом, проговорил: "Вижу голову! – и помолчав, спросил сквозь крепко сжатые зубы: - Ну что? Стрелять!?".
  "Давайте! - подтвердил Охотник, крепко держа дёргающуюся в руках слегу.
Грянул выстрел и Васильич через несколько секунд опуская ружьё от плеча, сдержанно проговорил: - Кажется готов!".
 Вскоре, охотники начали вытаскивать медведя из берлоги.
Для этого, Охотник спустился в нору вниз головой и с верёвкой в руках, где, в двадцати сантиметрах от его лица, мёртвый медведь скалил пасть с длинными желтыми клыками, и в какой-то момент Охотнику даже показалось, что медведь шевельнулся.
  "А ведь будь медведь жив, он бы мне голову так бы и откусил", - вдруг подумал Охотник и неприятный холодок прошел по спине.
Но он взял себя в руки, надел на голову медведя верёвочную петлю и вылез из берлоги с помощью Васильича, который тянул его вверх за ноги...

  Уже после того, как охотники разделали жирного медведя с толстым, студенистым слоем сала под шкурой, толщиной почти с ладонь, поставленную на ребро, они развели костёр и стали пить чай.
  Васильич вспомнил случай произошедший в тайге лет десять назад...
  Прихлёбывая горячий сладкий чай он, глядя в темнеющий впереди заснеженный распадок, рассказывал...
  - На местного охотоведа, который выслеживал не залёгшего медведя-шатуна, этот медведь, сделав засаду, напал неожиданно!
Охотовед был бедовый парень, ничего в тайге не боялся, и стрелок был хороший, но бывают в тайге случаи, когда кажется всё против тебя...
  Васильич вздохнул, сглотнул чай и сделал длинную паузу, вспоминая что-то своё...
  - Тогда у него, наверное, винтовку заклинило - продолжил он, - и охотовед растерялся...
  Васильич, снова отхлебнул чай из кружки и грустно вздохнул...
  - Домой он не вернулся...
Пошли его искать и нашли полусьеденные медведем останки, засыпанные снежком...

  Старый охотник допил чай, и выплеснул холодные капли из кружки на снег.
Сумерки опускались на тайгу. Цвет огня стал оранжево-красным и дым начал крутить над костром в разные стороны...
  - И что? - спросил Охотник, ожидавший продолжения рассказа...
  Васильич поднялся с заснеженной валежины, потёр озябшие руки и завершил рассказ:
  - Медведя того мы выследили и убили, но охотовед погиб, и никто не знает, как это было на самом деле... Можно только предполагать!
  Долго молчали, грея вытянутые руки над костром, вглядываясь невольно в тёмные силуэты, окружавшего костёр леса...
  У Охотника на душе вдруг стало тоскливо...
  - Вот, был медведь и умер, и это мы его убили...- думал он, собирая рюкзак, а старый охотник почувствовал настроение своего молодого друга и подбодрил его:
  - Не переживай. Ведь это большая удача, - найти берлогу и добыть в ней медведя. Тут тебе и медвежья желчь, которая раньше, использовалась как лекарство и была буквально на вес золота. И нутряной медвежий жир, который тоже используют в лечебных целях. А потом, у медведей же мясо целебное - они в тайге корешки полезные едят, да орешки кедровые.
  Так что можно сказать, что тебе очень повезло!
  Перед уходом Васильич, словно забыв, что уже говорил об этом, произнёс:
  - И потом сало нутряное в медведе очень полезно для лёгочников. Оно и бодрость, и силу даёт. А медвежья желчь и вовсе на вес золота...
А то, что убили, так это может быть и к лучшему - не он нас, а мы его!
 На охоте ведь всякое бывает... Своей судьбы-то, никто не знает, - со вздохом закончил он....
  Васильич помолчал, ещё раз тяжело вздохнул и огладил бородку:
  - Все, рано или поздно, умирать будем - никто ещё дольше своего срока не проживал!

  ...За мясом решили подъехать на машине попозже, чтобы не надрываться, мясо на себе не таскать и налегке ушли в деревню...
 
  Так закончилась его первая берложная охота.
Потом было много других, и казалось, что он уже начал привыкать к опасным встречам с Хозяином тайги.
Однако, каждый раз, после таких охот, в его душе оставалось ощущение чего-то незаконченного и таинственно-тревожного, хотя в этих, удачно завершённых охотах, он уже несколько раз добывал медведей в берлоге в одиночку, только с собаками, а иногда и без них.
  Однажды Охотник застрелил медведя в берлоге ближе к весне, когда выходил со своего охотничьего участка - у него уже не осталось ружейных пуль, и он застрелил медведя из пистолета "Макарова", заломив предварительно чело слегой, которую верёвкой, привязал к кустам над берлогой!
  И всё - таки каждый раз, когда он думал о медведях, на душе у него становилось неспокойно.
  Вот и в этот раз, охотник долго не мог заснуть, слушая, как ветер воет за стенами домика, изредка порывами залетая в печную трубу...
 
  Первые дни Охотник старался далеко от зимовья не отходить. С утра, взяв собак, прогуливался по окрестностям, подмечая, где какие звери живут, и кто проходит или пробегает по окрестностям...
  Он, привыкая, подстрелил десятка два белочек из-под собак, но, во второй части короткого дня, возвращался к зимовью и занимался его ремонтом.
  В первую очередь починил крышу и надрав мха в болоте, зашпаклевал появившиеся между рассохшимися брёвнами сруба щели, а потом, спилив неподалёку сухую кедрушку, расколол её на плахи и сделал некое подобие конуры, с двумя раздельными входами для собак.
  В последний день с утра, после ночного влажного снега, пересекая распадок он увидел строенные следы лося на галопе, а рядом прыжки своих собак - они вспугнули сохатого в густом ельнике, мимо которого проходил охотник незадолго до того!
  Через полчаса Саян вернулся, а Кучум пропал...
  Придя к зимовью, Охотник принялся рубить дрова из заготовленных ранее напиленных на чурки сухостоин - разрубив чурку на восемь частей, он складывал дрова вдоль боковой стенки зимовья.
  Ловко расположив чурку на земле, человек легко взмахивал топором и, хрясть - чурка, как головка сахара с хрустом разлеталась надвое. Взяв одну из половинок, он ставил её на чурку и ...тюк - тюк - тюк, раскалывал на ровные части - поленья. Они ещё сохраняли аромат желтоватой древесины кедра.
Охотник так увлёкся, что и не заметил, как наступили сумерки.
  Разрубив очередную чурку и уложив поленья, он спрятал топор под крышу и вошёл в уже тёмное зимовье.
  Засветив керосиновую лампу, Охотник быстро развёл огонь в металлической, сделанной из листового железа печке, и поставил варить кашу и кипятить чай. Выйдя на улицу, в темноте увидел, как из конуры вылез грустный, немного потерянный Саян и виляя хвостом, подбежал к хозяину...
  Кучума по-прежнему не было.
"Куда он запропастился? Не дай бог что случилось! - озабоченно вздыхая думал Охотник и подняв голову, долго слушал наступавшую ночь.
  В какой-то момент показалось, что он услышал далёкий, далёкий лай, но потом, сколько он не напрягал слух, не мог отличить в наступившей тишине ни одного похожего на лай звука.
  От напряжения в ушах зазвенело и вернувшись в зимовье он плотно  прикрыл дверь.
"Даже если это Кучум лаял, в темноте я ничего сделать не могу. Надо только ждать," - размышлял он, укладываясь спать после недоеденного ужина...

  Проснувшись на рассвете, Охотник вышел на улицу, накинув сверху старый полушубок, используемый как подстилка на нарах.
Над тайгой чернело высокое чистое небо с россыпью серебристой звёздной пыли, протянувшейся, сгустившись, посередине небосвода с севера на юг.
  "Млечный Путь, - констатировал человек и, расслабившись, прислушался.
Тишина стояла необыкновенная и было слышно, как на дальней сосне под набежавшим из распадка порывом ветра, шелестела пластинка сосновой коры, задевая краешком по стволу.
  И вдруг, из глубины тёмного леса, донёсся отчётливый лай Кучума. "Ага - обрадовался охотник, - значит он, вчера, увязался за этим лосем, и держит его, не отстаёт. Вот молодец собачка!"
  Саян вылез из конуры потянулся и услышав далёкий лай, насторожился.
  Охотник, зайдя в зимовье, не стал больше ложиться, засветил лампу, подрагивая от прохлады выстывшего к утру зимовья, развёл огонь в печке.
Потом, из оцинкованного ведра плеснул в котелок воды и сварил себе пельменей.
Позавтракав, наскоро помыл котелок и алюминиевую солдатскую миску, и принялся хлебать крепкий горячий чай, с кусковым сахаром, вприкуску. "Эх, сейчас бы пряничков, - внезапно подумал он и сглотнул слюну, - медовых, коричневого теста, да ещё с глазурью по верху"
 
  Из зимовья вышел ещё затемно.
Саян подбежал к хозяину, потёрся мохнатым боком о его ногу, и перейдя на деловитую рысь, исчез в рассветной полутьме впереди.
  Пройдя немного в гору, охотник вышел на водораздельный гребень и, сориентировавшись, направился в ту сторону, откуда слышал лай Кучума рано утром - мороз прибавил, и над тайгой поднялась туманная пелена. Пройдя по гребню, Охотник по распадку спустился в соседнюю речную долину и остановившись, прислушался.
  Минут через десять ожидания, уже начиная замерзать, он вдруг услышал немного в другой стороне звонкий призывный лай:
 "Наверное перегнал быка с одного места на другое и вот вновь лает. А лось, видимо, стоит где-нибудь в чаще и наблюдает за собачьими маневрами"!
  Охотник заторопился, зашагал быстро и, согревшись, успокоился, начал уже медленнее двигаться и внимательней смотреть по сторонам.
  Снег под ногами чуть поскрипывал и охотник старался ставить ногу аккуратней...
  Вдруг лай Кучума и, присоединившегося к нему Саяна, зазвучал совсем близко и похоже было, что собаки гнали лося на хозяина!
  Остановившись за толстым сосновым стволом, охотник проверил пулевые патроны в двустволке и, осторожно выглядывая из-за дерева, стал ждать...
  Через несколько минут в чаще ольховника у подошвы лесного холма на ровном пространстве перед пересохшим руслом таёжного ручейка, раздался треск сломанной ветки...
  Вскоре, сквозь чащу, в прогалы, замелькал чёрный, нескладный силуэт с длинно вытянутой горбатой головой и небольшими рогами с четырьмя отростками от толстого основного рога.
  "Лет пять быку", - определил Охотник мельком, унимая начавшуюся в теле дрожь волнения. Затем медленно поднял ружьё, прижал стволы для устойчивости к дереву и аккуратно выцелив, подождал пока зверь подбежит метров на пятьдесят...
  В кустах, по обе стороны от лося бежали и попеременно лаяли две его собачки и по сравнению с двухметровым сохатым, они казались мелкими, намного меньше обычного...
  Лось бежал, не оглядываясь на собак - он их совсем не боялся, но они надоели ему со своим шумным лаем, и зверь хотел бы от них избавиться. Преследуемый зверь вовсе не торопился, поглядывая по сторонам и кося сердитым глазом в сторону настырных преследователей...
  Перед ним расстилалась знакомая, застланная белым снежным покрывалом, тайга и ничто не предвещало беды...

  ... Ещё вчера, с полудня, за ним увязались две собачонки: чёрная с белыми лапками и белыми пятнами, и вторая серая.
Они упорно не отставали, а когда лось останавливался, то и собаки замедляли бег, но вплотную не подходили, а остановившись продолжала мерно и казалось спокойно лаять "Гав - гав - гав..."
  К вечеру, одна из собак, незаметно исчезла, а вторая осталась, и по-прежнему, бежала за лосем, а когда он останавливался, начинала мерно и настойчиво лаять...
  Даже ночью она не ушла...
  И по-прежнему принималась лаять на кормившегося в осиннике лося каждый раз, как он начинал двигаться и переходил от одной осинки к другой. Когда лосю это надоедало, он, прижав большие уши к голове и сердито храпя, показывая большие резцы на длинных челюстях, бросался на собаку, которая, ловко уворачиваясь отбегала в сторону, и когда лось успокаивался, снова постепенно подбиралась к нему метров на двадцать и лаяла, лаяла...
 
  Уже хорошо было видно бегущего и даже слышно, как шуршал снег под копытами лося. Человек сам себе неслышно сказал: "Пора" и, сдерживая дрожь волнения, мягко нажал на спусковой крючок...
  После выстрела лось словно споткнулся, подогнул длинные ноги под себя и упал на колени, а уже после второго выстрела, хлестнувшего его пулей по боку, постоял ещё секунду сгорбившись, на коленях, и повалился на бок, сразу став меньше, словно в мгновение съежившись...
  Кучум и Саян подскочив к поверженному противнику, впились своими клыками в длинную шерсть на горле, но лось уже не сопротивлялся - он был мёртв!
  "Вот собачка, так собачка! - ликовал охотник, подбегая к чернеющему мохнатыми боками на снегу убитому лосю: - Теперь я буду с мясом весь сезон! И на приманку для собольих капканов хватит!"
  Завидев хозяина, Кучум обрадовался, "заулыбался" прижимая уши к голове и виляя хвостом. Охотник погладил собаку, приговаривая: "Хорошая собачка! Зверовая собачка!"

  Он начал разделывать лося, уже ближе к сумеркам...
  Развёл большой костёр, по временам отогревал на нём руки, заляпанные кровью и зябнущие от сильного мороза.
  Разложив лося на спину и удерживая его в этом положении, подложенными под бока брёвнышками, Охотник, уже не стесняясь, окунал замёрзшие скользкие пальцы в горячую кровь лося, вытекавшую в полость брюшины и потом, отогрев их, быстро закончил разделку и, разрубив тушу на части, сложил всё мясо, завернув его в шкуру. Прихватив с собой, кусок печенки, он пришёл в зимовье уже часам к десяти вечера, в полной темноте и, покормив собак кусками окровавленной лосятины, растопил печку и на большой сковороде пожарил остатки печени с луком и уже совсем задрёмывая, съел.
  Заснул быстро и спал без сновидений до утра...
 
  На следующий день он принялся перетаскивать мясо добытого лося по частям к зимовью и на это ушёл весь день.
 Зато вечером, обессилевший от переноски неподъемно тяжёлых рюкзаков с мясом, Охотник вновь пожарил себе большой кусок лосиного стегна на жире, вкусно поужинал и даже выпил пару рюмок самогонки.
  Лицо его, после съеденного сочного и жирного мяса, лоснилось и выйдя уже перед сном на улицу в одной рубашке, с не застегнутым воротом, не чувствуя мороза, он долго стоял и смотрел на тёмное небо и звёзды.
И глядя на усыпанное мерцающими звёздами, небо, он задумался - от выпитой самогонки Охотник разомлел - его потянуло на обобщения...
  "Вот я тут живу один, в глухой безграничной тайге и мне кажется, что мир вокруг меня необычайно велик и безлюден. Но если сравнить Землю с этим необъятным безбрежным космосом, то наша планета покажется ничтожной песчинкой на фоне этого вечного и бесконечного мира. Можно наверное употребить сравнение и сказать, что Земля подобна песчинке на морском пляже".
  Охотник потрогал замерзающие уши и возвратился в зимовье.
  Уже засыпая, он подумал: "Так жить можно. И впереди ещё много - много непрожитых годов, интересных охот и вообще удач и счастья!".
 
  ...Бурый выжил после тяжёлых ранений, но похудел, отощал и бродил по тайге в поисках пищи. Кедровые орехи в тот год не уродились и потому Бурый не брезговал падалью. Как-то раз, набредя на останки лосихи, погибшей в петле, он обглодал все косточки и объел даже голову: разломав череп, полакомился мозгом и сгрыз даже мягкие части рёбер.
 Но в берлогу, медведь таким отощавшим не мог и не хотел ложиться, потому что без жира под кожей, который медленно питает его всю зиму, он не мог бы пережить сильных долгих морозов в середине зимы.
Вот и бродил хищник по замёрзшей тайге в надежде найти себе достаточно еды, чтобы растолстеть и тогда уже залечь в берлогу...
  Раны его почти заросли, но несколько пробоин на груди ещё чесались и Бурый, пытаясь унять зуд, снова и снова расчёсывал их до крови когтистыми лапами.
 Медведь даже выкопал себе берлогу ещё по теплу, но не очистив себе желудок не мог ложиться в зимнюю спячку, а чиститься не мог потому, что постоянно боролся с голодом.
  От голода и боли в ранах Бурый был всегда в плохом настроении и иногда ревел пронзительно и свирепо, оповещая окружающую тайгу о том, как ему плохо!
  Так, переходя с места на место в поисках пищи, он постепенно приближался к той таёжной местности, в которой Охотник начал промышлять соболя...

  ... Осенний лес словно съежился от наступивших морозов. Серые тучи громоздились на горизонте непроходимыми завалами и голые озябшие осины выделялись светло - зелёным на фоне темнеющего в излучине реки ельника...
  Вскоре толстые, похожие на рваные подушки облака, подгоняемые ветром, закрыли всё небо и пошёл первый большой снег, упавший уже на замёрзшую землю.
  Снежная метель начавшись под вечер, со скрипом раскачивала сосны на мысах горных холмов, и укутывала непродуваемые ельники в снежные одеяния - здесь, в чаще и спасался, от пронзительного, режущего морозом свирепого ветра, одинокий медведь...
  Голод и холод заставляли его постоянно двигаться в поисках тепла и пищи - догнать оленей или лосей он не мог, но и подкрасться к ним тоже было сложно. Заледеневшая высокая трава шумела, шуршала под тяжёлыми лапами, а затаиваться на тропах и ждать, у Бурого уже не хватало терпения.
  Несколько раз он видел мелькающего по лесу чёрного на белом снежном фоне молодого лося, но тот каждый раз, услышав или даже увидев большого зверя, которому трудно было спрятаться в прозрачности белого окружающего пространства, прыжками срывался с места и убегал на много километров от места неожиданной встречи...
  ...От голода и постоянных недосыпов по утрам, когда было особенно холодно, Бурый сильно отощал и озлился, но однажды, на берегу большой парящей морозным туманом наледи, медведь натолкнулся на остатки лося убитого стаей волков.
  Полусъеденная туша зверя, почти полностью вмёрзла в наступающую "натекающую" на берега наледь и потому, Бурому пришлось выгрызать кусочки мяса, шкуры и костей изо льда.
Здесь он задержался на несколько дней и однажды даже вступил в драку с волчьей стаей, проходившей, как обычно, по своему охотничьему маршруту раз в пять - шесть дней.
Но медведь в таком состоянии был похож на лесного демона, и волки благоразумно отступили, не ввязываясь в большую драку.
  И потом, они были сыты после того, как поймали на переходе молодую оленуху, отставшую от стада. Схватка была короткой, и погоня молниеносной и мяса хватило на несколько дней.

  ... Волки, выстроившись цепью, спускались с водораздельного гребня, когда обезумевшая от страха оленуха, увидев мельканье серых тел между кустами, с треском, ломая молодой ольшаник, вырвалась на просторы залитого крепким скользким льдом болота, но поскользнулась, пытаясь круто свернуть, от набегающей на неё сбоку волчицы.
И тут подоспевший молодой волк-переярок вцепился клыками ей в шею, а подскочившие взрослые волки в несколько секунд задушили, убили её.
 При встрече с медведем у остатков лося, желудки волков ещё были полны непереваренного мяса и потому они даже и не пытались атаковать Бурого, а трусливо убегали, поджав хвосты. Но будь они голодны, ещё неясно было бы, кто выйдет из схватки за лосиные остатки победителем -
  когда надо, стая действовала бесстрашно и слаженно!

  ... Прожив несколько дней около чужой добычи, Бурый вскоре съел всё, включая кожу от большого желудка, и даже обгрыз копыта, и вновь надо было искать новую пищу, а зимняя тайга не была гостеприимна к медведю, не залёгшему вовремя в берлогу...
  Начались последние дни, его мучительных шатаний по тайге в поисках еды.
  Холода становились всё сильнее, дни, когда хотя бы немного светило солнце, становились всё короче, а ночи, казалось, длились бесконечно и тишина стояла в лесу гробовая.
Изредка это ледяное безмолвие прерывалось треском разрывающейся от мороза коры промёрзших до основания древесных стволов и диким волчьим воем с ближнего хребта...
  Жизнь одинокого зверя становилась невыносимой...
 
  ...А соболюшки приготовились к морозам, отрастили легко-пушистый, тёплый, блестяще-коричневый мех и по утрам, на солнце восходе, полные сил и энергии покидали тёплые норы-дупла в толстых кедровых корневищах, упавших в ветровал перезрелых, многобхватных стволов.
  Они неутомимо скакали по тайге своей характерной побежкой, ставя задние лапы в промятые передними лапами лунки и когда была возможность, то вскакивали на поваленные деревья и пробегали по ним какую-то часть своего пути.
Ловкие быстрые зверьки ловили мышей, раскапывая их подснежные туннели, гонялись за белками и если повезёт, то догоняли и убивали, прокусывая острыми зубками - шильцами беличье горлышко.
  Наевшись, соболюшки возвращались в дупло и в тепле, в безветрии дремали, готовясь к следующим охотам.

  ...Охотник проснулся как всегда задолго до рассвета.
Выйдя из зимовья в темноту, он увидел своих собак, вылезших навстречу хозяина из своих конур, потягиваясь виляющих хвостами - их мех заиндевел на боках, но чувствовали они себя, несмотря на мороз, здоровыми и сильными...
  Вернувшись в зимовье, человек затопил печь, поставил греть на плиту вчерашнюю кашу и стал собираться в тайгу. Положил в рюкзак сухари и кулёк пельменей, чайную заварку и несколько кусочков сахара.
Потом подсев к столу, позавтракал горячей кашей, запивая сладким чаем. Остатки вынес собакам и разложил в разные чашки. Собаки почти не жуя проглотили кашу и облизываясь подошли к хозяину, поднимая головы словно заглядывая ему в глаза...

  Над тайгой поднимался обычный морозно-серый рассвет. Большие деревья, замороженные до сердцевины, стояли не шелохнувшись, словно умерли, и только маленькая синичка, тонко посвистывая, перелетала с ветки на ветку в кустах шиповника, торчащего из снега на берегу замёрзшего ручья...
  А в это время соболь - мужичок (так называют соболя - самца в Сибири) вылез из-под большого корневища упавшей сосны, пробежал по стволу, оставляя сдвоенные отпечатки пушистых лёгких лап, и спрыгнув на бело-синий, в рассветных зимних сумерках снег, поскакал галопом по привычному уже маршруту...
Вот тёмной стремительный силуэт соболя пересёк свежие следы длиннохвостой пушистой белочки. Остановившись, соболюшка потоптался на месте, определяя направление хода белки и вдруг, его тонкий слух различил шуршание коготков белки по коре кедра в ближней чаще и он, словно пружинка крутнулся на одном месте и помчался на звук...
  Сидящая в половине ствола на толстой ветке белочка, завидев тёмный силуэт соболя на белом снегу, стрелой мелькая в хвое веток, метнулась в вершину. Но соболь уже заметил это мелькание и бросился в погоню. Стремительно, в длинном полёте, белочка, перепрыгивая с дерева на дерево, неслась по воздуху, едва касаясь лапками веток, и чешуйки кедровой хвои осыпались на снег, отмечая её путь, но ещё быстрее мчался соболёк.
  Смертельная погоня закончилась внезапно и соболь уже почти настиг белку, когда она, промахнулась мимо очередной опоры и, сорвавшись, полетела вниз к основанию соснового ствола.
  Азартный соболь, не раздумывая прыгнул вслед, мягко приземлился на снег, в несколько прыжков настиг белочку и острыми, как белые гвоздики зубами, в мгновение перервал ей горло!
  Немного успокоившись, соболёк полизал вытекающую из горла, ещё тёплой жертвы, кровь и принялся поедать, пахнущее кедровыми орешками мясо.
  Насытившись, соболюшка закопал недоеденные останки белочки в снег, проскакав по снегу несколько метров, взобрался на высокую сосну, шурша острыми коготками, вскочил на толстую ветку чуть прошёл от ствола и глянул вниз.
  Солнце к этому времени поднялось над лесом и белый снег искрился под его яркими лучами миллионами огоньков.
Было необычайно светло и красиво в этом зимнем лесу, но заснеженные деревья, словно неживые, стояли не шелохнувшись, и зверёк, как обычно после еды решил отдохнуть...
  Устроившись поудобнее, соболёк растянулся на ветке и задремал, чувствуя приятное успокоение, от удачно начавшегося дня...
 
  ...С утра выставилась сухая морозная погода.
Кучум и Саян, весёлым галопом описывая на белом снегу круги и полукружья, с двух сторон от идущего посередине охотника, обследовали тайгу, пропуская сквозь эту сеть поиска большую полосу леса.
  В одном месте, пересекая соболиный след, Кучум вдруг остановился как вкопанный и подобравшись, словно став выше на ногах, понюхал воздух над недавним следочком.
  После этого лайка на галопе сделала небольшой круг и, определив в какую сторону ушёл соболь, на длинных махах помчалась вперёд, прихватывая запах соболя верховым чутьём - след был утренний и собака мчалась, летела напрямик, перепрыгивая кусты и заснеженные валежины...
  ... Соболь проснулся, когда услышал шуршание снега, осыпающегося под лапами Кучума на прыжках. Он видел сверху, как собака проскочила у подножия дерева, потом вернулась, подбежала к сосне и поцарапала кору когтями передних лап, встав на задние.
  Соболь, рассердившись на непрошенного гостя, не то фыркнул, не то чихнул и собака, услышав это, тотчас заметила в кроне пушистого зверька и залилась звонким призывным лаем. "... Тяф - тяф - тяф..." - выговаривал Кучум и вскоре к дереву на галопе примчался Саян и тоже включился в сердитое переругивание: "Гав - гав - гав..."

  ...Вскоре из - за деревьев появился охотник.
Он торопился, вспотел и потому, подойдя к дереву и увидев притаившегося на ветке соболя, не спешил, и сняв шапку, обтёр вспотевший лоб поглядывая вверх, в сторону соболюшки.
Потом достал дробовой патрон, перезарядил двустволку, загребая снег ногами, отошёл чуть в сторону, и когда ствол сосны прикрыл туловище соболя, стал целиться в едва заметную головку с треугольными ушками и чёрными бусинками блестящих глаз...
  Собаки, заняли позицию напротив охотника, с другой сторону дерева, и размеренно гавкали - то вместе, то порознь. Саян при этом суетился, перебегал с места на место, а Кучум сидел на задних лапах и лаял, уверено и мерно, не отрывая зоркого взгляда от соболюшки.
  ... Грянул выстрел! От удара, с сосновой хвои под дерево посыпалась искрящаяся, лёгкая, снежная кухта и чёрный соболёк, задевая нижние ветки, упал ватной игрушкой к ногам, быстро подбежавшего под дерево Охотника.
Собаки тоже бросились к убитому собольку, но после сердитого окрика хозяина, остановились и крутя головами, виляя хвостами, не отрывая быстрых глаз от пушистого зверька, переминались с ноги на ногу.
  Хозяин поднял с земли соболя и показал собакам. "Молодцы собачки! - похвалил он и собаки, ещё веселее завиляли колечками свои пушистых хвостов...
  "Ну, вот и первый соболёк! - радовался охотник, разглядывая мех и подув на брюшко, увидел сквозь густые волоски и подпушь, белую мездру...
  - Вылинял, конечно, уже давно - подтвердил он своё же предположение и аккуратно уложил соболька в матерчатый специальный мешочек.
  - Ну, вот и с полем! - поздравил он сам себя вслух. От одиночества и от переполнявших его чувств Охотник, иногда, разговаривал сам с собой, не видя в этом ничего странного. - Это чтобы разговаривать за охотничий сезон не разучиться - посмеивался он, оправдываясь...
  Бросив собакам по сухарику, которые они тут же с хрустом разжевали и проглотили, Охотник, пройдя чуть вперед и выйдя на опушку леса, сориентировался и направился в сторону зимовья.

  Солнце, на ярко синем небе повернуло от зенита вниз на запад и огромные сосны, залитые золотистыми лучами, словно замершие богатыри, вслушивались в искрящуюся зимним снегом морозную тишину леса. Снег лежал повсюду и потому по временам больно было смотреть на его первозданную белизну, сверкающую под ярким солнцем...
  Продравшись сквозь заснеженный ельник, охотник вдруг услышал впереди нервное буханье - лай старшей собаки Кучума. "
На зверя лает! - вдруг забеспокоился охотник. Он остановился, перезарядил двустволку на пулевые патроны и, широко шагая, поспешил на лай. Вскоре совсем недалеко в ложбинке к буханью Кучума присоединился, басок потоньше. Это залаял Саян.
  Обогнув заросли ольховника, охотник увидел собак - Саян, со вздыбленной на загривке шерстью, бегал с место на место, оглядывался словно опасаясь засады, и лаял беспорядочно, а Кучум стоял у круглого входа в большую нору и лаял туда, стоя на напружиненных ногах.
  "Берлогу нашёл!" - чуть не вскрикнул охотник - чело берлоги было на виду. Невольно у охотника задрожали от волнения руки. Он, не торопясь, снял и положил рюкзак на снег, достал из карманов ещё две пули и зажал патроны во рту.
  Потом, осторожно ступая, стараясь не скрипеть снегом, пошёл по дуге, укорачивая с каждым шагом расстояние до входа в берлогу. Теперь он уже не сомневался, что это медвежья нора, но не знал, внутри ли медведь.
  Кучум, заметив хозяина вздыбил шерсть, и, приблизившись к челу, заглянул внутрь, скаля зубы и угрожающе ворча.
Потом собака прыгнула внутрь, через несколько секунд выскочила из берлоги и бросилась галопом по кругу, пытаясь привычно найти выходной след...
  Охотник с облегчением вздохнул: "А, где же косолапый?" - нервно посмеиваясь, вопросил он сам себя, и заглянул внутрь берлоги...
  Медвежья нора была пуста. Саян, прядая ушами и приседая от напряжения, приблизился к пустой берлоге и когда хозяин, воспользовавшись моментом толкнул собаку внутрь берлоги, молодой кобель с испуганным воем вылетел оттуда и, вздыбив шерсть, басом взлаял несколько раз.
  -Не бойся, медведя там уже нет, - успокоил собаку посмеивающийся хозяин.
  -Но тебе надо привыкать к страшному медвежьему запаху, - продолжил он, и Саян виновато завилял хвостом, слыша в голосе хозяина нотки упрёка...
  ...Уже в зимовье, лёжа на нарах и слушая, как в печке потрескивают дрова, Охотник думал о медведе:
"Или он ушёл в другую берлогу или его кто-то вспугнул перед залеганием. В любом случае берлога большая, и зверь, наверное, был крупный. Но почему он не залёг в спячку? Что ему помешало?"

  ...В это время Бурый лежал в густом молодом ельнике в нескольких километрах от зимовья и по временам глухо сердито рычал, вспоминая услышанный днём дальний выстрел и лай двух собак.
Медведю, голодному, с обмороженными лапами, вдруг вспомнилась металлическая "шкатулка" так приятно пахнущая тухлой рыбой и потом, привиделась фигура человека с ружьём, испускающим из стволов снопы огня и гулкие звуки выстрелов.
Шерсть на Буром поднялась дыбом, и он визгливо рыкнул, облизывая красным языком, пузырящиеся пеной фиолетовые дёсны и чуть желтоватые у основания длинные клыки...
Память о некогда испытанной боли вновь приводила его в неистовую ярость...
 
  ... На следующий день, Охотник решил поставить капканы. Вечером он чинил и вываривал в сосновой хвое металлические капканы и тросики с вертлюгами на конце, правил напильником насторожки, где надо, зачищая поверхности, добиваясь того, чтобы капканы срабатывали от малейшего прикосновения к тарелочкам. Затем закладывал их, на несколько минут в кипящею воду с сосновой хвоей, а потом, доставая палочкой из котелка, сушил и выкладывал на мороз под крышу...
  Собаки в этот вечер как-то непривычно и беспокойно суетились, часто вставали из лёжек, нюхали воздух, и даже отбегали от зимовья, слушая ночную тишину, но хозяин, был в это время внутри избушки и потому ничего не заметил...
  Утром, как обычно, позавтракав и сложив капканы в полотняный чистый мешок, охотник вышел в тайгу пораньше и, обойдя ближайший мыс невысокого холма, заросшего густым сосняком, свернул в падь и на берегу первого же распадка, приходящего от вершины хребтика, принялся мастерить место для установки капкана.
  Он разгрёб ногами снег до земли и по периметру небольшой окружности натыкал в образовавшийся сугроб сосновых веток. Затем установил капкан и подвесил над тарелочкой насторожки кусочек мяса - глухарятины. Он добыл недавно из-под собак облаянного ими на вершине сосны, угольно-чёрного петуха-глухаря, и не обдирая положил под нары. В оперении глухарь быстро стал пахнуть, что и нужно было охотнику....
  Разрезав на кусочки глухаря, он мясо подвешивал в качестве приманки, а перья разбрасывал по округе. Соболь, увидев перья, постарается найти и самого глухаря и потом, учуяв мясо, должен войти в огороженное ветками пространство и прыгая за приманкой, попал бы на тарелочку насторожки. Капкан сработает и соболёк окажется в капкане...
  И ещё, "оградка" защищала капканы от засыпания насторожек снегом в сильный ветер.
  Назавтра, с ночи ещё, начался ветерок и снежная позёмка.
Охотник, проверяя капканы из ближнего, вытащил заледеневшего уже горностая, которого в здешних местах видел впервые. Белая шубка зверька заиндевела на сильном морозном ветру, и охотник со вздохом разочарования положил горностая в рюкзак.
"Говорят раньше у российских царей были горностаевые мантии, - думал он бредя навстречу сильному ветру, обжигающему морозом лицо  - а сегодня, на что он мне?"
  Сильный ветер заровнял к вечеру все следы на открытых местах и потому Охотник не заметил следов большого медведя, в одном месте пересекавшего его вчерашний след. Человек к тому же шёл по тропе, отворачивая и пряча от ветра лицо, и потому, редко глядел на землю...
  Собаки же, с утра прихватили свежий след лося и принялись гонять его по округе, изредка взлаивая при виде убегающего зверя, но ветер выл в вершинах деревьев, раскачивал их и шум в лесу напоминал шум курьерского поезда, через который лай собак не пробивался до слуха человека.
  Кругом, как всегда в метель, снежинки роились белой пеленой и сквозь эту вьюжную занавесь изредка были видны серые силуэты деревьев, запорошенных снегом...

  К вечеру и охотник и собаки очень устали и отправились в зимовье пораньше. Собаки неспешной, усталой рысью бежали впереди хозяина по тропе и при подходе к лесному домику убежали вперёд.
  Хозяин отставал, уже с усилием "грёб" кожаными лёгкими ичигами наметённые снежные сугробы и думал только о том, как, придя в зимовье, растопит печку и повалится на нары для долгожданного отдыха...
 
  ... Бурый искал встречи с ненавистным для него двуногим существом, но был осторожен...
  Злоба на всё живое клокотала внутри измождённого, но ещё сильного тела и хищник, проснувшийся в нем, едва удерживал в себе визгливый, яростный рёв.
  ...Он ещё утром, зашёл к тропе ведущей к зимовью с тыла, из чащи, чтобы не давать следов и учуяв свежий запах человека и собак - его помощниц, ощерил желтоватые зубы и острые клыки и сдавленно зарычал.
  Выбрав место между двумя густыми заснеженными ёлками, зверь лёг носом к тропе, навстречу холодному ветру и чутко задремал, изредка, неслышно поднимая голову, прислушивался к вою ветра в вершинах деревьев, приглядываясь, сквозь хвою еловых тонких веточек, на прогал человеческой тропы ведущей к зимовью...

  Чёрная, мелькающая в снежной круговерти фигура человека показалась неожиданно...
  Перед этим, вздыбив шерсть на загривке, Бурый молча пропустил мимо себя двух собак, не учуявших зверя, лежавшего за ветром. Человек тоже шёл, не смотря по сторонам, закрываясь от метели одной рукой в рукавице, а его ноги привычно ступали по знакомым неровностям тропы.
  За спиной болталось незаряженное ружьё - он, обычно осторожный и предусмотрительный, не перезаряди его после недавнего выстрела по белочке, да и собаки бежали впереди, а им, Охотник доверял, как себе...

  ...Он думал о своём доме в деревне, о том, как будет весело и приятно после возвращения с охоты, ходить с бутылкой водки по родне в деревне и выпив под крепкую мясную закуску, отвечать на расспросы об охотничьих приключениях.
Человек в воображении уже видел просторные комнаты в своём доме, ровные деревянные полы укрытые само вязанными цветными дорожками, жену у пылающей жаром печки, детей просящих его в следующий год взять с собой в тайгу...
  А вокруг свистела и гудела вьюга и на отросшей у Охотника бороде и усах, намёрзли льдинки от тёплого дыхания.
  Всё пространство неба и земли было белого цвета и снег сыпал сверху, не переставая и подхваченный ветром, кружился в безумном хороводе природного движения...

  ...Бурого замело, завалило снегом и когда он, с яростным, долго сдерживаемым рёвом, стряхнув с себя снежные сугробы вскочил на дыбы, вид его был страшен!
  Оскаленная, широко раскрытая клыкастая пасть, высокая лохматая, более двух метров ростом фигура медведя, визгливо-свирепый громогласный рёв на мгновение парализовали человека, так неожиданно возвращённого в реальность дикого мира природы, из своих сладких мечтательных грёз!
  Бурый скакнул вперёд, как тяжёлая лошадь, вставшая на дыбы, ураганом налетел на человека, ударил его когтистой лапой по туловищу, а потом, уже потерявшего сознание, падающего охотника, схватил клыками за плечо, рванул на себя и вырвал плечевую кость из сустава...
  Затем, долго рвал безвольное, бесчувственное тело, в ярости вымещая на человеке свою боль и страдания, за все эти бесконечные дни и ночи замерзания, голода и боли, от обмороженной, но не потерявшей ещё жизненной силы плоти!
  Он, Бурый, убил человека за несколько секунд, но ещё долго терзал окровавленное тело, на мгновение отстраняясь, глухо, с ненавистью, ворча, и разбрызгивая из пасти кровавую слюну, а потом вновь, возбуждаемый демоном ненависти и мести, набрасывался на темнеющее на белом изломанное мёртвое тело!
  Прибежали собаки, загавкали, заголосили, пытаясь отогнать остервеневшего хищника от хозяина, но медведь, бросался на них, норовя схватить, и собаки отскакивали на почтительное расстояние и безостановочно лаяли.
  Кучум, изловчившись, прыгнул на Бурого и вцепившись в загривок, с яростными воплями рвал изворачивающегося и пытающегося достать собаку лапами, медведя.
  Чтобы сбросить собаку, Бурый, встряхнулся всем телом, встал на передние лапы и достал, куснул Кучума сбоку, прокусив ему низ живота...
  Через мгновение, наконец, - то, Бурый, дотянувшись, схватил когтистой лапой, пораненную, повисшую на нём собаку, и ударил другой.
Кучум, отброшенный мощным ударом, с воем, отлетел в сторону.
  С трудом поднявшись, подволакивая сломанную лапу, повизгивая от боли, собака похромала в сторону зимовья...
  Напуганный всем происходящим Саян перебегал с места на место, поодаль, напружинившись и вздыбив шерсть, не решаясь, напасть на разъяренного хищника, безостановочно лаял. Бурый погнался за Кучумом и тот, как мог уворачивался, убежал вперед, к "дому", к зимовью.
  А на тропе осталось распростёртое окровавленное тело Охотника, с неестественно заломленными руками и изогнутыми в разные стороны ногами, а стволы отброшенного медведем ружья торчали из сугроба неподалёку ... .
..Трагическая картинка – черная, неподвижная фигура убитого зверем человека, неподвижно лежащего на белом снегу, в круговерти не перестающей метели...

  Медведь гнался за собаками до зимовья, а потом, учуяв запах тёплого жилья и еды вышиб, вырвал дверь и принялся поедать всё съестное, что было припасено охотником на длинный охотничий сезон...
  Вломившись в зимовье, медведь, встав на дыбы, смёл мешки с крупами и мукой, с полок под потолком, на пол и стал пожирать всё без разбору, разрывая и рассыпая содержимое мешков и кульков по полу.
Потом, выскочив из зимовья, он нашарил, под крышей, мешок с пельменями и чавкая съел их. Затем выудив длинной лапой оттуда же, из под крыши, куски мороженой лосятины съел и часть мяса...
  И только набив брюхо, медведь немного успокоился, вновь забрался в зимовье, и впервые за всю зиму, устроившись в тепле, сытый, и довольный кровавой местью этому двуногому существу, задремал, вздрагивая и рыкая во сне, переживая, уже в воображении, схватку с ненавистным человеком и его собаками...

  ...А Саян и раненный Кучум, оторвавшись от Бурого, сделав большой круг по тайге возвратились к мёртвому хозяину и увидев, что он неподвижен и уже остывает, завыли подняв головы к равнодушному, невидимому среди белых, снежных вихрей, небу.
Они долго ещё ждали и надеялись, что хозяин очнётся и вновь как обычно поведёт их в зимовье...
  Ночью метель постепенно затихла и ударил, как обычно бывает после снега, сильный мороз...
  Пролежав рядом с телом хозяина, уже закоченевшего и полузанесённого снегом, всю ночь, Саян утром, вдруг обнаружил, что ночью, раненный медведем Кучум тоже умер - в последнем усилии подполз к хозяину и, положив голову к нему на грудь, затих…
  Осиротевший Саян, терзаемый одиночеством, страхом, голодом и морозом, уже при свете дня поднялся из лёжки, завыл скорбно и безнадежно, прощаясь с хозяином и Кучумом, а потом мерной рысью, огибая лесом страшное теперь зимовье, с заснувшим в нём медведем, побежал вдоль реки вниз по течению. Вскоре он нашёл засыпанную снегом конную тропу, и по ней, уже никуда не сворачивая, затрусил в сторону деревни...
  Тайга стояла вокруг притихшая, скованная морозом и только изредка с треском рвалась натянутая от холода на деревьях кора, и, шурша, осыпался подмороженный тяжёлый кристаллический снег, с еловых лап, прижимающихся к стволу поближе, словно сохраняя последнее тепло, в заледеневших деревьях...
 
 
  Саян вернулся в деревню на третий день. По пути он ночевал у знакомого зимовья и чтобы утолить голод пытался ловить мышей, что ему не очень удавалось. И всё - таки несколько пойманных маленьких мышек помогли ему преодолеть эти длинные тоскливые километры возвращения и спасали от изнуряющего голода...
  Жена охотника увидев отощавшего Саяна, всплеснула руками и тут же заплакала. Саян, виляя хвостом, ластился к хозяйке, а потом вдруг начал выть, словно пытаясь рассказать ей что - то печальное, произошедшее в его жизни...
  Встревоженная женщина, накинув платок на голову, пошла к младшему брату своего мужа, который работал учителем в начальной деревенской школе. Рассказывая о том, какой Саян вернулся тощий и испуганный, она всплакнула вновь, а брат Охотника пошёл в поссовет и рассказал всё секретарю деревенского совета.
  Уже вечером в школе собрались молодые и старые охотники и услышав его рассказ, засобирались в тайгу, спасать старшего брата учителя - Охотника. Многие предполагали, что Охотник, или замёрз, где-то провалившись в воду, или медведь напал.
  Последнее предположение считалось наиболее достоверным, потому что и Кучум тоже в деревню не возвратился...
  Выехали на колёсном вездеходе, который на время попросили в лесничестве. Взяли с собой медвежатницу, лайку - Пестрю. Это был крупный кобель с многочисленными шрамами на седеющей морде - следы собачьих драк во время течки деревенских собак. Он был первый и самый свирепый драчун и даже задушил несколько молодых кобелей, рискнувших вступить с ним в драку...
  Но вся деревня знала, что Пестря на берложьей охоте, ничего не боялся и свирепо лаял на медведя буквально нос к носу уткнувшись в чело. Хозяин этой лайки рассказывал, что между носом медведя и носом Пестри, в какой-то момент было не больше спичечного коробка.
  Эту историю знала теперь вся деревня и Пестря был всеобщим любимцем и гордостью деревенских детей и молодых охотников...

  Расстояние до зимовья охотника преодолели за один день и уже в сумерках подъехали к занесённой снегом избушке. Издали увидев, что двери зимовья открыты настежь и кругом царит разгром охотники, держа Пестрю на поводке, высадились из вездехода и когда увидели, что шерсть на загривке кобеля встала дыбом и он глухо заворчал, нюхая воздух, поводя головой то влево, то вправо и неотрывно глядя в сторону зимовья, поняли, что медведь засел в зимовье - такие случаи и до того бывали на охоте!
  Шепотом посоветовались и младший брат погибшего - Учитель, известный на всю округу медвежатник, спустил собаку с поводка. Пестря, взяв с места в карьер, понёсся к зимовью и вскочил внутрь, откуда раздалось его яростный лай и вскоре, рёв рассерженного, разбуженного медведя.
  Охотники, подбежав к домику, встали полукругом, приготовив карабины, ожидая появления медведя.
Было уже полутемно, и охотники, которых было четверо, нервничали. "Уйти может - тихо предположил один из них, самый молодой, но Учитель промолчал и с напряжением ждал продолжения.
  В зимовье начались громкий шум и возня, лай Пестри превратился в какие то яростные вопли и наконец, из домика вывалился Бурый и следом, вцепившийся в него Пестря...
  "Стрелять осторожно! - уже не таясь, выкрикнул Учитель и сам выстрелил, целя в грудь громадного, рассвирепевшего от нападения собаки, медведя. Затрещали выстрелы.
Бурый поднялся на дыбы, хотел броситься на ближнего охотника, который был от него метров в десяти, но Пестря, вцепился ему в заднюю лапу и медведю пришлось отмахиваться, отгонять смелого пса.
Всё вновь завертелось, закрутилось вокруг...
  Грохот выстрелов смешался с рявканьем злого медведя и лаем Пестри. Охотники уже каждый выстрел раз по пять, по шесть, но Бурый по-прежнему был на ногах и то вскидывался на дыбы, пытаясь атаковать людей, то вновь, на четырёх лапах старался догнать уворачивающегося, ускользающего от когтей разъяренного медведя, Пестрю...

  Наконец заметив, что зверь начал двигаться как - то неуверенно и неловко, учитель с карабином на изготовку подскочил к Бурому на несколько шагов и когда тот всплыл очередной раз на дыбы, вскинув винтовку, дважды выстрелил в голову медведя...
  И Бурый, словно сонный, повернулся вокруг своей оси, опадая громадным телом вниз, и наконец упал на белый снег, забрызганный кровью и клочками шерсти.
А люди, ещё долго не решались прикоснуться к медведю, а осатаневший от злости Пестря вцепился в заднюю лапу и пытался вырвать кусок мяса из неподвижного, умершего уже Бурого!
  Наконец Учитель по дуге подошел к лежащему телу и держа карабин наизготовку, тронул тело мёртвого медведя кончиком сапога – медведь- шатун был мёртв!

  И уже после, подошли остальные охотники, возбуждённо и невнятно обмениваясь впечатлениями. "Я стрелил первый раз и думал попал...""А я выцелил в голову и только хотел нажать на курок, а он как броситься на Пестрю..."
  Только Учитель молчал и думал про себя, что брата, наверное, этот медведь заломал, и от этого на душе становилось тоскливо и хотелось яростно двигаться, и стрелять раз за разом в безжизненное, неподвижно распластанное, громадное тело зверя!
 
  ... Темнота незаметно спустилась на тайгу и люди разведя большой костёр, стали обдирать, ещё тёплого медведя...
  Работа была трудной, но опытный медвежатник, с помощью своих спутников делал это быстро и сосредоточенно, думая при этом тяжёлую думу, представляя себе последние мгновения в жизни своего горячо любимого, старшего брата...
  Он вспомнил, как его, ещё совсем мальчишку, брат брал с собой на глухариный ток, и у ночного костра прикрывал его своем ватником...
  Тогда, с братом, он добыл первого, такого запомнившегося, глухаря - петуха... Он иногда рассказывал, что этот успех, на первой охоте, впоследствии, возбудил в нём интерес к тайге, и природе, вообще.
  С той поры его заинтересовала биология и география - первая оттого, что помогала ему больше узнать о жизни животных, а вторая, из-за вспыхнувшей страсти к походам и путешествиям....
  Уходя в армию, уже закончив биофак университета, он думал, что никогда не ввернётся в родную деревню...

  И действительно, после службы он уехал в Карелию, в другой конец большого Союза. Потом жил несколько лет в Крыму, потом перебрался в Москву и уже оттуда, вновь вернулся простым школьным учителем в родную деревню...
  Где бы он ни жил, чем бы он ни занимался, ему постоянно снились просторы тайги, и не хватало ощущения спокойной уверенности в себе, что и делает нас по-настоящему свободными, даже в неволе.
  Везде он чувствовал себя гостем и вспоминал о родной деревне, как о своём единственном доме, где он был хозяином.
Женившись на москвичке, он через некоторое время понял, что жизнь вместе, с избалованной и стремящейся к известности и славе женщиной делает его не только несчастным, но и несвободным, не даёт жить осмысленно и просто.
  Начались семейные ссоры, перераставшие в безобразные скандалы, с битьём посуды и истерическими слезами...

  И вот, наконец, он осознал - счастье человеческое таится там, где и когда нам было жить вольно и свободно и потому, в конце концов, вернулся в Сибирь, в свой медвежий таёжный угол, и став учителем в местной школе, всё свободное время проводил в тайге, и очень часто водил в таёжные походы своих учеников...
  Может быть, благодаря такому Учителю, многие юноши и даже девушки в их деревне, уезжая в город и выучившись, возвращались домой, женились, заводили детей и были рады в последствии такому выбору, часто приглашая его, Учителя в качестве крёстного отца...
  А всё началось, как сейчас казалось Учителю, с того дня, когда старший брат - Охотник взял его с собой в лес с ночёвкой на высоком берегу, таёжной реки...
 
  ...Закончив свежевать зверя, немного прибрав в зимовье, растопили там печь и приставив оторванную медведем дверь ко входу, стали устраиваться на ночлег, подогнав поближе к избушке вездеход.
  Медведь, перед тем, как его неожиданно разбудил Пестря, дремал лёжа на нарах, соорудив себе из веточек и засохшей травы, затащенным им в зимовье, подобие гнезда.
В домике до сих пор остался крепкий запах дикого зверя...
  При свете керосинки осмотрели Пестрю - он был в нескольких местах в крови, но это была медвежья кровь.
Собака немного хромала на переднюю правую лапу, но скорее всего это был ушиб - как определил, ощупав собаку, Учитель - в деревне, он был и за ветеринара тоже.
  Все охотники старались прикоснуться, погладить собаку и угощали его кусочками медвежатины, которую Пестря, брезгливо сморщив нос некоторое время держал в зубах, а потом бросал на снег...
  Когда осмотрели медвежью тушу, то оказалось, что он весь был изранен, и даже непонятно было, как он двигался - шея была прострелена в нескольких местах, и в туловище было не менее десяти ранений, но так силён и огромен был этот медведь, что убить его смогли только те пули, которые попали в голову после выстрелов Учителя...
  Когда перед ужином выпили по первой, Учитель вдруг сказал:
  -Завтра утром начнём искать тело брата - и все замолчали, представляя себе его состояние. Каждый из них понимал, что Охотника, скорее всего уже нет в живых...

  Утром поднялись затемно, мрачные и молчаливые. За завтраком выпили по рюмочке, негласно поминая погибшего Охотника и уже потом, засобирались на поиски...
  Договорились, что разойдутся в разные стороны и если найдут тело или то, что от него осталось, то дважды выстрелят в воздух. Пестрю закрыли в вездеходе, и он жалобно скулил и подвывал, просясь на воздух...
  Учитель ушёл в тайгу раньше всех, и не успел ещё последний охотник отойти от зимовья, как раздался его совсем близкий двойной выстрел...
  Когда подошли к тому месту, где медведь заломал Охотника, Учитель копал снег в нескольких метрах от тропы, добывая из снега остатки разорванного и замерзшего уже человеческого тела...
  У дерева стояло прислоненное к стволу, ружьё Охотника, здесь же найденное Учителем...

  Медведь, несколько раз за это время, приходил к убитому им охотнику и фыркая, выкапывал тело и съел его больше чем наполовину, оставив нетронутой только голову и обглоданные кости ног...
  После того, как он насыщался, зверь стаскивал окровавленные остатки в кучу и заваливал ветками и снегом...
  По этому снежному бугру и по пятнам крови на белом, Учитель и обнаружил эту снежную могилу, в которой покоился его любимый старший брат!

  Так закончилась трагическая история противостояния человека и медведя, в которой Охотнику пришлось отвечать за грехи других, и в которой убийца человека, медведь Бурый, был наказан согласно человеческим законам...
 
     2005 год. Лондон. Владимир Кабаков
 
 
 
 
 
 
 
   Перепечатываю здесь давнюю грустную историю о сложностях и трагедиях жизни одинокого человека!

…Договорились ехать на Байкал в воскресенье.
Утром, после тяжёлого «званого» ужина у старшего брата, проснулся в пять часов. Поворочался, послушал, как там на улице? Тишину рассвета нарушили знакомые звуки - кто – то не стесняясь, громыхал крышкой мусорного бака и хрипло матерился…
Подумалось, что это бомжи, проснулись пораньше, где-нибудь в тайном подвальчике, и страдая от перманентного похмелья, вышли на поиски съестного. А то, что они ищут пищу в мусорных баках, здесь теперь никого не смущает - привыкли и обыватели, и сами бездомные.

... Сегодня, деятельное сострадание совсем не в ходу россиян и потому, все уже притерпелись к «отверженным», живущим бок о бок с «нормальными» людьми. Однако, как можно назвать нормальным человека, который не только не замечает нищеты и горя окружающих, но и находит им умственное оправдание?..
Чтобы избавиться от назойливых звуков со двора, включил телевизор, и пошёл на кухню, ставить чайник - заснуть уже не удастся. «Да и опоздать боюсь – договорились встретиться с Колей в семь часов утра, на остановке трамвая, почти в центре города...
Коля – мой старинный знакомый, пообещавший отвезти меня на несколько дней, на Байкал, в свой домик, стоящий в одном из прибрежных садоводств…
Чайник закипел...
Я заварил чай и не спеша, смакуя, выпил, горячий обжигающе – бодрящий напиток - настроение немного поднялось.
С полчаса, я смотрел какой – то бессмысленный американский боевик в котором, жертвы убегали от злодеев то на авто, то на крыше вагона электрички, и в конце концов злодеи все случайно погибли, а «жертва» осталась одиноким победителем.
«Какое это отношение имеет к жизни в России?»- думал я, выключая «ящик».
- В нашей жизни всё намного прозаичней и потому, неразрешимо трагичней - нет ни явных злодеев, ни очевидных жертв, потому что всё происходит неотвратимо и очень не спеша. Те же бомжи за окнами, ведь родились под крышей, и может быть имели хороших родителей… Нормальных - поправил я сам себя…
- И вот жизнь проходит, и выхода из ситуации уже не видно, и не потому, что нет благотворителей или государственной поддержки, а ещё и потому, что эти бомжи, уже согласились с такой судьбой, и другой для себя не представляют»!

… Попрощавшись с матерью, которая из-за возраста тоже, привычно, не спит по утрам, я вышел на полутемную улицу и тут же заметил, подошедшую к остановке автобуса, маршрутку.
Подбежав к микроавтобусу, я спросил, идёт ли до рынка, и получив утвердительный ответ, сел на боковое сиденье, поплотнее запахнувшись курткой и поставив на колени свой рюкзак.
По пути, на одной из остановок, подсели две китаянки в куртках с искусственным покрытием и громко заговорили по-китайски. Я уже вошёл в курс местной жизни и понял, что они едут на рынок, в Шанхайку, где наверное зарабатываю русские деньги, торгуя в одном из бесчисленных киосков, может быть дешёвой китайской бижутерией, а может быть теми же куртками из искусственного меха и с искусственным покрытием.
Внедрение китайцев в городскую торговлю, началось лет пятнадцать назад, в самые страшные и нищенские девяностые.
Сейчас, Шанхайка тоже выглядит отвратительно, грязно и дёшево, но вот китайцы приспособились и приезжая на несколько месяцев, остаются годами и уезжают в Китай «разбогатевшими», конечно, по китайским меркам.
Русских торговцев, они не любят и презирают, а по этим торговцам или торговкам, судят обо всех русских и видимо они правы – такого нравственного падения и духовной деградации, в России наверное никогда не было!
Жизнь сегодняшнего русского торговца, безнравственна и атеистична. Кроме культа денег и халявной зарплаты в головах и в душах этих нравственно изуродованных людей, кажется ничего нет больше - только инстинкт выживания. И самое печальное, что и винить то некого - вначале строили социализм – некую модель подлинно христианского общества - не получилось. Теперь вот строим бандитский капитализм, который и сделал миллионы людей жертвами товарно-денежных отношений!
Доехав до рынка, вышел в предрассветную холодную муть начинающегося утра, и пересев в пустой, громыхающий по рельсам, старый, грязный трамвай, доехал до остановки Богоявленская Церковь - мы с Колей договорились встретиться здесь, на остановке.
Церковь стояла напротив, на невысоком холме и на фоне облачного неба, светилась синеватыми луковками куполов, и я невольно и привычно перекрестился.
Церковь была старая, но её подновили и верующие православные со всей округи, ходят сюда на службы, и особенно по воскресеньям и престольным праздникам. Чаще это старушки: худенькие, сгорбленные, в шерстяных платочках на седеньких головках…
Вспомнилась моя деревенская бабушка - мать отца, у которой я гостил в раннем детстве. Она в церковь не ходила, за её неимением в деревне по тем атеистическим временам, но когда зевала, то крестила морщинистые губки - позже я узнал, что это делается автоматически, чтобы «бес» в рот не залетел…

Наконец появился заспанный усталый Коля, поздоровался и тут же мы сели в громыхающий на стыках трамвай, идущий на вокзал.
На остановках, в трамвай всё чаще садились люди, проснувшиеся в выходные пораньше и спешащие по делам, хотя внутри было не больше десятка пассажиров…
Но когда мы вышли на кольце, у вокзала, кругом уже было почти светло и вовсю суетились озабоченные неприветливо – хмурые люди.
Пока ждали маршрутку, поёживаясь от утреннего холода, Коля сбегал в газетный киоск и купил «Русский Ньюсуик» - он был известным в городе социологом и преподавал в университете.
Наконец, из диспетчерской появился распаренный, розоволицый водитель маршрутки, мы влезли в тесный, промёрзший за ночь микроавтобус и поехали.
Коля с интересом просматривал журнал, с фотографиями из американской жизни, а я смотрел по сторонам, вспоминая знакомые места - ведь когда-то, я прожил в этом городе почти тридцать лет.
На переднем сиденье маршрутки, устроился какой – то не протрезвевший, ещё с вечера, человек и постоянно комментировал увиденное, заплетающимся языком.
Когда въехали в предгорья Байкальского таёжного хребта, он запросился в туалет, оформив свою просьбу простонародными словами.
Маршрутка остановилась, мы на несколько минут вылезли, постояли кучками неподалёку, а часть пассажиров сбегала в кустики и возвратилась через минуту…

После остановки в маршрутке вновь стало прохладно, и я шевелил пальцами ног в башмаках, стараясь восстановить кровообращение.
Наконец, маршрутка перевалила самую высокую точку хребта и покатила вниз, к Байкалу.
…Через время, перед нами и под нами, открылась гигантская чаша, наполненная стального цвета, водой - эта, природой созданная громадная чаша - озеро Байкал, протянулась справа налево, всё расширяясь к востоку и уходила далеко за горизонт.
Вскоре, спустившись по серпантину дороги, мы, увидели впереди, плоскую болотину с зеркалами озеринок, окружённых зарослями высохшего, чахлого камыша.
Я присматривался к этому серому безрадостному пейзажу и вспоминал, что первый раз побывал здесь лет сорок назад и тогда, всё окружающее не производило такого грустного впечатления.
«Осень… – оправдывал я произошедшие перемены, не то в ландшафте, не то в моём сознании. – Жизнь конечно стала много злее и грязно – безнадёжней, но это наверное потому, что и сам я «поизносился» за эти десятилетия…
Въехали в Слюдянку, и по выщербленному асфальту грязной улицы, приблизились к железнодорожному вокзалу. Когда маршрутка остановилась, то Коля скомандовал:
– Быстрей! Пересаживаемся на другую - и мы заспешили, всматриваясь в названия маршрутов на машинах и  вскоре нашли нужную, и влезли внутрь - здесь, все привыкли к тесноте и потому, потеснились ещё немного, пустив нас на сиденье, но к окончанию посадки, кто – то, привычно остался стоять на ногах, в проходе…
Шоссе из Слюдянки до Улан – Уде, петляло по берегу озера, и я с любопытством вглядывался в окрестные лесистые холмы и новые дачные посёлки на обочинах - то справа, то слева.
Домики здесь строили, такие же, как двадцать лет назад, да и участки были тоже соток по шесть – десять, только вокруг дачь стало грязнее и заборы кое-где покосились.
Природа, вокруг, наглядно демонстрировала присутствие человека – то небольшая свалка мусора, а то чахлые, жиденькие берёзовые колки, на обочинах - видно было, что леса здесь вырубили «шабашники» совсем недавно и неорганизованно…

На подъезде к Мангутаю, Коля задвигался, всматриваясь в запотевшие оконца, и в какой – то момент попросил водителя: – Остановитесь здесь, пожалуйста!
Расплатившись, мы вышли на свежий воздух, и когда маршрутка, газанув, скрылась за поворотом, то на нас обрушилась изначальная природная тишина, а в глаза бросились масштабы холмов и горок вокруг.
Напротив нас, на другой стороне речки, которую мы не видели (она бежала под обрывом, впереди), но слышали её мерный рокот, к небу поднимался крутой склон, покрытый смешанным лесом, где на фоне густых зарослей, золотистых, не сбросивших ещё листву берёзок, местами росли зелено-хвойные стройные сосны.
На склоне, ближе к гребню, виднелась высоковольтная просека, на которой, далеко друг от друга, стояли металлические «деревца - опоры» линии электропередачи, соединённые тонкими паутинками проводов.
Перейдя шоссе, мы свернули по асфальтовому отвороту направо и вскоре подошли к воротам садоводства, в котором, несколько лет назад, Коля со своими приятелями французами, в складчину, купили маленький домик, и участок земли в шесть соток величиной. Первые годы, после покупки дачи, здесь жили  часто и подолгу и русские и французы. Но потом всё это приелось, дети выросли и домик стоял пустым большую часть года…
Пройдя по садоводству метром сто, мы ещё раз свернули, прошли на участок через дырку в проволочном заграждении и пройдя мимо недавно поставленного брусового сруба, с новой шиферной крышей, но ещё без оконниц и стёкол, подошли к приземистому, деревянному домику, с дощатым настилом, перед входом, Коля нашёл ключ, как всегда в таких домиках, спрятанный под дощечкой, где – то сбоку от входа, открыл двери и ввёл меня внутрь. Домик состоял из прихожей – коридора и комнатки, а между, стояла большая, кирпичная, беленая печка.
Я охал и ахал, переполняемый ностальгическими чувствами, вспоминал своё житьё в таком же домике на БАМе, в глухой тайге, а Коля, доставал из потайных мест, кастрюли и сковородки, показал откуда надо носить воду, и даже провёл меня в чуланчик, где стояла запылённая книжная полка, с подшивками старых журналов, вырезками из них и несолькими десятками книг…
Позже, мы решили, пока светло, сходить погулять по окрестностям, а уже после сварить ужин и хорошо поесть…
… Выйдя из садоводства, мы пересекли шоссе и свернув по глинистой грунтовой дороге направо, спустились к речке, которая рокотала, неглубоким течением по каменистому дну, с вросшими полукруглыми гранитными валунами, посередине. Заросшая травой дорога, петляла по березовым перелескам, не уходя далеко от речки.
В лесу пахло осенними, подсыхающими, уже подмороженными травами и рябиной, которая местами росла рядом с дорогой, привлекая внимание ярко – красными гроздьями созревших ягод…
Я задышал глубоко и ритмично и стал гадать, какие звери водятся в здешних лесах.
« Наверное и медведи есть – думал я вглядываясь в следы на дороге. – Но олени и косули уже точно здесь бывают. Хотя дорога, находилась недалеко от тракта и потому, звери наверное близко к машинным «тропам» не подходят…»
Вскоре запахло дымом костра и мы вышли на небольшую полянку, на которой стояла машина – внедорожник, и рядом, у костра сидели несколько человек и жарили на прутиках мясные шашлыки. Сидящие у костра, вдруг признали Колю и обрадовались, и выяснилось, что они приехали посидеть у костра из города, и возвращаются туда вечером. Это было удобно для Коли и он, тут же договорился, что поедет вместе с ними домой, в город…
Пройдя ещё немного вперёд, мы глянули на часы и потом, развернулись и возвратились в садоводство, опять мимо отдыхающей кампании.
Тут, Коля, решил показать мне берег Байкала и мы прошли дальше и мимо забора, по тропинке, идущей через заросшие камышом низины и железнодорожные пути, к озеру.
Выйдя к Байкалу, на гравийную отмель, застроенную какими – то нелепыми времянками для хранения лодок и моторов, подошли к неприветливой, холодному даже на вид, большому водному пространству, и я, традиционно помыл ледяной водой лицо и руки. Можно сказать «окрестился» и «омывшись», почти инстинктивно, избавился от грехов городской суеты и бессмыслицы…
… Вид на противоположный гористый коричнево - серый берег, поросший «линяющей» осенней тайгой, открывался необыкновенно широкий и мрачноватый.
Линия горизонта, там, на другой стороне озера, в сорока километрах от нас, продолжалось ломаной линией горных вершин, соединенных чуть просматриваемым гребнем-хребтом.
Далеко и правее, угадывалось расширение водных пространств Байкала и виднелась небольшая выемка в линии горизонта, на месте, где из озера вытекала «красавица» Ангара и где расположен старинный порт Байкал, существовавший, наверное, ещё во времена протопопа Аввакуума – он побывал здесь в годы ссылки, сразу после разгрома патриархом Никоном, мятежных «старообрядцев»…
День был пасмурный, с ветерком и потому, озеро «насупилось» и неприветливо молчало, додумывая свои тревожные думы о приближающейся, снежной и студёной зиме.
Под мерный плеск воды набегающей под порывистым, холодным ветром на мелкую, словно сеенную гальку берега, поговорили о прошлом и будущем этих мест.
Байал – это сокровищница, или иначе. – жемчужина Сибири, уникальное природное образование, в котором вот уже много миллионов лет, храниться для будущего человечества, почти пятая часть всей пресной воды мира. Уровень озера, возвышается на четыреста метров над уровнем мирового океана, а глубина Байкала достигает более полутора километров.
... Я помню, своё давнее путешествие на теплоходе «Комсомолец», которрго уже давно «нет в живых»
Тогда, мы, почти пять дней путешествовали по этому озеру-морю и я, познакомился со многими интересными людьми.
Были тогда, и разговоры о будущем Байкала, в том числе с доктором географических наук, из Москвы, который со страстью рассказывал о бесценных качествах сибирского озера, как объекта туризма и вместилища уникально чистой, пресной воды, вскоре – по его словам – должного превратиться в материальное богатство, дающее владельцу большие экономические преимущества. Например такие, какими обладают собственники, допустим, больших запасов нефти или газа. О будущем туризме на Байкале он тоже говорил с придыханием…
С той поры прошло более тридцати лет и предсказания того географа начинают сбываться. Однако, по- прежнему и богатства Байкала и его уникальные географически – туристические свойства не раскрыты, даже наполовину.
По южному берегу, есть только одна, более или менее приемлемая для автомашин дорога, а северные склоны, начиная от Листвянки, имеют только конные тропы. Да и те прерываются в местах подхода к воде скал, подпирающих Байкальский хребет…
Я и сам, когда-то, путешествовал по диким места северного побережья и не представляю, когда и как, там можно будет построить дорогу, по которой туристы смогли бы добираться до истоков Лены, или кататься на лыжах, где-нибудь в окрестностях Мыса Покойники...
Пока я обдумывал свои давние воспоминания, Коля рассказывал мне об истории своей дачи и мы не спешно шли вдоль берега озера, покрытого намытой водой галькой и по низинам, заросшего тальником. Ветер свистел в голых тонких ветках, мрачные тучи медленно ползли по небу... Кругом было грязно, не ухоженно и бесприютно, и с трудом верилось, что когда-нибудь всё может измениться в лучшую сторону. Природа, словно копировала разочарование и равнодушие царящее ныне в умах и в сердцах российских людей…
Пройдя чуть дальше, по берегу, вышли на полотно железной дороги, прижавшуюся в одном месте вплотную к скалам. От озера, её отделяло пространство метров в двадцать шириной, залитого бетоном берега, о который с лёгким стуком ударялись невысокие, сине – зелёные волны, поднятые пронизывающим ветром с воды.
… Возвратившись в домик, растопили печку, и приготовили на электроплитке, обед: заварили китайскую, жиденькую вермишель с острыми приправами, и на второе, пожарили кружочки колбасы с луком. Скромный ужин, запили горячим чаем.
Коля рассказывал о здешних жителях и соседях, говорил, что соседка, из дома напротив, активная женщина, общественница, стала его «врагом», после того, как они с французами, спилили кедр, стоявший за забором и мешавший электрическому проводу, подвешенному на столбах.
Такая забота об отдельном дереве, выглядит весьма трогательно, но немного фальшиво, в окружении безбрежной тайги, покрывающей на многие тысячи километров сибирские просторы. Я уже видел участки в тайге, где лесорубы-«браконьеры», не боясь наказания, выпиливали самый отборный лес, и вывозили его пиратскими способами, продавая за большие деньги заграницу…
Пока ели и пили чай, сумерки вечера, словно подкравшись со стороны неприветливых гор, залили окрестности «чернильной» темнотой, и включив электричество, мы ненадёжно отгородились от постороннего, такого насторожённого и безрадостного мира.
В это время, в дом вошёл Колин приятель, хозяин внедорожника, заехавший за ним после таёжного пикника, и мой друг, быстро собравшись, крепко пожал мне руку, многозначительно пристально поглядел в глаза, дескать держись, и ушёл – а я остался один, на всю неделю…
В доме уже стало по настоящему тепло, и раздевшись, оставшись в лёгкой футболке, я подсел к остывающему боку печки и расслабившись, стал читать историю жизни и взглядов Блаженного Августина. Эту книгу, я купил в городе, в надежде прочитать её со вниманием и в сосредоточенном одиночестве…
В соседнем дворе, по временам взлаивала собака, и в ответ, оттуда же, изредка доносилось повизгивание голодного щенка. Я невольно прислушивался ко всему, что происходило за стенами, привыкая к одиночеству…
На минуту выйдя во двор, я включил электрическую лампу, висящую над крыльцом, отчего тьма вокруг, вне электрического света, стал ещё гуще и непроглядней.
Постояв неподвижно, вдыхая и выдыхая прохладный осенний воздух, наполненный горьковатым ароматом палой, подмороженной листвы, настороженно послушал тишину ночи, вернулся в дом и расстелив постель, залез под одеяло, предварительно, погасив свет внутри домика...
На новом месте , я всегда бываю инстинктивно осторожен и напряжён - опыт одиноких таёжных походов и поездок, остался во мне на всю жизнь…
… В полудрёме, из глубин памяти, пришли далёкие воспоминания, о тех временах, когда я семнадцатилетним пареньком, жил около полугода, неподалёку от этого места, чуть дальше на восток по берегу Байкала, на станции Танхой.
Тогда, в трудный юношеский период своей жизни, по знакомству, через друзей отца, я устроился на строительство линии электропередач, тянувшейся вдоль озёрного берега, в сторону Улан – Удэ и Читы.
… Жили там и тогда, вдвоём с приятелем, на квартире, у бывшего танкиста, в сельском доме, где на окнах стояли герани, а наша половина, от хозяйской, была отделена дощатой перегородкой...
Ещё, очень явственно вспомнилась история первой мимолетной влюблённости в женщину, которая была старше меня на пятнадцать лет и которая жила в станционном бараке с маленьким ребёнком и ворчливой старухой-матерью – тогда, все люди старше сорока были для меня пожилыми людьми!
… Работали в тайге, уезжая из посёлка на машине ранним утром, и возвращались  тёмным вечером.
Но бывали ведь и воскресенья, в которые я, лёжа на своей раскладушке, читал книги, а потом шёл обедать в станционный буфет, где готовили замечательные фирменные борщи и котлеты с подливкой, а на гарнир предлагали картофельное пюре.
Однажды возвращаясь из буфета, уже после обеда, я увидел во дворе одного из домов, молодую, привлекательную женщину, которая неумело рубила дрова…
Не раздумывая и перескочив низкую ограду, я подошёл к ней и подойдя, напросился ей помогать. Нарубив кучу дров, я пошёл домой, но в следующее воскресенье, снова застал её за этим занятием и снова помог ей.
Естественно, за работой познакомились, и она оказалась, симпатичной и весёлой вдовой, с ребёнком – дочкой лет четырёх. Жила они с матерью, в бараке, в железнодорожных квартирах и работала кассиром, в билетных кассах железной дороги…

Была весна и чистые, синие, искрящиеся холодным снегом солнечные дни, сменялись длинными сумерками, когда оттаявшие за день лужи, начинали покрываться ледовой прозрачной плёнкой.
Мне было семнадцать лет и я был невинен, как ягнёнок и женщины для меня были существами другой биологической породы.
… Мы стали, встречаться и моя знакомая, отбиваясь от моих объятий, хихикала, краснела, оглядывалась и пугала меня своей матерью.
Я же, понимал её смущение, как простое кокетство и безнадежно настаивал на своём…
Мы пару раз прогулялись по полотну железной дороги, поглядывая по сторонам и о чём-то весело разговаривая - моя новая знакомая, наверное чуть подсмеивалась над моей молодостью и наивностью, но в глубине души, ей было приятно: и моё присутствие и мои неумелые ухаживания.
В посёлке все обо всех узнавали быстро и потому, вскоре случился инцидент, который положил конец моему влюблению.

... Однажды, идя по улице, неподалёку от своего дома, я встретил малознакомого мне монтажника, который, как и я работал в механизированной колонне строившей ЛЭП.
Неожиданно, подойдя ко мне он, тыча рукой мне в грудь, стал меня пугать и потребовал, чтобы я перестал встречаться, с Машей, - так звали эту женщину.
Я, не понимая, чего он от меня хочет, старался от него отделаться, а он становился всё грубее, стал хватать меня «за грудки», и это увидел в окно дома мой хозяин, бывший танкист.
Позже выяснилось, что он был контужен в войну и подвержен, как тогда говорили, психическим припадкам.
И вот мой хозяин, вдруг выскакивает из нашей калитки с топором в руках и угрожающе размахивая им, гонится за неудачным ревнивцем - соперником, загоняет его в в соседскую ограду, и так как бежать дальше было некуда, этот храбрый ревнивец упал на землю, пополз и стал прятать голову под поленницу дров. Мой хозяин навалился на него с топором, и я едва оттянул его от обезумевшего от страха, «соперника»!
Надо сказать, что в мехколонне, работало много мужиков, которые или сидели до того, или собирались вскоре сесть.
Я видел несколько по-зэковски свирепых драк с ножами, металлическими прутьями и кровью и потому, меня психованность моего домохозяина, как и топор в его руках, не удивила…
Как бы то ни было – «ревнивец», был страшно напуган и явно отказался от своей ревнивой мести мне!
Но как всегда в небольших поселениях, весть о драке разнеслась по посёлку, и на меня стали смотреть как на ловеласа, а Маша наотрез отказалась со мной встречаться.
Я не очень переживал об этом, потому что, честно говоря, не видел и не понимал главной причины наших встреч - возможно мой соперник хотел на ней жениться, а я из любопытства позволил себе «влюбиться», и будучи юношей стеснительным и романтическим, ожидал каких-то встречных шагов от моей невольной пассии!
Вскоре и командировка закончилась, и мехколонна переехала в другой, далёкий посёлок...

... Прошло более сорока лет со времени той командировки, однако с той поры, я запомнил эти тревожно дикие горы, необъятную тайгу и неистовое зимнее солнце, отражающееся от безукоризненно белого, сыпучего, промороженного снега.
Вспоминал я и безумные, пьяные поездки нашей бригады монтажников, по только что замёрзшему Байкалу, когда лёд трескался под тяжёлым грузовиком и вода из трещины, с шипением бежала вслед нашей машине.
Было начало января и громады водных объёмов озера, медленно остывая, начинали сверху схватываться первым ледком, несмотря на то, что зима давно властвовала над тайгой и горными вершинами, а морозы, особенно утром, доходили до минус двадцати - тридцати градусов…
За день до этого водно-ледяного приключения, бригада, после получки, прихватив с собой в машину ящик водки, оставив меня дома, укатила гулять на «просеку» - так называли место, где в тайге, мы собирали на расчищенной площадке железные опоры будущей линии электропередач, скрепляя металлические уголки, на болты.
Потом уже, собранные тридцатиметровой длинны ажурные громады, лежащие на бревнах-подкладках, с помощью тракторов поднимали вертикально, закрепив четыре «ноги» - опоры, за бетонные «башмаки» врытые в землю.

... В тот день, возвращались мои соработники в посёлок поздно вечером, по льду Байкала, и за рулём, вместо шофёра, валявшегося «вдрызг» пьяным в кузове, сидел тоже пьяный, но могущий держать руль в руках, «волонтёр – любитель»!
Назавтра, когда утром, мы ехали по своему вчерашнему следу на заснеженном льду озера, то все, откинув полог брезентового покрытия кузова, с замиранием сердца, столпившись ждали, что машина вот – вот провалиться в трещину.
К счастью, этого не случилось, но в тот же день, всем машинам мехколонны запретили ездить по Байкалу…

… Под эти воспоминания, я незаметно заснул, и через несколько часов утомительного сна, посередине длинной осенней ночи, неожиданно проснувшись, уже не мог заставить себя спать, - поднялся, оделся и растопив печку, налив себе чаю, стал просматривать книги и журналы из местной «библиотеки».
За окнами, наступила полуночная тишина, которая была так непривычна, что я, невольно стал чего-то опасаться.
Стараясь доказать себе, что бояться нечего, я вышел на улицу, ощутив на лице изморось мокрого тумана- погода портилась. Невольно вглядываясь и вслушиваясь, как мне казалось, в замершую, напряжённую тишину, я инстинктивно ожидал каких-то неприятностей.
Я понимал, что моя нервозность была обусловлена переменой обыденной жизни в городе, в окружении тысяч и тысяч людей, на жизнь одинокую и потому, непривычную и кажется опасную. Однако от этого знания было не легче.
Я уговаривал себя расслабиться, и воспринимать внутреннее беспокойство, как обычную реакцию на перемену обстоятельств и места жительства…
Войдя в дом, зевая, я сел около печки, прислонившись к горячему её боку, и вновь пытался читать жизнеописание Блаженного Августина. Согревшись и успокоившись, стал постепенно сосредотачиваться на прочитанном.
Конечно, мне была чужда экзальтированная наивность этого латинского святого, но его призывы жить по доброму, и «делать больше добра, чтобы в мире стало меньше зла», я вполне разделял, хотя понимал, что обычно, в реальной жизни всё упирается в строгость определения, - что такое добро, а что такое зло…
Совсем недавно, я узнал, что Блаженный Августин, не возражал против сжигания еретиков заживо, потому что римские законы, таким образом наказывали фальшивомонетчиков. Ведь еретики, это сторонники фальшивой веры – «логично» рассуждал Августин…
... Наконец, я устал настолько, что лёг на постель не раздеваясь и заснул почти сразу, а проснулся уже только на рассвете, когда все ночные беспокойства отступают и даже кажутся смешными…
В доме было прохладно, и раздевшись, я залез под одеяло и уснул, без сновидений до солнцевосхода…
В очередной раз проснулся уже около десяти часов утра.
Глянув в окошко, определил, что погода испортилась – по небу бродили низкие тучи и холодный ветер, шумел в вершинах соседних с садоводством, сосняков.
Помывшись на улице холодной водой, я до суха протёрся полотенцем, а потом, включив электроплитку, стал жарить на сковороде телячью колбасу, нарезанную ломтиками с луком. Аппетитный запах распространился по дому, и вскипятив чай, я приступил к еде, обдумывая что делать дальше – идти ли на Байкал, или попробовать всё - таки сходить в тайгу, вдоль берега речки, берущей своё начало километрах в тридцати от озера, в вершинных ущельях хребта Хамар – Дабан…
Пока собирался, приготовляя обеденный перекус, из низких туч, посыпалась мелкая снежная крупа и я, решил, что в такую погоду, лучше пойти в тайгу, - у озера, будет холодно и неуютно…
Закинув за спину свой рваный рюкзак с тёплой курткой и обедом внутри, вышел наконец из дома, понюхал холодный ветер, непривычно пахнущий мороженным и по знакомой уже дороге, направился в сторону речки.
Выйдя на шоссе, пройдя чуть вперёд, перешёл высокий мост над белопенной рекой, и свернул на грунтовую дорогу, с заросшей подсохшей травой, колеёй.
Вдоль неё, росли черёмуховые кусты, и я найдя несколько подмороженных за ночь чёрных ягод, съел их с большим удовольствием.
Пройдя так до первой развилке, я начал трудный подъём на крутой склон, заросший молодым кедрачом, вперемешку с лиственными деревьями. На ломкую, сухую траву, насыпало уже тонкий слой снежной крупы, и я, старался идти аккуратней, не поскальзываясь.
В одном месте из кустов рябины, слетел «хлопоча» крыльями, рябчик, и я увидел, как он серой тенью, планируя, скользнул вниз, в соседнюю чащу.
Вскоре дорога закончилась, и я понял, что она была проложена, давно, когда здесь велись лесозаготовки. Таких дорог, без начала и конца, довольно много осталось с тех времён, по всем необъятным просторам прибайкальской тайги…
Дальше пошла уже довольно торная тропа, и так как снег продолжался с перерывами уже несколько дней, то на снежной, тонкой пока пелене, стали встречаться следы зверей и зверюшек.
Вначале я увидел прыжки белочки, перебегавшей с одной кедринки на другую, а поднявшись чуть ближе к горному гребню, различил, следы крупного соболя, который мог здесь охотиться за этой белочкой…
Тропа, постепенно выполаживаясь, петляя среди валежин и кедровых зарослей, наконец, привела меня на гребень склона.
Вид открывался на две стороны, в том числе и на следующую падь, с крутыми склонами, заросшую хвойными деревьями, вперемежку с берёзами.
Внизу, в глубине пади, росли густые кустарники и высокая, плотно стоящая трава, идти по которой, было трудно даже на плоском месте.
Обернувшись, позади, я увидел широкую долину речки Безымянки, зелёно – хвойные кедрачи в углублениях распадков спускающихся с гребня, а на противоположной стороне, на югах, стояли осиново-берёзовые рощи, частые, даже и на крутых склонах.
«В этой тайге – подумал я, - лучше ходить по долине реки, или по большим её притокам».
Наглядевшись на окрестную тайгу, я начал зигзагами пробираться по гребню, который тоже зарос деревьями, а густая трава, ещё не прибитая большими снегами и морозами, прятала в своих зарослях упавшие валежины и толстые ветки, которые своими сухими сучьями часто цеплялись за ноги и за одежду.
Идти так, было тяжело и я решил спуститься к речке, и попробовать подниматься вверх, по речной долине.
Следуя этому плану, не торопясь, постоянно останавливаясь и озираясь, спустился в один из поперечных распадков, заросших молодым, прозрачным осинником, по которому петляла зверовая тропа, и я даже рассмотрел, кое - где на земле, следочки копыт не-то молодых оленей, не-то косуль.
В одном месте, в тени от купы густых кедров, лежал нерастаявший предыдущий снег и в нем, я неожиданно различил, увидел ржавую проволочную петлю, привязанную одним концом, за один из осиновых деревцев, растущего рядом с тропой.
«Ага, - подумал я – браконьеры и здесь промышляют и наверное выставили петлю ещё осенью, а потом, как водиться, проверив её раз и найдя пустой, так тут и бросили, уже не заботясь о будущих жертвах этой петли.
Так, к сожалению, довольно часто случается, особенно в ближних к селению тайгах - псевдо охотники, расставят петли на тропах, а потом либо запьют горькую, либо им просто лень их проверять, и если зверь попадётся, он в этой петле гибнет, а потом, его растаскивают хищники и расклёвывают вороны.
Во многом, из-за этого, сегодня в самых звериных местах сибирских лесов, редко можно заметить следы, тем паче увидеть оленя или косулю.
Браконьеры, такими варварскими способами губят зверя за просто так, и раньше, таких горе охотников характеризовали присловьем: - «Ни себе, ни людям…»
Тропа, по которой я шёл, была явно звериная, потому что слишком крутая для людей, и цепляясь за стволы осинок, спускаться приходилось осторожно. И всё-таки, я упал несколько раз, правда не больно, поскользнувшись на опавшей листве.
Потом, я услышал впереди шум воды и понял, что из соседней пади, течёт речка, достаточно многоводная.
Спустившись, к воде, не спеша обследовал несколько кустов черёмухи и найдя ягоды, стоял и объедал их, слушая и приглядываясь к окружающей тайге.
Снег уже давно закончился и в прорывы туч проглянуло солнце, а речки было влажно и вода спрыгивая с уступов, в омутах, крутила медленными кругами последнюю опавшую листву - в этом месте, пахло влажной травой и кедровой смолой – на противоположном берегу, стоял густой молодой кедрач.
Набрав в пластиковую бутылку речной воды, я отошёл от заросшего лозняком, берега чуть в горку, выбрал сухое место и удобно устроившись, стал есть свой обед, запивая водой бутерброды с колбасой…

… День постепенно клонился к вечеру и закончив с едой, я начал спускаться дальше вниз, вдоль русла речки, иногда, с трудом переходя влажные места заросшие зелёной густой травкой.
Влажная топкая земля чавкала под сапогами, оставляя глубокие следы в раскисшем, грязном травянистом грунте.
В какой - то момент, русло речки впереди, заросшее кустами и заваленное валежником, показалось непроходим и я, обходя чащобу, чуть поднялся на крутой склон, найдя выше параллельную тропинку.
Затем, осторожно шагая по склону, поглядывая с высоты на окружающие заросли осины, вдруг вышел на дорожную колею, начинавшуюся на круглой, луговой полянке. Кое – где, здесь, из-под сухих листьев проглядывала зелёная травка, которая, так и уходит под первый, большой снег.
Чуть позже, я вышел на развилку, где небольшая речка – приток впадала в Безымянку и где, по берегу реки шла проезжая, грунтовая дорога.
Там, на открытом месте, какое-то время постоял прислушиваясь и прикидывая, куда пойти дальше, или уже отправляться домой.
Но потом всё - таки решил, что на первый день, этого похода по окрестностям вполне достаточно.
Таким образом выбрав безопасное продолжение похода, я повернул направо, в сторону Байкала и садоводства…

... Уже идя по дороге, в одном месте разглядел следы оленьих копыт и подумал, что раз здесь ходят матки – следок был небольшим, - значит где-то здесь должны быть и олени – быки.
Осень, несмотря на первые небольшие снега, ещё продолжалась, и я предположил, что в этой речной долине, могут на зорях реветь олени – изюбри…
Через полчаса, выйдя к асфальтированному шоссе, перешёл его и привычно уже, вошёл в садоводство, без труда найдя свой дом в череде похожих строений.
На садоводствах, по всей холодной Сибири, в это время уже почти не бывает дачников и потому, дома стоят тихие и насторожённые, словно осиротевшие до следующего лета.
В моём доме было прохладно и я, тотчас же растопил печку и начал готовить ужин.
Поставив на плиту в кастрюльке рис, я открыл рыбные консервы и решил устроить себе «японский» ужин, и «попутно», начал читать книгу о волках в Заполярье.
И тут вспомнил, как мой знакомый Трофим Викторов, рассказывал мне, о годах проведённых в охотничьем зимовье, в тундре, где он охотничал и разъезжал на мотонартах по своему охотничьему участку.
К некоторым из его рассказов, я относился скептически, однако знал, что такие «чудеса» вполне могли там быть.
Север, тундра и бескрайняя тайга хранят ещё много удивительных тайн и историй - часто их просто некому рассказывать и слушать – так не любопытны и равнодушны стали горожане.
Трофим божась говорил мне, что однажды, на подкормке для песцов, неподалёку от его базового зимовья, в тундре, в капкан, попался волк гигантских размеров, весом около ста килограммов…
- Это был редкий экземпляр, даже для тундры – рассказывал Трофим, когда мы сидели с ним в кафе после его очередного приезда с Севера, и пили пиво.
- Шкуру я выделал, а потом продал какому – то любителю редкостных трофеев, за приличные деньги…

Уже изрядно напившись, он рассказывал, как к нему, к избушке, приходил медведь, учуявший запах добытого и привезённого из тундры северного оленя. Туша этого зверя лежала метрах в двадцати от зимовья.
_ Когда я вышел из домика – рассказывал Трофим, покуривая очередную папиросу - то медведь, пугая меня, поднялся на дыбы, до этого скрываясь за лежащим мёртвым оленем и выгрызая у него мороженные внутренности.
- Появление хищника было таким неожиданным, что я оторопел и некоторое время стоял неподвижно, нашаривая правой рукой винтовку за спиной, не отрывая глаз, от всплышего на дыбы медведя!
Мне просто повезло, потому что карабин был привычно заряжен!
 Навскидку, я выстрелил первый раз, и медведь рявкнул, получив первую пулю в бок. Потом он упал и всё время пытался подняться на лапы, чтобы броситься, прыгнуть, ползти в мою сторону!
Тут уж я выпустил в него несколько пуль из магазина, пока агрессивный зверюга не перестал шевелиться…
Разделав зверя, я увидел, что моя первая пуля попал медведю в отросток позвоночника и привела к параличу конечностей.
- Вообще – то мне повезло — закончил свой рассказ Трофим…
- Ведь мог бы промазать или ударить по мякоти.
Он помолчал, подумал и закончил: - Тогда, неизвестно чем бы этот эпизод закончился…

… В книге, «Волки Путорана», которую я начал читать здесь, на Байкале, была рассказана история счастливого заселения в тундру и совместной жизни там, двух молодых выпускников охотоведов – мужа с женой.
Я очень люблю эти описания тревог и трудностей одиноких зимовок, может быть потому, что сам некоторое время жил в глухой тайге, в домике, на севере Бурятии.
Те годы, я вспоминаю с грустью и удовлетворением, несмотря на то, что бывали и трудные дни, и даже трудные месяцы…
Однако нередко, при воспоминаниях о том времени, в памяти всплывает лирические эпизоды: деревянный домик окружённый лиственничником и молодым кедрачём, весенние длинные тихие дни, когда в одиночестве кажется, что в мире, уже до скончания века ничего не измениться…
В таких моих воспоминаниях, горная речка, заполненная водой от тающих горных снежников, мерно шумела в тридцати шагах от крыльца таёжной избушки и это было настолько привычно, что я переставал замечать этот бодрый плеск водных струй, прыгающих с камня на камень, с вечным упорством неостановимой водной стихии…
… Читая, я невольно завидовал свободной жизни героев в необъятной безлюдной тундре и начал обдумывать варианты и возможности для себя, провести вот так, в одиночестве, год или два в тайге, в зимовье, только в обществе охотничьих собак.
Захотелось заново пережить молодое чувство счастья единения с природой, в «пустыне», где тебя не касается суета и несвобода человеческой рутинной жизни.

... Последние годы, я всё чаще задумываюсь о приближающейся бесцельной старости и потребности отделиться от мира планов и достижений, погрузиться наконец в мир сочувственного наблюдения «со стороны», за процессом многообразной и насыщенной жизни природы вокруг и в нас самих...
Вдруг, с неприязнью вспомнил алчную, соревновательную, иногда зло напористую «толкотню» людей в городах, где собственно человеческое, то что в нас является отблеском божественного начала, наглухо отделено от вечности природы, закрытой «суетой» каждодневной, бессмысленной спешки что-то иметь и видеть…
И только церковь, стоит среди этого моря торопливой пошлости и животности, небольшими островками, окружёнными океаном эгоистического неверия.
«Лишь оставаясь один на один с природой – думал я – человек способен осознать свое особенное положение в мире, понять или просто прочувствовать свою ответственность перед всем подлинно живым, вокруг и внутри нас…»

… Здесь, на Байкале, я тоже начал постепенно привыкать к одиночеству, и после ужина, помыв посуду, ложусь на кровать и читаю. Изредка, издалека слышу шум проходящего по железной дороге поезда, а потом, встревоженный лай собаки из соседнего двора. Погода по-прежнему облачная и с неба, по временам сыплет снежная крупа, которая тут же тает, на неостывшей ещё земле.
В избушке стало тепло и потому, в довольстве долго лежу и читаю. Изредка, выхожу на улицу и издалека слышу шум речки Безымянной, и прикидываю, что завтра, тоже будет пасмурная погода, а ночью возможен небольшой снег – обычно, перед непогодой, шум воды слышен очень далеко и отчётливо…
Войдя в дом, вновь ложусь и читаю.
Но временами, моё внимание отвлекается от книжного текста и я начинаю думать, что в очередной раз ритм моей жизни резко сменился и чувство непривычного одиночества, постепенно сменяется чувством благодарности к Тому, кто создал этот разнообразный мир, где преодоление опасности, несправедливости и даже предательства, сменяются душевным покоем и удовлетворённостью!
... Я отвлёкся на несколько минут, помолился, стараясь почти вслух внятно и раздельно произносить: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, спаси и помилуй мя…» и проговорив, прочувствовав это несколько раз, расслабился и вспомнил, ощущение покоя и радости, появившееся в душе, в конце моей сегодняшней прогулки по тайге.
…Открытое пространство лесной дороги, покрытое, ковром опавших листьев, коричнево – палевого оттенка...
Крутые лесистые склоны, справа и слева, на которых ближе к гребням, на прогалинах лежит белыми пятнами не стаявший снег...
Такая простая, и вместе с тем, такая замечательная своим красочным эстетическим наполнением, картина!

… А здесь, вечером, ещё по свету, из окна затянутого кружевными тюлевыми занавесками, видны жёлтые и коричневые листья на рябине, стоящей в огороде. Особенно привлекают внимание ярко – алые ягоды, собранные в симметричную гроздь. Справа, и чуть дальше во дворе, виден синий треугольник крыши над колодцем, с замечательно вкусной и холодной водой…
Ещё дальше, видны несколько домиков, разбросанных среди участков земли, ухоженных садоводами - они выращивают здесь садовую клубнику, а домики используют, как временное жильё на протяжении короткого, сибирского лета…
... Слева, за садоводством и железной дорогой, которую здесь проложили ещё при царе, лежит озеро Байкал, с хорошо видимым, дальним гористым берегом, желтеющим по глубоким падям лиственничной подмороженной хвоей, где по крутым склонам, щетинятся берёзово – осиновые, уже голые, продрогшие рощи.
Озёрная вода, покоится здесь нерукотворным громадным бассейном, и в этом бассейне, страшно сказать – сосредоточена почти четверть всей пресной воды огромного мира!
В этот момент, я незаметно задремал, а проснулся уже глубокой ночью, вышел на минутку во двор, постоял, послушал сонную тишину притихшего леса окружающего садоводство и возвратился в натопленный домик.
Потом, погасил свет и уже раздевшись лёг под одеяло.
Поворочавшись, найдя удобное положение, вспомнил сегодняшний поход, вкус подмороженной черёмухи и незаметно уснул, уже до утра…

Назавтра, полежав в тёплой постели подольше, я не торопясь встал, помылся на улице ледяной водой, поел и отправился в сторону Байкала, поглядывая на низкое, покрытое бегучими тучами небо, надеясь на скорое улучшение погоды.
Выйдя к озеру, долго бродил вдоль берега, рассматривая величавую панораму этого чудесного озера-моря, раскинувшегося среди тайги и степей на сотни километров.
К обеду, ветер угнал тучи в дальний конец озера и на синем небе появилось долгожданное солнце.
Во второй половине яркого, солнечного дня вышел на открытое место и устроившись поудобнее, на выброшенной штормом коряжине, расслабился и погрузился в созерцание.
Солнце тихо светило из-за спины, и с бледно – голубого, прохладного и высокого неба, его лучи чуть грели мои плечи.
Хребты окружающие речку Безымянную, при взгляде на них были чуть видны размытым ломанным силуэтом, и казалось солнечный туман поднимался из складок горного рельефа…
А впереди и передо мной, прозрачная, водная плоскость озера раскинулась на многие сотни километров, и в двух шагах от моих ног, мерно и непрерывно набегала на галечный берег и дальше от берега, шумела пенными гребешками, чуть подгоняемая боковым ветерком.
Перистые, лёгкие облачка в высоком небе, почем-то тянулись в обратную сторону этого ветерка, и я многозначительно подумал, что наверху, всё всегда немножко иначе, чем на земле!
Противоположный северный берег озера, был освещён прямыми солнечными лучами, и потому, казался отчётливей и ближе, чем обычно. Складки серых гор, кое–где обрывались к воде крутыми скальными, складчатыми склонами и уходя в открытую перспективу, незаметно, растворялись, где–то далеко справа, в лёгкой туманной дымке...
Вдруг, откуда – то слева, прилетела белая, лёгкая чайка. Другая, белой точкой качалась на темно-синих студёных волнах, далеко от берега. Ветер был не сильный, но пронзительно холодный и потому, я прятал руки в рукава куртки, пытаясь хотя бы на время согреть озябшие пальцы.
Но, несмотря на холод, уходить с берега не хотелось и я, почти неподвижно сидел опустив плечи и сосредоточив взгляд на дальнем берегу...
Время текло незаметно, и словно загипнотизированный видом необъятных открытых пространств, я спокойно думал о своей жизни, о том, что скоро надо будет возвращаться заграницу, где меня ждёт семья и привычный налаженный годами уют небольшой квартирки в центе большого европейского города…

… Солнце из зенита, медленно начало спуск к западу, и всматриваясь в противоположный берег, я вспомнил, как несколько десятилетий назад, ходил там, по Круго-Байкальской железной дороге, путешествуя пешком от Култука, то есть от южной оконечности озера, до порта Байкал - прибрежного посёлка на месте вытекания из озера, большой сибирской реки Ангары.
Я прошёл этот маршрут несколько раз, и в одиночку и с друзьями, а однажды даже с детьми - моим восьмилетним сыном и его десятилетним двоюродным братом.
Путешествие наше продолжалось пять дней и ночей, и мы успели посмотреть все красивые тоннели, дамбы, стальные виадуки и мосты, через прозрачно-холодные быстрые речки и ручьи…
Ночевали мы в палатке, на берегах встреченных ручейков, и там, вечерами, жгли костёр готовили себе кашу с тушёнкой и слушали тихий шёпот, набегавших на каменистый берег невысоких сонных волн.
Несколько раз, мы поднимались по крутым распадкам на опасно высокие и обрывистые скалы, торчащие в верхней части склонов - оттуда, открывался удивительный вид на спокойное озеро!
Была ранняя осень и кедровые шишки на невысоких кедрах, растущих на краю обрывов, торчали из зелёно – хвойных веток и их вершинок, соблазняя дотянуться и сорвать их.
Орехи, внутри тяжёлых, смолистых, тёмно- фиолетовых, почти черных шишек ещё не созрели, и вместо маслянистых орешков, внутри серых, почти прозрачных скорлупок, виднелись белые зёрнышки, напоминающие по вкусу молочную плёнку на кипячёном молоке...

Тогда, добравшись до порта Байкал, мы, на пароме переправились на другой берег Ангары, полюбовались на вершину Шаман – камня, торчащего неприметным валуном из воды, всего на метр в высоту, но перегораживающего здесь исток большой реки, почти на всю широту её течения.
А после, сели на рейсовый автобус и вернулись по хорошей, асфальтовой дороге в город...

... Но были и другие, уже нежные воспоминания.
Однажды, я приехал на один день, на то приметное место, на другом берегу Байкала, находящееся как раз напротив Мангатуя и садоводства, с молодой, красивой девушкой – высокой стройной, с синими большими глазами и белозубой улыбкой.
Она была моложе меня лет на пятнадцать и потому, я старался не обидеть её нечаянным неловким взглядом или действием.
В тот жаркий день, мы, отыскав укромную бухточку, раздевшись, купались в ледяной байкальской воде, а потом загорали лёжа рядом. После, лазили по прибрежным скалам, устав, устроили обед, поев заготовленных бутербродов и долго сидели расслабившись, друг против друга, разговаривали и пили чай из закопчённого котелка…
В конце дня, уже на обратном пути к станции, нас на зелёной полянке, застал короткий, но сильный дождик, и мы пережидая его, стояли под одним зонтиком, почти обнявшись и я, заглядывая в её синие смеющиеся глаза, словно заглядывал в своё будущее…
«Как же давно это было?! - грустью вопрошал я, и отвечал беззвучно: – Это было тогда, когда ты был ещё совсем молодым!

… Горы на северной стороне Байкала, постепенно покрывались тёмными морщинами боковых теней, и глянув в последний раз на это прохладное великолепие, я отправился к себе, в деревянный домик, ставший на несколько дней мим жилищем!
Ветер по – прежнему тянул справа, сосновые и кедровые хвойные шапки на деревьях вокруг садоводства непрестанно шумели, помогая мне сосредоточиться и вспомнить детали далёкого и потому, немного грустного прошлого…

Следующим утром поднялся пораньше, вскипятил чай и позавтракал, поглядывая в окно. Погода была сумрачной, но ни дождя, ни снега не было и я, собрав немного еды для обеденного перекуса, вновь отправился в приречную тайгу…
Перейдя автомобильный мост, свернул на дорогу и в первой же мокрой мочажине увидел следы оленя и оленухи, наверное прошедших тут под утро, или даже на рассвете – следы были совсем свежие.
Пройдя вдоль речки, до того места, где вчера свернул с дороги, я пошёл дальше, пока не упёрся в неширокий ручей, текущий в овражке.
Дорога сама собой здесь закончилась и превратилась в торную тропу, по которой  я и проследовал далее.
Слева, на взгорке, стоял зелёной стеной кедрач, и прямо на берегу, на другой стороне ручья, с востока впадавшего в Безымянку, на небольшой полянке стоял балаган, сооружённый орешниками, которые совсем недавно, заготавливали здесь кедровый орех.
Рядом виднелось большое, чёрное кострище, и в двух шагах навес, плотно прикрытый сверху, кедровыми и берёзовыми ветками…
Я не стал задерживаться здесь и прошёл дальше, вверх по течению речки.
В одном месте, там, где Безымянка, летом, в большие дожди, затапливает пойму, подходя прямо к скалистому обрывистому берегу, увидел короткую песчаную косу, на которой отпечатались свежие оленьи следы. Видимо звери приходили сюда пить, потому что прямо под скалой, было глубокое озерцо прозрачно чистой воды, отражающее в своей блестящей поверхности, тёмные морщины каменной громады, причудливо нависающей над водой.
Продолжая свой путь, вышел на открытое лесное пространство, где река, делая изгиб, почти спокойно текла под невысоким берегом, заросшем ивняком и высокой травой.
Здесь, в чаще, нашёл становище рыбаков, устроенной в низине, под навесом из ивовых густых кустов.
Спустившись по тропинке к реке, я набрал воды в пластиковую бутылку, возвратился к становищу и на прогоревшем кострище, развёл маленький костерок, разогрел на огне свои бутерброды, и пообедал, запивая еду холодной водой – котелка у меня с собой не было…
После обеда, пошёл дальше, вверх по течению, но вскоре, река свернув круто влево, отрезала мне путь по долинке русла, и пришлось, по чаще подниматься в крутой подъём.
Вокруг все так заросло, так много было на моём пути мёртвых древесных стволов, лежащих вершинами в разные стороны, что я с трудом, преодолевая эти завалы, спустился в подобие глубокого крутого оврага, и пройдя ещё чуть в гору, убедился, что дальше, тут, мне уже не пробиться…
Пришлось разворачиваться, и стараясь не терять набранную высоту, двигаться уже в обратном направлении, вдоль склона.
На мою удачу, бурелом скоро закончился, и я вошёл в кедрач, который затенил весь лес зелёном шатром своей хвои.
В нём, как в громадной тёмной комнате, изредка слышался протяжный и сварливый крик кедровки и я попытался проникнуть в эту «комнату», войдя под зелёный полог лёгкой, пушистой хвои…
Оказалось, что впереди, меня ожидали новые испытания…
Я увидел действительно нечто мистическое – лес, которого не касалась рука человека!
Гигантские поваленный бурей кедры, лежали в зарослях высохшего папоротника, перегородив лес своими толстыми и длинными стволами, раскинув вершины во все стороны, и сверху, эти стволы, были в большинстве, покрыты толстым и мягким слоем мха, из которого вырастал частый зелёный брусничник.
Идти через этот замшелый, разноуровневый бурелом было очень трудно и к тому же, в этом месте, со склона спускались несколько глубоких оврагов, заваленных, вдоль и поперек, упавшими деревьями и деревцами.
Я с трудом выбрался из этой страшной чащи, и идя краем долины, наконец вышел к молодым чистым кедрачам, растущих на высоком, светлом взлобке…
Неожиданно, я увидел, что к одному из кедров, был прислонен «колот», и решил несколько раз ударить по стволу, в надежде сбить оставшиеся от «орешников - добытчиков», кедровые шишки.
Однако усилия мои пропали зря - ни одной шишки не сорвалось сверху и в конце концов, оставив «колот» на прежнем месте, я двинулся дальше, и незаметно вышел на торную тропу, которая поднималась на вершину, гребня.
Появившееся к тому времени среди туч солнце, уже садилось и я подумал, что может быть отсюда, с высокого чистого места, я могу, подражая оленям потрубить голосом, и может быть мне отзовутся из окрестностей, гонные изюбри - быки…

… Я постоял на краю лесного склона, рассматривая открывающиеся панорамы, широко и в глубину длящиеся таёжные необъятные пейзажи окрестностей, потом продышался очищая лёгкие и заревел – затрубил, сначала сбиваясь и фальшивя, как это всегда бывает в отсутствии тренировки.
Тайга, на мой неряшливый рёв, ответила насторожённым молчанием.
Послушав эту тишину, я ещё несколько раз проревел, и не получая ответа, заскучал, решил, что гонных оленей в округе нет…
Подождав ещё какое - то время, я вышел на тропинку, и стал спускаться к ручью, бегущему в соседнем распадке, по крутому, заболоченному оврагу…
В половине склона, я нашёл ещё один балаган орешников, в котором они, похоже жили совсем недавно. Кострище с удобным таганом, чернело мокрыми угольками, и вокруг были расставлены пиленные чурочки, служившие добытчикам вместо стульев…

… Однажды, в былые годы, и я пробовал заготовлять кедровые орехи, и не так уж далеко от этих мест, в тайге, всего в нескольких километрах от Тункинского тракта.
Тогда, мы с моим другом, жили в зимовье около недели и «набили», как говорят в Сибири, по пяти вёдерному мешку кедровых орешков.
Это было замечательное приключение и тяжёлая работа, посреди спелого и плодоносного кедрача, на вершинках которого, среди пучков зелёной хвои, светились коричнево – медовым цветом «созвездия» спелых, уже подсохших, шишек…
Помню, что как все «заготовители», работали мы с утра до вечера, радуясь хорошему урожаю и хорошей погоде. На склонах холмов уже лежал первый снежок, и это нам помогало находить, слетевшие с веток шишки, упавшие с дерева после ударов «колотом», и лежащие, как на белой снежной скатерти на земле.
Ночевали мы в хорошем зимовье, с опрятной, тёплой печкой…
Одно было плохо, - по ночам изо всех щелей этого лесного домика, вылезали мыши, проникающие в него из округи. Они начинали бегать и шуршать, иногда прямо по нашим телам, и даже лицам.
Поэтому, я всю ночь беспокоился, не высыпался и потому, был рад, когда мы наконец покинули, в общем то замечательную, «таёжку».
И последним испытанием в этой «эпопее», были труднейшие пять километров до тракта, под гору, по зарослям ягодника и мха, которые мы преодолели с сорокакилограммовыми рюкзаками за спиной, с нашей бесценной, таёжной «добычей»…

… Уже без надежды, я в последний раз остановился и проревел, грозно и отчаянно…
И вдруг, с другого берега речки, мне ответил олень-бык, хриплым, словно простуженным басом, и тут же, неподалёку, уже с моей стороны реки, тонко и пронзительно отозвался его молодой соперник!
Я замер, и до звона в ушах прислушался…
Старый бык глухо рычал, не растягивая песню, зато молодой почти визгливо и нервно-раздражённо, выводил свою мелодию: - И – и – и, заканчивая гневливым: И –и – ах – ах…
Постояв некоторое время на месте, я почти бегом спустился по тропинке, к ручью и на какое-то время затаился за валежиной, ожидая продолжения «диалога», который сам и спровоцировал.
Я конечно не надеялся на то, что увижу быков, однако, уходить из тайги не торопился…
Солнце, медленно опускаясь к горизонту, неспешно приближалось к вершинам холмов, окружающих долину реки с запада когда, вдруг, в прохладной тишине начинающихся сумерек, я услышал стук рогов и громкое сопение, со стороны речки.
Я ещё ниже пригнулся за валежиной, и тут оба изюбря, вдруг заревели, совсем близко, и у меня от восторга и ужаса, по спине пробежали мурашки. Звери были так близко, что я расслышал в их голосах металлические нотки, в том клокочущем рыканье, которое издают их напряжённые и опухшие от неудовлетворённого сладострастия, глотки!

... Наконец, я увидел, как с разных сторон, из кустов ольхи, навстречу друг другу, на расстоянии нескольких десятков метров, выскочили на рысях два коричневых, почти шоколадного цвета быка.
Тот, у которого бас, - был намного крупнее молодого, но тоже справного быка.
Увидев друг друга, а слышали они противника уже за многие сотни метров, олени ощетинившись ставшей дыбом на их разгорячённых телах длинной шерстью, начали медленно сходиться параллельными курсами, впечатывая напряжённые передние ноги в осеннюю траву, задирая на ходу головы вверх, показывая свои светящиеся белыми блестящими острыми концами отростков, рога – бороны.
Рога были на редкость красиво симметричны и конечно опасны мощной силой их обладателей…
Олени – самцы, разъярённые видом соперника, по-прежнему постепенно сближались, стараясь не смотреть один на другого, но гневно играя расширившимися ноздрями и облизывая розовым длинным языком пересыхающие губы...
Наконец, крупный бык, сблизившись, на предельное расстояние, резко развернулся в сторону молодого, мгновенно опустил голову с семи отростковыми, толстыми, широко разведёнными, симметричными рогами - вилами к земле.
Чуть задержавшись, молодой олень проделал тоже самое, и после, оба прыгнули один навстречу другому!
Раздался треск стукнувшихся рогов, и старый, Доминантный бык, напрягая толстую шею, легко перехватываясь рогами, постарался занять удобную позицию. Однако, Молодой, после первого же страшного удара Доминантного быка, отскочил в сторону, и развернувшись, в высоком прыжке, испуганно кося глазом на соперника, бросился убегать и Доминантный, яростно хрюкая, несколько десятков метров пробежал за ним.
Потом остановился и тяжело дыша, подняв рогатую, мощную голову вверх, заложив рога почти на спину, заревел хрипло и свирепо!
«Он чудовище! - переводя дух, с восторгом подумал я - с таким даже с ружьём опасно встречаться»
Бык, словно услышал мои мысли, повернул голову в мою сторону, понюхал воздух широко раздвинутыми ноздрями, подхватив мой запах вздрогнул, и тронув с места тяжёлой рысью, быстро скрылся в кустах, убегая назад, по направлению к реке.
Через время, я услышал, как в той стороне застучали копыта по речной гальке и после, вокруг вновь воцарилась тишина.
Вечер надвигался по речной пади снизу вверх и вскоре, серые сумерки покрыли окрестные склоны и тайгу.
А я, выйдя на дорогу и с опаской оглядываясь, пошёл в сторону шоссе, переживая про себя увиденное мною таёжное чудо!
Было ещё достаточно светло, когда я перешёл шоссе, и потому, решил сходить на берег Байкала и встретить вечер на берегу волшебного озера.

... В начале по дороге, а потом по тропинке, я подошёл к высокому железнодорожному полотну и вдруг заметил, стоявших неподалёку от тропинки железнодорожных рабочих, которые как - то нерешительно и мрачно толклись на одном месте подле железнодорожной насыпи. Проходя мимо, я вежливо с ними поздоровался, но никто даже не посмотрел в мою сторону.
Когда я переходил через двухколейный путь, на другую сторону насыпи, то вдруг увидел на каменистом щебне полотна, рядом со стоявшими двумя рабочими, тело молодого мужчины в сером костюме, лежащего в неловкой позе на камнях, и заметил светловолосое, молодое ещё лицо, измазанное грязью, с ободранной окровавленной щекой. Он лежал неподвижно и его остекленевшие глаза смотрели куда - то высоко в небо.
И только тут, я внезапно понял, что этот мужчина мёртв и может быть уже как несколько часов лежит здесь - вся его неловкая, неудобная поза, свидетельствовала об этом…
Только теперь, я начал понимать, почему так неприветливо мрачны были эти железнодорожники.
Видимо человек, либо выпал из вагона, либо его из этого вагона выбросили насильно - я непроизвольно поморщился, крепко сжал зубы и перекрестился.

... Мир людей и их страстей, вдруг, вновь грубо ворвался в мою жизнь, и сердясь на себя, уже не видя и не желая видеть красоту заката над необъятным озером – морем, я поспешно возвратился к садоводству, но уже другой дорогой. Навстречу мне, уже около моего дома попала милицейская машина, едущая в сторону насыпи и я понял, что они спешат на место убийства или самоубийства, по вызову этих рабочих…
По пути к своему дому, я вспомнил, давнюю знакомую, которая стала женой моего приятеля на БАМе.
Лена – так её звали, была молода, красива, и легкомысленна.
Приятель влюбился в неё сразу и на всю жизнь, а она, надеялась ещё найти свою любовь, просто позволяла приятелю любить себя - брак их конечно был несчастен…
И некоторое время назад, я узнал, что они развелись...
Но самое страшное произошло потом, уже в опасные бандитские девяностые – легкомысленная Лена стала проституткой и подрабатывала в поездах, на транссибирской магистрали - её там, в какой-то пьяной драке и зарезали.
Чудовищная по жестокости и несправедливости жизненная история!
Может быть с этим молодым мужчиной тоже приключилось что-нибудь трагическое, и его лицо, с открытыми голубыми глазами, вновь и вновь представлялось мне, как маска печали и внутреннего страдания!

… Придя в домик, уже теряя весь свой философский, идиллический настрой растопил печку, пораньше лёг спать, и проснулся на рассвете от кошмарного сна, в котором мне долго и безнадежно приходилось убегать и скрываться от неведомой опасности.
«Сегодня же уеду!» - вдруг решился я и начал готовиться к отъезду -
сложил свои вещи и книги в рюкзак, сковороду и кастрюли с тарелками, спрятал подальше от мышей в верхние ящики старинного комода, и только, собрался уходить и уже закрывал домик на замок, когда по улице затарахтел мотор трактора «Беларусь».
К домику напротив, подъехал колёсный трактор с прицепом. доверху нагруженный берёзовыми чурками. Два мужика, сидевших в тракторе, не раздумывая и не стесняясь меня, въехали через пролом на Колин участок.  Ломая кусты смородины, посаженной вдоль изгороди, развернулись на нём и сдав задом, вывалили дрова к забору соседа - Коля говорил мне что в этом домике жил главный архитектор города.
Видя этот бандитизм, я выскочил на дорогу, крикнул на мужиков в кабине, но было уже поздно – они, видимо были привычно пьяны и потому, не обращая внимания на мои протесты, свалив дрова, не вылезая из кабины, получили деньги от появившегося архитектора и уехали, выпустив из выхлопной трубы жирную струю дизельного дыма!
Архитектор подошёл ко мне, извинился за пьяных трактористов, но я ему ничего не ответил и только махнул рукой...
Тут же, глубоко вздыхая и не слушая оправданий соседа, одел на плечи рюкзак и вышел на дорогу, направляясь по шоссе, к автобусной остановке…


Июль 2008 года. Лондон. Владимир Кабаков…

 
 
   
 
 
 
 
   Берег бурых медведей
 
 
   Я решил съездить в Байкало-Ленский заповедник, сокращенно БЛЗ, но известно, что в России без бумажки ты никто. Отправился в правление БЛЗ в Иркутске.
  Встретил меня, среднего роста человек чиновной наружности, и я без лишних слов показал ему свое удостоверение сотрудника иркутского телевидения. Затем рассказал, что давно мечтаю побывать на севере Байкала, осмотреть места, поговорить с людьми, а потом сделать киноочерк или даже документальный фильм.
Директор, несмотря на свою внешность, оказался милейшим человеком, написал мне тотчас рекомендательное письмо, отпечатал его, вручил и пожелал легкого пути, но предупредил, что места глухие, медведи, дорог нет. Я успокоил его и сказал, что я в тайге человек не новый, потому будем осторожны, ибо осторожность - доблесть храбреца. Директор этот афоризм записал, пожал мне руку и повторил, дружелюбно улыбаясь: "Хорошо сказано!"

   В тот же день, я заехал в аэропорт, купил на завтра билет до Онгурен и приехав на дачу, стал собираться. В общем, у меня обычно все готово: рюкзак, лесная одежда, резиновые сапоги, котелки, кружки, ложки, брезент, топор маленький и легкий. По дороге, уже сойдя с автобуса, зашёл в магазин и купил продуктов: рыбных консервов, крупы, сахару, чаю, хлеба, сухарей. В те времена в магазинах ничего больше и не было. Тушёнка, мясо, масло только по карточкам или по блату.
  Придя на дачу, кипятил на электроплитке чаю, сидел, долго глядя в окна с южной стороны на дачные домики, речной залив, обрамленный зеленым, сосново-берёзовым лесом.
  Незаметно спустились сумерки, и из зарослей на берегу раздалось птичье пение. Похоже, было, что соловей налаживает трели, но я знал, что здесь соловьи не живут.
  Когда надвинулась ночь, и гулким эхом разносились негромкие разговоры из соседних домиков, я собрал рюкзак, проверил и вновь упаковал фальшфейер, большую спичку, сантиметров тридцать длиной и диаметром три сантиметра. На конце этой спички был запал, который надо было чиркнуть о спичечной коробок. Тогда появляется яркое белое пламя, как от фейферка, только больше и ярче. Этим приспособлением я собирался отпугивать медведя, если он бросится на меня. Беда была в том, что я ни разу не зажигал эту спичку, и знал о её работе только по описаниям. Конечно, тут больше был момент психологический, но эта часть для человека главное.
   Лег спать рано, долго ворочался, не мог заснуть, хотя все последние годы я ходил по тайге один, но так далеко не забирался...
  По карте я видел, что Онгурен, до мыса Покойники, не так уже большое расстояние. Но это ведь тайга, и неизвестно есть ли там хотя бы тропы...
   Утром, я сел на первый автобус, разворачивающийся на конечной остановке, у ворот дачного поселка, и поехал в аэропорт.
  Приехал за час до вылета, зарегистрировал билет, прошел досмотр и маленькая стюардесса, в темно-синем форменном пальто, в шапочке с кокардой, провела нас почти через все взлетное поле, к двукрылому Ан-22, стоящему рядом с вертолетами.
  Еще раз проверив билеты она пожелала доброго пути двум летчикам в крошечной кабине и ушла...
  Моторы взревели, летчик за штурвалом вырулил на взлетную полосу, получил разрешение на взлет и дал газу. Самолетик, трясясь на стыках бетонки, пробежал сотню метров, незаметно оторвался от земли, поднялся чуть и, сделав разворот, повернул в сторону Байкала. Я в окно видел накренившуюся землю, далеко внизу, портовские строения, большие серебристые самолеты, около здания аэропорта. Потом внизу замелькали поля и зазеленевшие уже листвой перелески. Где-то справа был виден морщинистый водоем - дул боковой ветер.
  Пассажиров было немного. В порту я узнал, что предстоит посадка на острове Ольхон. Это почти ровно посредине Байкала. Самолет иногда потряхивало порывами ветра, а несколько раз он попадал в воздушную яму, и сердце казалось подпрыгивало к горлу, в противоположном падению направлению, а руки судорожно вцеплялись в поручни тесных сидений. Но я бодрился и иронично объясняя страх повторял про себя: "Инстинкт". Когда-то, такие падения доставляли радость приключения по времени те прошли безвозвратно...
  Ближе к Байкалу, щетинящиеся тайгой холмы стали выше и круче. Где-то внизу, иногда, взблескивала змейкой речная вода, бегущая к озеру. Байкал был велик, чист и холоден. Мотор мерно гудел, и иногда казалось что Ан-2 висит в воздухе, как елочная игрушка на невидимой веревочке...
   Незаметно приблизился серо-белыми обрывами берегов безлесый, каменистый остров. Перед посадкой под днищем мелькнула гряда холмов с гранитными скалками. Самолет снизился, стукнул колесами о землю, пробежал по полю, развернулся, и моторы замолчали. Штурман - он же стюарт, открыл тонкие игрушечные дверцы, и мы по очереди спрыгнули на землю. Было холодно, ветрено и неуютно.
  - Полетим через пятнадцать минут - сообщил штурман, и летчики ушли в аэропортовский барак.
   Я сел на рюкзак неподалёку от самолета. Почти все пассажиры - буряты, летели до Ольхона и сойдя с трапа разошлись в разные стороны.
  Нас осталось двое, молодой бурят в полупальто, которое раньше почему-то называлось "москвичка", показал мне крутые склоны ближнего к острову берега и сказал: - Онгурены там.
  Я всматривался, угадывая что и где, пока он не добавил: - Отсюда не видно...
   Сам Ольхон напоминал гористые степи Монголии, и я, глядя на это, поверил в легенду, что Чингисхан родился здесь и был ханом окрестных мест, перед тем как был избран на ханство где-то на реке Ононе, владыкой всех монголов. Место ветреное, безлесое, с расстилающейся степью на скалистых холмах. Жизнь здесь должно быть трудная и потому, понятно откуда такие сильные и жестокие характеры у тех древних непобедимых и свирепых монголов
  А я, вспомнил Крым. Там тоже есть это ощущение древности, присуще ранее очень обжитым и населенным местам...
   Вскоре пришли летчики, мы влезли в Ан-2 и полетели...
  Через полчаса приземлились в Онгуренах...
  Когда я вышел из самолета, меня поразило тепло, яркое солнце и тишина.
  "Умели же раньше выбирать места для деревень" - вдруг подумал я невпопад.
  В углу летного поля паслись коровы, а в другом углу стоял домик, который и был зданием аэропорта. Узнав, когда через неделю самолетик улетает в Иркутск, я попробовал взять билет заранее, но бурятка-кассир наотрез отказалась это сделать и предложила прийти за билетом в день вылета...
   У нее же я пытался узнать, как мне идти до заповедника, но она ничего не могла сказать о дороге на мыс Покойники.
  Кассирша только всплеснула руками и ответила загадочно: "Ой! Это очень далеко, туда можно только на моторной лодке попасть". Потом посоветовала зайти в лесхоз.
  Я насторожился. Придя в контору лесхоза, я застал там молодого бурята Витю, который коротко рассказал, о том, что до Покойников идти дня четыре, но сегодня, через час он на мотоцикле поедет на хутор, в двадцати километрах от села, а дальше уже придется идти пешком.
  Я был готов к этом.
  Витя предложил мне ночевать в лесхозе на обратном пути и показал, где висит спрятанный ключ от входных дверей. Он был дружелюбен по характеру, а когда я показал удостоверение с ТВ, он уверился, что все делает правильно.
   Я прошел главной улицей пустынной деревни, вышел за околицу, с другой стороны, не встретив ни души на своем пути.
   "Да! - думал я. Это тебе не город, и даже не райцентр".
  Сбросив рюкзак, я прилег на обочине дороги и стал ждать...
  Я был один во всем мире, а те кто скрывались в домах и работали где-то на фермах не знали меня и не хотели знать...
   Чуть погодя в тишине тихого солнечного дня застрекотал где-то в деревне мотоцикл, и вскоре, я увидел Витю на "Восходе", мелькающего среди кустарников, растущих вдоль дороги.
  Затормозив около меня, он держал мотоцикл пока я садился на заднее сиденье. Тронулись и понял, что мотоцикл этот приспособлен для одного человека, а двое, да еще с рюкзаком, это уже исключение.
  Я пытался балансировать, помогая Вите удерживать равновесие, и все равно мотоцикл "рыскал" от одного края дороги до другого. Но я всегда считал, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Да и Витя, в конце концов, приспособился, и мы сообща удерживали "Восход" в колее. Однако мне это стоило определенных усилий, и потому я ничего не заметил вдоль дороги, а потому и не запомнил.
   Через полчаса мы въехали в небольшое поселение, которое называлось хутором.
  Здесь тоже дул ветер, как на Ольхоне, и тоже было безлюдно.
  Остановились... Витя, вместе со мной вошел в избу, и что-то сказал женщине -бурятке на бурятском языке. Я уловил только слово корреспондент и понял, что он представил меня.
  Потом Витя заторопился и сказал, что увидит здесь "фермеров" и уедет, попрощался со мной и ушел по направлению к другому дому.
   Женщина долго смотрела на меня молча, а потом по-русски предложила чаю. Когда я согласился и подсел к столу, накрытому изрезанной клеенкой, из комнаты осторожно вышли маленькие дети-буряты, и блестя черными глазенками, не мигая, не отрывая взгляда, смотрели на меня, как на чудо. Женщина налила мне чаю из чайника, долила молока, отрезала пару ломтей от самоиспеченного круглого хлеба, и из шкафа достала мне чуть подсушенную соленую рыбину. Это был омуль, и я с аппетитом все съел, расспрашивая женщину о здешней жизни. Она рассказала, что муж пастух, пасет здесь телят, потому что в Онгуренах большая животноводческая ферма...
  Вдруг в дом вошел русский мужик: рыжий, высокий, и нескладный, в грязной куртке из болоньи. Это доказывало, что в лучшие годы он жил в городе - сельские люди всюду ходят в фуфайках, иначе в ватниках.
  Мужик поздоровался, назвал себя Сергеем, и спросил: куда я хочу идти. Я сказал, что мне надо добраться до мыса Покойников, на метеостанцию.
  Сергей почесал голову и предложил подвезти меня к чабанам, на пастбище.
  - Там ты заночуешь, а утром пойдешь дальше. Но я смогу поехать туда только вечером - добавил мужик.
  И я согласился.
  - Зайди ко мне часов в шесть вечера, и мы поедем - добавил он. Было три часа дня. Я поблагодарил и сказал, что ровно в шесть зайду.
  Сергей вышел, а чуть погодя, поблагодарив молчаливую хозяйку, вышел на улицу, и я подумал, что на Байкале вот уже несколько часов, а Байкала еще близко не видел.
  У меня было три часа времени и узнав у хозяйки, как пройти к Байкалу, отправился по дороге, навстречу ветру, дующему мне в лицо.
  Здесь, как везде вокруг, была каменистая степь, с серыми камнями, кое-где торчащими из земли, и зелено-серой травкой, чуть пробивающейся из этой скудной земли.
Слой гумуса здесь был очень тонок, еще и потому, что траву за лето и осень начисто съедали овцы, коровы и лошади и только в речных долинах, спускающихся с горных перевалов, видимых на горизонте, этот культурный слой достигал толщины одного метра.
Даже на крутых склонах гумус был толще, и потому, там росли деревья, а не только трава. Здесь же, кое-где торчал дрожащий, чахлый кустарник, съёжившийся под порывами холодного ветра с Байкала.
   Выйдя на берег, я увидел дугообразную линию прибоя, услышал мерный шум зеленоватых волн с белыми гребешками.
  В маленьком затоне, спрятавшись от ветра, стояла моторная лодка, которую затащили сюда через широкую галечную косу.

  Передо мной расстилался величественный и по-весеннему открытый всем ветрам Байкал - легендарное озеро-море, самый глубокий внутренний водоем в мире. Его глубина больше полутора километров, и там, в пучине вод, где-то ближе к середине, под водой прячутся отвесные обрывы, покрытые слоем многолетнего ила. От своего друга- гидрогеолога, я слышал, что несколько лет назад, во время подземного землетрясения, миллионы тонн ила обрушились с крутых склонов на дно, и вот уже несколько лет, там, в глубине стоит не осевшая муть.
  Я поежился, представляя этот глубинный мрак, поплотнее закутался в одежды, и лег на прохладную полукруглую гальку, промытую и обработанную за тысячу лет бурь и штормов. Светлое небо из бездонной глубины смотрело на меня, затерянного в просторах тайги, степей и воды.
  "Как человек одинок" - подумал я. Но в обычное время он этого не замечает. Жмется поближе к сородичам, сбивается в стаи, и живет бок о бок с другими в деревнях, в поселках, городах и городах. А вокруг природа - дикая или полудикая, которой дела нет до человека, - не было человека, появился человек, исчезнет человек! Какое ей, вечной, дело до таких мелочей!
   ...Кажется, я задремал, потому что, когда в очередной раз открыл глаза то, увидел, что солнце опустилось из зенита, и почувствовал, что похолодало. Надо возвращаться - подумал я, и быстро зашагал назад...
   ...Сергей и его жена Настя, приехали сюда из Качуга, районного центра, стоящего на Лене, далеко от озера Байкал. В доме их почти не было вещей; на кухне стоял стол и обшарпанный шкаф, а во второй половине кровать, покрытая ватными одеялами, без покрывал. Я присел на шатающийся стул и Настя, меня с любопытством рассматривала, чуть раскосыми глазами.
  Это отличительная особенность местных жителей - чуть бурятский разрез глаз, выдающиеся скулы, и желтоватый цвет кожи. Раньше в России говорили: "Поскреби русского и увидишь татарина". Здесь же можно сказать: "Поскреби местного жителя и увидишь бурята". Со временем выработался особый генотип, который и стал называться - сибиряками. Я и сам был таким, чего скрывать...
   Сергей, пока заливал бензин в бак, пока выводил мотоцикл на дорогу, рассказал, что они здесь недавно, что "убежали" из Качуга спасаясь от пьянства, что здесь собираются разводить телят и вырастив, сдавать их государству.
   Наконец мотор завелся, и мы поехали.
  Дорога была плохая, а кое-где, ее совсем не было и мне приходилось идти пешком, пока Сергей преодолевал такой участок. Наконец выехали на край большой долины - раскинувшейся от предгорий до Байкала.
  На зеленеющей ровной луговине, кое-где блестели большие лужи прозрачной воды. Сергей показал мне деревянные корыта с высокими боковыми стенками, положенные одно на другое, и это подобие водопровода уходило к подошвам гор, на вершинах которых еще лежал снег.
  - Снег тает - объяснил Сергей - вода по этим деревянным корытам бежит вниз на луга и стоит здесь до лета. Поэтому, здесь вырастает высокая сочная трава, на которой пасется скот. Корыта делают, срубая большие пустые прогнившие внутри деревья. Таких там много - он махнул рукой в сторону лесных склонов.
  - Таких водопроводов здесь несколько и они тянутся на километры, иногда, почти до перевалов...
   Тут мы увидели впереди избу, изгородь и несколько лошадей, привязанных к ней.
  - Пастухи уже в доме - проговорил Сергей неуверенным голосом и остановил мотоцикл метрах в пятидесяти. - Чтобы лошадей не беспокоить - добавил он. И мы пошли в избу.
  Войдя, мы поздоровались и на нас изо всех углов серьезными глазами посмотрели пастухи-буряты.
  Видно было, что они Сергея не очень уважали, а меня видели впервые и насторожились. Обращаясь к широколицему, приземистому буряту, Сергей словно оправдываясь сказал: - Вот корреспондент телевидения, добирается до БЛЗ, подбросил его, тем более, что у меня здесь дела.
  Бурят спокойно выслушал, шагнул мне навстречу и протянул руку: - Алексей!
  Я тоже представился, и спросил, разряжая обстановку: - Могу я у вас переночевать?
  Алексей не торопясь ответил: - Конечно! Проходи, снимай рюкзак. Спать будешь здесь - он показал рукой на пустые нары у стены.
   Пока я устраивался, снимал куртку, доставая спальник, Алексей и Сергей вышли, о чем-то переговорили, и Сергей уехал. Я слышал как затарахтел мотоцикл.
  Алексей вернулся и предложил мне: - Садись за стол. Мы будем ужинать.
  Я стал доставать продукты, но он махнул рукой. - Это спрячь.
  Пастухи за это время завели генератор, стоящий где-то во дворе и мигнув пару раз, над столом зажглась яркая лампа.
  В доме запахло яичницей - и действительно, скоро на столе стояла большая сковорода с жареной рыбой и разбитыми сверху яйцами.
  Я вспомнил, что ел такое блюдо на Ангаре, когда в детстве гостил у бабушки в деревне.
  Алексей нарезал ломтями большую круглую булку ржаного хлеба и поставил на середину большую алюминиевую тарелку с чем-то жирным.
  - Это жир нерпы - пояснил он - вареный.
  Я попробовал. Жир припахивал рыбой, был солоноват, но вкусен, и конечно питателен.
  Все молча стали есть, а я еще и говорил. Рассказывал, что давно хотел здесь побывать, что был на севере Байкала, на БАМе, что хочу сделать фильм об этих местах, но не знаю удастся ли...
  Все слушали и молчали. Только Алексей поддерживал беседу.
   - Места тут хорошие - начал он.
   Кто-то убрал пустую сковороду, хлеб, жир и разлил по кружкам чай.
   - И мы всегда жили здесь хорошо и вольно. Климат тут хороший. Наш скот пасется на лугах почти до Нового года. Тайга тут хорошая. Есть зверь, есть орехи, есть ягоды. В Байкале много рыбы и нерпы. Мы всегда ели много жира рыбы, мяса и потому были здоровы и сильны. Но последнее время, нам стали все запрещать. Охотиться нельзя, рыбачить нельзя, нерпу стрелять нельзя. А что же можно? - Алексей сделал паузу. Все пастухи-буряты, внимательно слушали, но их скулистые, с раскосыми глазами, лица, ничего не выражали - азиатская невозмутимость.
  - И выясняется - продолжил Алексей - нам можно только работать скотниками и возиться в навозе, выращивая скот для государства, за гроши...
  Он посмотрел на лица вокруг, и закончил: - Это нехорошо... Это не по-человечески...
   Я внимательно слушал и понимал, что он во многом прав, что к свободным людям так нельзя относиться...
  - А теперь устроили еще заповедник, - продолжил он - закрыли, заняли наши самые лучшие пастбища, перегородили тайгу. Это заповедник, а это ваши угодья! И снова получилось так, что все лучшее отошло государству, а все худшее оставили нам. Мы писали письма, жалобы, но нам никто толком ничего не объясняет, а говорят это приказ сверху. Но тот, кто на верху, тот не знает наших нужд, наших забот. Почему он нас не выслушает...
   Алексей закончил и посмотрел на меня. Другие тоже повернулись ко мне. Надо было отвечать...
   И я начал говорить.
  - Я во многом с вами согласен. Политика чиновников тут неумная, а может и хуже. Но ведь такое сейчас во многих местах происходит.
  - Я сам охотник и вижу, как у охотников отнимают все права, а остаются одни обязанности. Взносы надо платить, в охотхозяйства надо отрабатывать определенные дни, путевки - если они есть надо покупать, но придет время охоты, и иногда, ни разу за осень в лес не выедешь. То-то не так, то это.
  - А ведь кругом много инспекторов и охотоведов. Они тоже есть хотят, и им тоже надо деньги платить. И они за тобой охотятся, как за зверем, и рады, если поймали.
  - Поэтому и браконьеров много. Кому захочется через эти чиновничьи рогатки пройти. Зверя много, а охотиться нельзя. Вот и гибнет зверь от эпизоотий, потому что его расплодилось так, что уже и кормиться трудно. Два года назад кабаны вдруг все заболели, все вымерли, туши валялись в тайге почти в каждом распадке. А ведь могли разрешить стрелять во время охоты. Ведь это не так просто к зверю подкрасться и убить. Это ведь не корова, в огороде привязанная...
  Слушатели покивали мне, но иногда я ловил себя на мысли, что они не понимают, о чем я говорю, частью из-за плохого знания русского, частью потому, что были далеки от моей охотничьей ситуации. Просто у них были другие проблемы. Только Алексей был внимателен и вникал в сказанное...
   Разговор сам собою закончился, и чабаны стали играть в карты, переговариваясь по-бурятски. Я устал, начал зевать и Алексей, на правах хозяина, предложил мне ложиться спать, что я и сделал не откладывая...
   ...Как только кто-то из пастухов утром зашевелился, а было около шести часов, я тоже проснулся, оделся, сходил на улицу, собрал рюкзак...
  Алексей, на мои вопросы, как мне сейчас идти к мысу Покойники, ответил, что довезет меня на мотоцикле до берега, а там тропа.
  Я, поклонившись сказал всем спасибо, и мы вышли.
  Над вершинами байкальского хребта плыли стада туманно-серых туч. Ветер гнал их с востока на запад, и я стал опасаться ненастья или дождя, но Алексей подбодрил меня.
  - В это время года дожди здесь очень редки. С утра может быть иногда и сырой туман, потом все расходится и к вечеру солнце. А вообще тут много солнца и весной особенно. В учебниках пишут, что почти как в Ницце.
  Он засмеялся...
  - В Ницце не был? Но погода здесь солнечная - это точно!
  Я с рюкзаком за спиной влез на заднее сиденье, и мы поехали, прямо по луговине, без дороги, объезжая водяные лужи...
  Через несколько минут подъехали к берегу.
  Алексей достал из кармана куртки мятую тетрадку в клетку и стал рисовать схему моего пути к Покойникам. Попутно он комментировал нарисованное. Про первую речную долину он сказал, что это была хорошая площадка для выпаса телят и овец, но сейчас туда нельзя, там заповедник. Потом он нарисовал слева от берега озера круг и перечеркнул его поперек. Это - сказал он - древняя каменная стена или изгородь, давно разрушенная, но хорошо видимая с воды. Может быть это межевая изгородь, а может быть часть древнего загона для скота. Он глянул на меня. - Ведь здесь когда-то жили многолюдные племена.
  На мой вопрос откуда он все это знает, он ответил, что окончил исторический факультет в Улан-Удэ в пединституте, и какое-то время преподавал историю в школе, а сейчас решил вернуться к пастушеству, и стал колхозным бригадиром.
  - Вы русские должны знать, что сделали для нас бурят много плохого, хотя я, как историк понимаю, что не все русские виноваты, а только глупые чиновники в государственной власти.
  Я кивнул соглашаясь: - Это так.
   Алексей продолжал чертить схему.
  - Следующая речка очень дикая. Там ущелье и придется часть пути идти берегом, прыгая с камня на камень. Ночевать будете - он почему-то перешел на вы - в зимовье. Оно тут. Ходу туда около восьми часов...
  - Назавтра пойдете дальше, но там местами тропа пропадает, и надо обходить скалы и склон по берегу. Дальше начнется лес, который подходит прямо к берегу и там уже тропа. Он посмотрел вдоль, вдохнул и закончил. - Ну, вот и все. Счастливого пути. Если пойдете обратно пешком, заходите...
   Мы пожали друг другу руки, и я тронулся в путь, а он сел на мотоцикл и быстро уехал. "Хороший человек Алексей" - подумал я - и стал вглядываться вперед, представляя, что меня ждет там.
   А "там" меня ожидало уже буквальное одиночество!
  На фоне громадного водного пространства справа, и мощных, то заросших лесом, то засыпанных камнем горных склонов, я почувствовал себя букашкой, муравьем, ползущим по безлюдной земле. Мне вспомнился рассказ моего соседа по самолету, который летел откуда-то с Севера.
  Он рассказывал, что испытал психологический шок, когда впервые увидел северное сияние. Он говорил, что почувствовал себя одинокой мышью на гигантских пространствах тундры, не в силах объяснить, кто и как делает это чудо природы...
  Я тоже был одинок, но это не было шоком. Скорее констатация факта. И я не испугался, а скорее обрадовался.
  Предыдущие годы я много времени проводил в лесах, и потому знал чувство ответственности, но и чувство облегчения, которое испытываешь оставаясь наедине с природой: равнодушной, настороженной или угрожающей, в зависимости от нашего внутреннего состояния.
  И я привык подчиняться природным ритмам, погоде, условиям жизни.
  И тогда, я мог испытать чувство восторга и преклонения перед величием и соразмерностью природы.
  Здесь и сейчас все зависело от меня, и потому я стал внимательнее, осторожнее, приготовился к испытаниям. Мой опыт лесного жителя подсказывал мне, что здесь где сухо, солнечно, есть вода, чтобы пить, есть лес, чтобы сделать костер, когда станет холодно, есть продукты, чтобы есть, нет причин для паники и беспокойства.
  И я, вдруг, ощутил внутри себя чувство покоя и радости, связанной всегда с осознанием свободы, которое, я испытывал в такие моменты единения с природой. Когда ты рядом с людьми или среди людей, ты чувствуешь, что они "другие", а ты отдельно. Здесь, я был частью всеобщего, объединился со всем сущим.
  И еще одна картинка всплыла в памяти: индеец стоит с копьем в руке, полуголый, настороженный, но какие же спокойные и уверенные у него глаза, как сосредоточенно и внимательно он смотрит на мир!
   Сейчас, я пытаюсь описать мои чувства, а мое тело в этот момент двигалось, глаза всматривались в детали ландшафта, сердце работало ровно и сильно.
  Узкая тропка вилась по склону неподалеку от берега.
  Часа через полтора, тропа свернула налево, чуть в гору, и я понял, что здесь берег стал крутым и обрывистым, и поэтому тропка выбрала более легкий путь. Чуть погодя, я попал на широкий горный луг, и пройдя еще немного, перелез, перебрался через каменную преграду, стену - это были рассыпанные от высокой середины к краям гранитные валуны и булыжники.
  Направление этой разрушившейся стены шло вдоль луговины и она, исчезая впереди и позади меня, удалялась в обе стороны к краям луговины. Я стал гадать, что это было когда-то. Может быть граница между владениями разных хозяев или даже разных племен? А может быть, это была часть загона, в котором древние люди держали прирученных лошадей, коров и овец. Может быть - гадал я - страшно вообразить - здесь пралюди построили поселок, а эти камни служили стеной защищающей это поселение...
   Тропа спустилась вниз и вышла на прибрежные луга, с кое-где торчащими из земли серыми валунами. Над лугами возвышались заросшие кустарником и одинокими соснами склоны прибрежного хребта, а справа, расстилалась водная темно-синяя равнина, морщащаяся небольшими волнами.
  Противоположного берега из-за тумана не было видно.
  На траве торчащей щеткой из земли кое-где видны были тропинки, пробитые за многие годы пасущимся скотом, а чуть подальше, виднелись две овчарни - деревянные строения в форме восьмиугольной юрты с низкой дощатой крышей, спускающейся от центра к краям.
  Я заглянул в одну из них и увидел, что овчарни на полметра заполнены навозом, засохшим и покрывающим всю поверхность помещений.
  Наверное буряты пасли здесь еще год или два назад, много скота, а сейчас здесь заповедник - понял я.
  За большим лугом, теряясь в песчано-галечных отмелях, шумела чистая холодная речка. На берегу, под ветками сохнущего кустарника, я развел костерок, вскипятил чай, пообедал и немножко поспал, завернувшись в спальник - было прохладно...
   Дальше, тропа пошла почти рядом с береговым обрывом, и часа через два я снова вышел на луг, а за ним снова была река. Речная долина уходила вверх, и там, превратившись в узкое ущелье, прорытое водой в скалах, скрывалась среди утесов.
  Место было таинственное, мрачное, неприветливое. Тропа вдруг пришла на край обрыва, и внизу, я увидел скачущую по камням воду. "Ого-го - подумал я. - Наверное, я шел по звериной тропе. Но как звери могли преодолеть этот обрыв... страшно". Я пошел вправо вниз по течению, и когда обрыв сошел на нет, по большим береговым валунам, перешел, перепрыгал речку, шумно текущую где-то внизу под камнями.
   Погода переменилась.
  Появилось темно-синее небо, заблестело солнышко, заиграл отраженным блеском, повеселевший Байкал.
  Прибрежный хребет, в этом месте придвинулся к озеру, и казался мне гигантской театральной кулисой. Почти ровные, травянистые луговины у воды, кое-где на склонах гигантская кулиса гор, синеющие на гребнях и в затененных долинах, леса, напоминали мне фотографии Тибета.
  "Очень похоже на эти святые места.
  Здесь, на Байкале, словно ожила малая копия Тибета..."
  Зимовье открылось мне неожиданно. Я устало шагал по озерному пляжу, покрытому плоским, круглым, почти черным галечником, поднял голову и увидел в глубине бухточки, аккуратный домик, чуть приподнятый на сваях над землей. Я почти побежал к нему, и с облегчением сбросив потяжелевший к вечеру рюкзак, вошел внутрь.
  Это был уютный, чистый сухой дом, с хорошей печкой и нарами, пристроенными к боку печки.
  В стеклянное окошко с видом на береговую линию, светило заходящее солнце. Крутой, береговой склон уходил вверх, почти сразу за домиком, а на берегу, в низине росла зелёная трава.
  Было тихо...
  Ветер остался где-то за поворотом берега...
  Я прогулялся по травке, чувствуя летящую легкость в плечах, после тяжелого рюкзака, и увидел выкопанные кем-то ямки в земле. Присмотревшись, увидел следы оленей-изюбрей, которые тут, на виду, у зимовья устроили солонец.
  "Дикие места - улыбаясь, радовался я. - Олени может быть и сегодня придут" - и сев на землю, стал осматривать склоны...
   Постепенно наступили сумерки.
  Я внедрился в избушку, набрав на пляже, замечательно красивом, ровном и черном, как городская мостовая, веток и веточек, выброшенных штормами на берег, развел огонь в печке, в зимовье, вскипятил чай, после разложился на нарах, и слушая потрескивание угольков в гаснущей печке заснул крепко и надолго...
   Проснулся на рассвете.
  С воды, шумевшей за стенками дома, на берег наплывал серый туман.
  Я вылез из спальника, сходил на улицу, вернулся и растопил печку - в домике было прохладно.
  Поставив варить кашу, я, подрагивая всем телом прошел к воде, умылся чистой холодной водой и назад уже вернулся бодрой рысью - сон помог восстановить силы, а ледяная вода пробудила их.
  Скоро каша была готова. Я поел, вскипятил чай, попил горячего и прилег на нары. И так мне стало тепло, свободно и уютно, что я задремал и проспал около часа...
   Когда открыл глаза, то увидел в окошко яркий солнечный свет, услышал шум волн, почувствовал приятный запах сухого, теплого дерева в зимовье. "Да-а, тут жить хорошо - подтвердил сам себе, - но надо идти. Сегодня может быть, я дойду до Покойников".
   ...Идти было легко и приятно. Я любовался озером, солнечной дорожкой, на волнующейся маслянистой блестящей поверхности, вглядывался в линию горизонта впереди, задрав голову осматривал скалистые вершины на гребне склонов.
  Тропа стала шире, натоптанней, но я понимал, что по этой тропе, сейчас, ходят только дикие звери.
  Вглядевшись, я различил следы медвежьих лап. Чуть погодя я увидел медвежий помет прямо на тропе и понял, что здесь ходит медведица с двумя медвежатами. Место было такое пустынное, дикое, и я, вдруг понял: может быть медведица с детенышами идет где-то впереди меня, и я могу на неё выйти неожиданно.
  Я остановился, достал из бокового кармана рюкзака фальшфейер и пошел, держа его в руке. Тропа идущая по пологому склону, то поднималась, то опускалась вниз, и каждый раз я ожидал, что с очередного верха тропы я увижу перед собой зверей.
  Но все обошлось...
  Наконец, тропа разделилась надвое, потом еще и еще, и потерялась. Склон придвинулся к воде и становился все круче.
  В поисках тропы я вдруг оказался очень высоко, почти над обрывающимися вниз, скалами.
  Пришлось осторожно спуститься к воде и по большим валунам, вдоль реки, долго обходить громадные скалы, уходящие вверх, в синее небо.
  Валуны, тоже были в человеческий рост и идти по ним было тяжело.
  Приходилось прыгать, балансировать, хвататься руками за колючие выступы. Пройдя так несколько километров, я наконец вышел на тропу, которая шла по краю леса, подступающего здесь почти к самой воде.
  Солнце поднялось и растопило туман. Теплом повеяло сверху, от нагретых серых скал, торчащих из склона, то тут, то там.
  А ниже, располагался сосновый, чистый лес, с моховой подстилкой, поверх корней, запахом хвои и кустами багульника, с проклюнувшимися уже бутончиками розово-фиолетовых цветочков.
  - А что там за горными вершинами - спрашивал я сам себя. - Надо будет обязательно туда сходить, ведь где-то там, за хребтом, берет начало одна из самых крупных рек России - Лена. Странно, но ее начало образовано природой, совсем рядом с природным водохранилищем чистой пресной воды.
  Я шел и рассуждал так про себя, когда вдруг с озера раздался звук лодочного мотора, а вскоре появилась и сама лодка с людьми. Она плыла вдоль берега, и люди, вскоре, тоже заметили меня.
  Мотор сбавил обороты, и лодка повернула к берегу.
  Я помахал рукой.
  Лодка подошла к берегу метров на тридцать, но тут было мелко, и один из мужиков, в длинных резиновых сапогах, спрыгнул в воду и побрел ко мне.
  Я ждал...
   Достал рекомендательное письмо, свое ТВ-удостоверение.
  Мужик, выйдя из воды, взобрался на метровый береговой обрывчик и подошел ко мне.
  - Егерь заповедника Василий (фамилию я сразу забыл).
  Я показал документы, объяснил, что иду в заповедник, и имею рекомендательное письмо директора заповедника. Строгий тон Василия сменился на нормальный человеческий.
  - Вам тут немного осталось до базы, километров семь-восемь. Мы перегружены, поэтому взять вас не можем, но на обратном пути прихватим! - проговорил он, переминаясь с ноги на ногу.
  Я сказал, что пойду пешком.
  Василий, неловко повернулся, сказал: увидимся, и прыгнув вниз, зашел в воду, и подходя к лодке, начал что-то громко и неразборчиво объяснять сидящим в ней.
  Я не дослушал и зашагал по тропинке...
  Действительно, через час, пройдя через лес, я вышел на галечный берег, поворачивающий далеко влево, и там, в глубине бухты, увидел серые, дощатые крыши нескольких домов.
  - Пришел! - с облегчением констатировал я, и присел отдохнуть.
  Надобно дождаться егерей, подумал я, достав из рюкзака спальник. Лег, завернувшись в него. Солнце добродушно светило сквозь чистейший, прозрачный воздух.
  Байкал лежал у моих ног огромной глыбой холодного хрусталя, неподвижный, но живой, чуть дышащий глубинной прохладой...
  Я заснул...
  Проснувшись через час, полежал слушая необычную, почти вечную тишину, рассматривая противоположный берег Байкала, покрытый высокой синей тенью от заходящего солнца.
  Потом поднялся и пошел в сторону метеостанции, которая приютила и метеорологов, и егерей.
  Кстати, судя по всему, место где я дремал и было мысом Покойники... Метеостанция - несколько домов в глубине большого залива, стоит здесь уже давно. Это поселение было крайней точкой проникновения человека на север байкальского побережья, после Онгурен.
  С другой стороны озера находился Нижнеангарск, а во времена БАМа появился Северо-Байкальск,- город железнодорожников.
  В десятках километров по побережью, на юг от Северо-Байкальска, находится полузаброшенное село Байкальское. А промежуток, между Байкальским и метеостанцией, составляющий около двухсот километров, никем не заселен.
  Тут, на мой взгляд, и располагается страна чудес, в которой все возможно: от мест появления инопланетян до следов стоянок древнего человека, и остатков городищ скифов, или предшествующих им племен.
  В этом факте, заключен парадокс (географический и исторический)- в конце двадцатого века людей, живущих далеко от городов и поселков, становится все меньше.
  Путешествуя по таежным дебрям, я часто находил места покинутых людьми поселений, а то и стены полуразрушенных домов, или отдельных изб. Куда, почему ушли люди из тайги?! Эта тема отдельного рассказа.
  Однако и по сейчас, сохранилась память о некогда существовавшей тесной связи жителей двух берегов озера-моря. Тогда роднились, брали невест с берег на берег, были знакомы лично почти все жители противолежащих деревень и поселков - зимой переезжая Байкал на лошадях, а летом гребями или под парусом.
  Тема эта чрезвычайно интересная. Она кроме всего прочего показывает понижение уровня социализации, несмотря на возрастание технических возможностей...
   Но я отвлекся...
  Встретил меня метеоролог Гордеев, здоровенный молодой мужик, увидевший меня в окно своего дома и вышедший на крыльцо. Он поздоровался, я представился.
  Мы немного поговорили о моем путешествии сюда.
  Потом Гордеев предложил мне располагаться по-хозяйски в маленькой избушке, стоящей поодаль от домов метеостанции и базы заповедника, показал мне, где дрова, где топор-колун, сказал, что с вечера надо печь протопить, а то ночами бывает холодно. Я вселился в темноватую избушку, и вновь почувствовал себя одиноким.
   Когда я рубил дрова, ко мне подошел новый человек. Это был начальник егерей - среднего роста мужик, с рыжей бородой и насмешливыми глазами на круглом русском лице.
  Я рассказал, как я добирался до метеостанции, сказал о фальшфейере, медвежьих следах. Он качал головой, улыбался, и когда я заговорил о следах, добавил: - Да этого добра здесь хватает. Там - он показал рукой на безлесые поляны на склонах, темнеющего за предгорьями хребта, - иногда одновременно можно видеть по пять-шесть пасущихся медведей.
  Он рассказал немного о себе.
  Живет здесь с семьей, женой и маленьким сыном, что окончил пушной техникум в Иркутске, проработал до этого охотоведом в Забайкалье, в Читинской области, что здесь около года.
  Я в свою очередь рассказал о себе, что я прилетел из Ленинграда, что уже лет пять работаю на иркутском ТВ внештатным автором, что по моему сценарию сняли фильм о глухарях, который очень часто показывали на всю страну...
  - Заходите вечером - пригласил он. - Я вас познакомлю с ребятами, егерями, с женой и сынишкой. Завтра у него день рождения, четыре года, и мы баню растопим, а потом пообедаем все вместе.
  Я поблагодарил, сказал, что хочу в оставшееся время сходить в лес, осмотреться...
   Разгрузив рюкзак, я оставил все в домике и пошел в сторону горушки, торчащей чуть впереди высокого хребта, в верхней трети которого еще лежали поля белого снега, а на гребне виднелись толстые снежные сугробы.
  Напомню, что когда я улетал из города, там распускали зеленые листочки молодые березняки, окружающие дачный поселок.
  Здесь же весна, казалось, только начиналась - деревья стояли голые, березово-осиновые рощи просматривались насквозь. В окрестностях метеостанции весь лес был давно вырублен, и заросли молоденьких лиственных насаждений чередовались с полянами.
  За полчаса, поднявшись довольно высоко, я взобрался на небольшую плоско вершинную скалу, и огляделся.
  Зрелище было ошеломляющим! Воздух был прозрачен, и абсолютно чист, и потому видно было все вперед и по сторонам на многие десятки километров. Внизу, казалось, совсем рядом, виднелись крыши метеостанции, дуга залива, а дальше, открывался огромный Байкал, раскинувшийся налево и направо на сотню километров.
  Где-то посредине озера из воды торчали спины Ушканьих островов, а дальше другой берег, водные долины и вершины которого были укрыты глубокими снегами, до самой воды.
  Панорама величественная, почти космическая.
  Мой взгляд охватывал расстояния в сотню с лишним километров.
  Я вглядывался в бинокль, в эти безбрежные пространства, пытаясь увидеть следы деятельности человека и не находил их. Видел только белые снега, темнеющую на громадных пространствах склонов, тайгу.
  Величие и масштабы увиденного подавляли меня. "Это ведь надо же, какая она огромная земля! Какой маленький человек, и его следы на этих просторах! Сколько зверей больших и маленьких живут на этих склонах, в этих долинах, падях и распадках".
  Байкал, полосой студеной, хрустально чистой воды разделял два берега, протянувшись на шестьсот с лишним километров с Севера на Юг. Ширина его, здесь, было километров сорок-пятьдесят, а глубина около полутора километров. "Если бы откачать всю воду,- подумал я - то на дне байкальской впадины увидел бы каждую морщинку, каждый камень".
  Я потряс головой приходя в себя, отделяясь от своих фантазий...
   Часов около восьми вечера, возвратившись в свою избушку, я пошел в гости, в егерский дом.
  Меня встретила улыбающаяся, приветливая жена начальника егерей, Матюхина. Она весело смеялась на мои слова о том, что я не ожидал встретить здесь женщин, а тем более детей.
  - Ну что вы - говорила она. - Это ведь нормально. Это же не Северный полюс. Нас тут десять человек. Общество - и снова засмеялась.
  Она предложила мне чаю и я с удовольствием принял из ее рук кружку с горячим напитком. Егеря - а их было кроме Матюхина еще трое, сидели чинно, чувствовали себя немного неловко, но вскоре мы разговорились, и неловкость исчезла. Василий рассказал, что он пошел сюда после армии, и что всегда хотел поработать егерем.
  Второй егерь, средних лет - Николай, сказал, что он сам из Косой Степи, совсем недалеко отсюда, что у него жена и двое детей, и что раньше он работал лесником.
  Третий егерь отмалчивался, но я узнал, что он с побережья Байкала, и что у него какие-то проблемы с молодой женой. Детей он не имел.
  Матюхин рассказал мне вкратце о заповеднике.
  - Наше лесничество, которое называется "Берег Бурых Медведей", только часть большой охраняемой территории. Создание заповедника - попытка сохранить байкальскую природу в первозданном виде. У нас идет спор с бурятскими властями и местными жителями по поводу мест выпаса скота, и разрешения охоты на озере и в окрестных горах. Мы уже заставили переехать отсюда из заповедника, знаменитого на весь Байкал "Бурмистра" или Бурмистрова, легендарную личность...
  Я вспомнил, что мне о Бурмистрове восторженно рассказывал мой знакомый геолог, который бывал здесь и был с ним знаком.
   Были у егерей и проблемы с туристами, которые, прилетая в Онгурены, приходили сюда вдоль побережья и через Солнце-падь уходили на Лену, а там спускались на плотах или на лодках до Качуга.
  - Сейчас мы им дорогу перекрыли, делаем сторожевой пост в долине - Матюхин назвал речку, через которую я переходил на пути сюда.
  - Сегодня, мы нашего человека туда переправили. Пусть поживет там, пока в палатке, а потом, летом мы там кордон построим...
  Работы очень много...
  А я вспомнил грустные глаза Алексея-пастуха, и подумал, что и проблем тут тоже много. Допив чай с вкусным голубичным вареньем, которое варила сама хозяйка из здешних ягод, и поблагодарив всех за встречу, пошел к себе в избушку, ночевать.
   В домике было тепло и даже жарко, и я на минуту приоткрыл двери.
  Холодный воздух, низом проникал внутрь, а я зевая, расстелил на нарах спальник, приготовился, и перед тем как лечь вышел на улицу.
  Огни в домах уже погасли.
  В темноте и тишине, наступившей ночи, видны были темные силуэты человеческих построек. Я загляделся на звездное небо, где посреди хорошо была видна полоса звездных скоплений, протянувшаяся через небесный свод. Я знал, что это наша галактика "Млечный путь".
  Отыскав звездный Ковш, и отсчитав семь расстояний от края ковша, нашел Полярную звезду, и убедился в очередной раз, что Север находится на севере от меня.
  "Все нормально - думал я. - Жизнь продолжается. Люди живут везде. И здесь тоже. А проблемы и испорченные отношения между соседями, есть в любой точке мира. Где-то их больше, где-то меньше, но они есть... А у меня впереди несколько интересных дней...
   Я вернулся в зимовье, закрыл двери, дунул и погасил огонь в лампе-коптилке, влез в спальник, поворочался, устраиваясь поудобнее, вспоминая длинный сегодняшний день, и незаметно уснул, крепко и глубоко...
   Проснулся я от детских голосов, доносящихся с улицы.
  В зимовье было темно, но когда я открыл дверь, то солнечный свет хлынул с улицы, почти ослепив меня. Увидев меня, два, одного возраста, мальчишки, остановились, настороженно наблюдая за мной.
  Я бодро сказал: - Привет - но они смущенно промолчали, не готовые к таким неформальным отношениям с взрослым, бородатым дядькой.
  Я сходил на берег Байкала, увидел две лодки, стоящие на берегу, далеко от воды, на деревянных полозьях, вошел в воду, помыл руки, лицо и шею, и вытираясь, вернулся в дом. Дети сопровождали меня любопытными взглядами, и один из них, осмелев, спросил: - А Вы дяденька здесь живете? - и показал на избушку.
  - Да я здесь живу - в тон ему ответил. - И буду еще жить несколько дней. А тебя как зовут? - спросил я.
  И он ответил: - Женька, а его, его зовут Юрка.
  - А меня зовут дядя Володя - представился я.
  Оба мальчика нерешительно приблизились к домику. - Заходите, заходите - пригласил я их, но Женька отказался, опасливо глянув в сторону дома.
  Я, не закрывая двери, стал собирать в рюкзак продукты и снаряжение для сегодняшнего похода, и вскоре услышал крик жены Матюхина.
  - Женька домой - завтракать!
  Оба мальчишки разошлись по домам, а я вспомнил годовалого Сашку на дальней метеостанции, расположенной далеко от поселка на БАМе. С ним, с Сашкой, я играл в доме, зимой, когда приходил туда на охоту, и жил у Сашкиных родителей - операторов сейсмологов.
   Ну а сейчас, я решил сходить в первый раз в окрестности, познакомиться со здешней тайгой.
  Перед уходом зашел предупредить жену Матюхина, что я ушел. Матюхига уже не было. Он ушел к егерям, которые жили в зимовье, метрах в двухстах поодаль, за лиственничным леском. Вчера, проходя мимо, я заметил, что на веревке, около дома висели полуметровые, серые от соли и полувысохшие, распоротые повдоль рыбины. Несколько штук почему-то были наполовину оборваны, а то, оставалась висеть одна голова.
  Жена Матюхина предложила мне такую же рыбину и я взял поблагодарив. Это был солёный омуль...
   С Байкала веяло прохладой, хотя солнце висело над озером, и отражалось в темных его водах широкой дорожкой, жидкого серебра. Светило было за спиной и я по привычке запомнил это, чтобы на обратном пути, в незнаком лесу знать приблизительно хотя бы, в какой стороне света находится метеостанция, то есть мой дом.
   Идя немного в гору, я преодолел предгорья, обогнул горушку, на которую я взбирался вчера вечером, и вышел к речке, торопливо скачущей по камням, то, растекаясь широко по светло-серому галечнику, то собираясь в омуты, просвечиваемые до дня, солнечными лучами.
  Смешанный лес, сменился кедрачом. Речная долина, поднималась зигзагами вверх, а на крутых склонах, то тут, то там сквозь пушистую, зеленую хвою кедров торчали серые скальные выступы. Высоко над головой, на горизонте, виднелись края обрывистых, крутых склонов, с снежной каймой на самом верху. Там еще лежал снег.
   На поворотах, река размыла берега и образовала широкие, галечные отмели. Я вдруг пригляделся и заметил широкую тропу, промятую среди круглых камешков. И вдруг, догадался, что это медвежья тропа, переходящая иногда с одного берега на другой, по мелким местам.
  "Ага! - насторожился я.- Вот тут и ходят бурые медведи на кормежку, вниз, а потом в места дневок, вверх. Или на-о-бо-рот - проговорил я вслух и тихонько рассмеялся, внимательно вглядываясь в прибрежные заросли.
  Тропа была торная, то есть часто хоженая, и я решил повернуть назад. От греха...
  Место было глухое. Чаща очень близко подходила к речному руслу... Мелкая галька на берегу, не сохраняла детали отпечатков следов, и потому я видел, что проходили медведи, но какие они, не мог определить - крупные звери или поменьше, медведи, одиноко гуляющие по тайге, или это медведица с медвежатами. А она в это время попадает на встречного человека без предупреждения!
   Спустившись на километр, полтора, я решил пообедать.
   Остановился на берегу, над крутым склоном, спускающемся с другой стороны речки. На нем, после толстой зимней наледи, замерзшей вдоль впадающего в реку ручья, осталась громадная глыба зеленовато-молочного льда, повиснувшего над рекой, на стволе кедра, как на стержне.
  Эта глыба обтаяла со всех сторон и получилось своеобразное ледяное эскимо на палочке, высотой метров в пять и толщиной в три-четыре метра.
  Любуясь на это чудо природы, я развел костер, подвесил котелок с речной водой и увидев зеленую стрелку дикого чеснока, на подмытом водой обрыве, сорвал растение, потом нашел второе, третье... Попробовав, я почувствовал чесночный запах и вкус.
  Чай закипел, я заварил его ароматной цейлонской заваркой, снял с огня, и, устроившись тут же поудобнее, принялся есть.
  В лесу иногда бывают удивительные минуты покоя и самоудовлетворения, которые приходят, как награды, за тяжелый труд и испытания в таежных походах.
  Светило яркое солнце!
  Чистый, пьянящий ароматами весенний воздух, освежал легкие. Пахучий чай, зеленые стрелки нежного дикого чеснока, солоноватый вкус омуля, вкупе с сухарем, возбуждал аппетит.
  И главное, я был свободен, здоров и весел! Я достиг своей цели, добрался до легендарного места - мыса Покойники, и чувствовал себя здесь как дома. Согласитесь, что это немало. Даже присутствие сильных и опасных хищников, в округе не пугало меня, а подбадривало...
   После обеда, я закинув рюкзак за плечи продолжил путь, вниз по течению речки.
  Вскоре, поток реки вывел меня из границ леса и я, в просветы, вновь увидел Байкал.
  Тут, речка собралась в одну струю, набрала скорость я подоше и объём. Впереди послышался шум и через минуты, я подошёл к водопаду, где река плотной тяжелой струей спрыгивала с гранитной, плоской глыбы и выпучиваясь пузырями исчезала, в омуте под водопадом.
  "Заметное место!" - подумал я и посидел несколько времени, рядом, на плоском гранитном валуне, вслушиваясь в непрекращающийся шум падающей воды.
  Можно даже сказать, что я медитировал здесь, на время, отдалившись от сиюминутности и суеты происходящего.
  Я думал о вечности, о временах, когда вся эта красота только рождалась, устанавливалась...
  "Святое место - размышлял я. - Тут хорошо сидеть часами, размышляя о жизни и о судьбе".
  И как в воду глядел. Позже, я узнал, что этот водопад и был "святым" местом для бурят, которые раньше, раз в год, приплывали сюда на лодках, и устраивали здесь свой праздник. Буряты, здесь, на севере Байкала были шаманистами.
   Позже, сориентировавшись по солнцу, учтя, что солнце проделало определенный путь по небосводу, я отправился в сторону озера, и вскоре вышел на берег. Немного пройдя вдоль берега, я увидел, в прибрежной впадине, небольшое болотце, образованное когда-то, поднявшейся и затопившей береговую впадину штормовой водой, а неподалеку на трех деревьях - засидку, скрадок для охотников.
  Я догадался, что это природный солонец, а в скрадке прячутся, или прятались - поправился я, охотники.
  Я вспомнил рассказы байкальских охотников, которые говорили о десятках изюбрей, собирающихся на байкальских береговых склонах, ранней весной.
  В это же время олени часто посещают солонцы, лижут соль, и даже едят соленую землю.
   С Байкала дул холодный ветер, солнце клонилось к закату, и я подумал, что мне пора на метеостанцию, - там сегодня праздник...
   ...На метеостанции было ""многолюдно".
  Как только я вернулся, меня пригласили попариться в бане, стоящей во дворе Матюхинского дома.
  Раздевшись в предбаннике, я открыл двери и нырнул в жаркую полутьму парилки. Василий, предложил мне березовый веник и плеснул в раскаленный зев печки, ковшик горячей воды. Жар волной ударил в лицо, заставлял отвернуться и инстинктивно затаить дыхание.
  Потом я стал хлестать себя пахучим веником по спине, по плечам, по ногам...
  Я люблю париться и могу терпеть сильный пар долгое время. Василий пытался со мной соревноваться, но не выдержал, выскочил в предбанник. Я еще несколько минут нещадно бил себя веником, задыхаясь в горячем аду, а потом выскочил наружу и увидел, что Василий выскочил из бани голышом и приседая, погружается с головой в озёрные волны.
  Я тоже, прикрывшись полотенцем, побежал в воду, осторожно ступая по камням, вошел в Байкал по пояс, и нырнул под набегающую волну, ощущая всем телом холодное жжение ледяной воды.
  Быстро помывшись, мы оделись и вернулись в дом, где уже накрывали на стол, и суетились две разрумянившиеся женщины, а мужчины сидели и спокойно разговаривали. Дети, радуясь празднику пытались помогать матерям, но только путались под ногами.
  Мужчины говорили о Бурмистрове, чей пустой, заброшенный дом стоял дальше к северу от метеостанции, километрах в двадцати.
  Бурмистр - как его здесь называли, был личностью легендарной.
  Появился он на Байкале лет тридцать назад, откуда-то с Украины - большой, сильный, уверенный и веселый. Он охотился и рыбачил, и делал это удачно. Сколотив какой-то капитал, он привез жену с Украины, выхлопотал разрешение построить дом на берегу Байкала, далеко от поселений и с помощью нанятых на лето помощников, срубил громадную избу, в которую и вселился всей семьей.
  Его гостеприимный дом узнали со временем все коренные байкальцы.
  Он радушно и хлебосольно принимал гостей, налаживая хорошие отношения и связи с нужными, известными людьми.
  Он выписал из Японии какие-то супер сильные моторы на лодку, имел какие-то очень дорогие ружья и лучших охотничьих собак на побережье. Он развел скот, поставлял мясо в районный центр, в ресторан и в столовые, выделывал шкуры овечьи и звериные, по каким-то новейшим технологиям. Он стал настоящим предпринимателем.
  Но времена переменились, открыли заповедник, заставили Бурмистра переехать в Онгурены, где его не очень любили буряты. Удачливым людям нередко завидуют. Так было и с Бурмистровым.
  Я, слушая эти рассказы, подумал что на обратном пути обязательно зайду к Бурмистрову и поговорю с ним. Такие люди - думал я - нынче очень редко встречаются.
   Между тем, стол был накрыт, и нас всех пригласили к столу. Была на столе и бутылка водки, но главное, были соленые и маринованные грибы, соленые огурцы, моченая брусника и пирог с черникой. Мы выпили по рюмке за здоровье Женьки и стали закусывать. Матюхин вспомнил как на их свадьбе с Леной - так звали его жену, в егерской избушке, ели и пили из пластмассовой посуды, а гости сидели на самодельных лавках.
  - Зато потом Лена ходила со мной в тайгу, и когда попадался браконьер, то видя молодую женщину рядом со мной, он стеснялся вести себя грубо - Матюхин засмеялся. - Когда появился Женька, все конечно изменилось. Я надеюсь, что скоро, когда сынок подрастет, мы снова будем вместе ходить по тайге...
  Все смеялись.
  Незаметно разговор перешел на отношения с бурятами. Матюхин разгорячился:
  - Они хотят жить так, как они жили до заповедника. Они жалуются, что у них отняли лучшие места, но ведь и тогда они бывали здесь очень редко.
  - По весне стреляли нерпу на ледяных полях, да на солонцах зверя добывали. А сейчас, они обвиняют нас в том, что мы не даем им пасти скот в лучших местах, пишут письма во все инстанции. Сейчас пользуясь тем, что нас мало, они проникают на территорию БЛЗ, охотятся там, но я этому положу конец! Закон для всех закон!
   Я был с ним не согласен. "Заповедник дело хорошее - но надо было с людьми посоветоваться, где-то уступить, послушать местных жителей и жить мирно, как добрые соседи. Вражда будет мешать всем..."
  Я так думал, но молчал. Мне хотелось посмотреть и услышать обе стороны.
   Гордеев - метеоролог - рассказал, как он скучал здесь когда приехал сюда, еще без жены и сына. - Мне кажется - говорил он задушевно, - что иметь семью - это счастье. Сейчас, когда мы вместе, метеостанция стала моим домом, а не только работой. У нас есть корова, есть молоко для детей, заведем овец, будем иметь мясо и шерсть.
  - А много ли человеку надо. Погода здесь хорошая, исключая штормы, а уж такого воздуха чистого, я нигде не видел. Конечно, жить здесь всю жизнь трудно...
  Он вздохнул.
  - Через четыре года наши сыновья пойдут в школу, и надо будет решать...
  Один из егерей, самый старший по возрасту, засмеялся.
  - Дети должны привыкать к самостоятельности. Я слышал в Англии, аристократы отдают детей своих в интернаты, чтобы приучить к мужской самостоятельности. - Но мы не аристократы - вмешалась жена Гордеева, и все снова засмеялись.
  За разговорами время шло незаметно...
  Когда попили чай и съели горячий пирог, за окнами спустилась ночь. Егеря ушли к себе в зимовье. Гордеевы ушли еще раньше. Я поблагодарил хозяев и тоже пошел к себе.
  Перед расставанием, я сказал Матюхину, что завтра собираюсь на перевал, взглянуть на Лену. Матюхин рассказал мне путь, сказал, что там, наверху, стоит автоматическая метеостанция, - чтобы я не удивлялся, когда её увижу.
   Придя к себе, я растопил печку и долго лежал на нарах, вспоминая все услышанное.
  Мне показалось, что Матюхин немного "тянет одеяло на себя". Ведь буряты жили здесь давно, они охотились, рыбачили, хотя, главное их занятие - скотоводство. И потом, я вспомнил, как Матюхин ругал туристов, и подумал, что туристы, в большинстве народ хороший, и что они с маршрутом, проложенным через заповедник, никому не будут мешать. Они ведь не охотники. Они даже не любят охотиться.
  Следить за порядком в заповеднике это одно, а запрещать и стоять на страже запретов - это другое.
  Незаметно я заснул, а когда проснулся, то в домике было темно - дрова в печке прогорели.
  Я встал, сходил на улицу, полюбовался на звездное небо, поеживаясь вернулся и залез в теплый спальник. Засыпая, я вспомнил засидку и солонец. Может быть сейчас там олени. Им здесь хорошо. Их никто даже не пугает...
   Проснулся я рано. Собрал рюкзак, оделся и вышел на улицу. Было тихо и солнечно. В домах, наверное, еще спали.
  Я, в первый раз, здесь, увидел корову, которая паслась за домом Гордеева, в огороженном пространстве. Когда я проходил мимо изгороди, она подняла голову и долго смотрела мне вслед.
  Я направился в сторону Солнца-пади, по которой шла тропа на перевал.
  Войдя в устье пади, я залюбовался скалистыми склонами, круто поднимающимися к синему небу. На скальных уступах тут и там росли пушистые кедры и сосны. Из-под снежника, языком спускающегося с кручи, вытекал пенистый поток талой воды, беззвучно падая с большой высоты, и скрываясь, среди стволов хвойных деревьев, на склоне. Воздух был так чист и прозрачен, что очень трудно было определить расстояния до скал или отдельно стоящих там, в вышине, заметных деревьев.
   Чуть погодя склон пади, по которому шла тропа, стал подниматься вверх. Загрохотал справа, в каменистом русле, ручей. По пути я насчитал несколько пяти - шестиметровых водопадов, с шумящей белопенной струей. Еще выше начался крупно-ствольный кедровый лес с деревьями в два обхвата.
  Под деревьями лежали глубокие сугробы тающего снега. И на этом снегу, тут и там, виднелись громадные вытаявшие следы медведей. Они были больше чем, поставленные вместе два моих сапога.
  Но так мирно светило солнце, так беззаботно посвистывали маленькие птички в кронах хвойных гигантов, что я почти не обратил внимание, на опасность встречи с весенним медведем.
  Держась поближе к речному руслу, я прошел через лес, и снова вышел на склон. Ближе к вершине перевала, тропа пошла по обнаженным гранитным глыбам, с хрустящей под сапогами корочкой мхов. Стало заметно холоднее, и появился кедровый стланик, и карликовые березки, пробивающиеся сквозь каменные цели.
  Я устал, захотел есть, я решил пообедать.
  Подойдя к очередному водопаду, я набрал воды, развел костер из сухих веток стланика, и поставил кипятить воду. Пламя костра, почти без дыма, оранжевой занавесью поднималось вверх, лизало закопченный чайник, но тепла давало очень мало.
  Съев рыбные консервы с маслом и сухарями, я попив горячего чаю, согрелся, полюбовавшись скачущим, по крутой каменистой горке водопаду, внизу делавшего глубокий водоемчик, выбитый в камне, отправился дальше.
  Немного не доходя до перевали, тропинка вышла на голое место, обдуваемое ветерком. Здесь, кроме ползучих мхов ничего не росло, а рядом, со склонов верха пади, спускались белые снежинки.
   Взойдя на перевал, я долго стоял и осматривался.
  Байкала не было видно, а кругом лежали заснеженные вершины. Спереди, располагалось плоскогорье, поросшие чахлыми деревцами лиственниц.
  А ещё дальше впереди, я увидел большой речной поток, по цвету напоминающий холодный свинец.
  "Это Лена!" - понял я. - И она здесь уже широкая...
  Над рекой, на дальнем берегу поднимался холм, лишенный растительности, и укрытый метровым слоем белого снега.
  "Я поднялся на километровую высоту над озером, - размышлял я - но здесь уже типичный пейзаж приполярной тайги. Мох, карликовые деревца, холодно... Жить здесь было бы очень неудобно. Тут еще только самое начало весны, и внизу на берегу теплее, градусов на десять и совсем другая природа...
  Пройдя по заснеженной тропе, я вдруг увидел столбы метеостанции, окруженной, металлической проволочной сеткой - оградой.
  "Это от диких зверей - подумал я. - А может от туристов...
  Тропа, обогнув метеопункт, терялась в чахлом кедровом стланике. Под ногами и кругом, лежал недавно выпавший снег, который скрыл все следы, белой пеленой укрыл мох и конечно тропу.
  Я глянув на солнце, подумал, что могу заблудиться в незнакомом месте, и придется ночевать здесь.
  Конечно, хотелось помыть лицо в вершинной Лене, в самом ее истоке, но я решил не рисковать и отложить дальнейшее знакомство с Леной до следующего прихода сюда.
  "Ничего! - подбадривал я сам себя. - Я ее видел и это главное. А знакомство с истоками - это дело не одного дня...
   Я стал осторожно спускаться по своим следам. Вниз идти было легче и быстрее. Я быстро пересек кедровый лес посредине подъема, потом миновал ворота Солнце- пади со скалистыми кряжами с двух сторон, и попал в предгорный лес, с лесной дорогой, петляющей среди неровностей холма.
  В один момент, я вдруг, слева в чаще, которую дорога огибала стороной, услышал медвежий рык, рявканье.
  Я стал идти осторожнее, тщательно вглядываясь в заросли, но медведя не увидел. Времени оставалось еще достаточно, и я решил немного пройти по лесной дороге, вглубь тайги.
  Заросший смешанным лесом холм, плавно спускался к озеру, продольными волнами, похожими на заросшие овраги с пологими склонами. Я, спустившись на дно такой "волны" - видел только верх гребня, и когда поднимался, то видел и дно "овражка" и противоположный его борт.
  Вот так, поднимаясь из низины вверх, я вдруг увидел движущиеся лошадиные головы с серыми длинными гривами и хвостами. Я замер неподвижно и лошади, а среди них были и два маленьких жеребенка с крупную собаку, подошли очень близко.
  Стоило мне пошевелиться, и лошади резво развернувшись, с топотом, быстро ускакали в лес, почти мгновенно скрылись из глаз, в чаще.
  "Ого-го! - думал я. - Ведь это мустанги - дикие лошади. Они когда-то и где-то отбились от людей, одичали и стали жить в тайге, как жили их далекие предки..."
  Нечто подобное я видел в Крыму, путешествуя по яйле. Там я видел настоящего красного мустанга, большого жеребца с черной гривой и с черным же длинным хвостом до земли.
  "А все-таки это красиво - рассуждал я, повернувшись и уже шагая в сторону метеостанции. - Эти лошади живут уже стадом. Они уже боятся людей, как наверное боятся и медведей. Для них медведи в здешних местах, наверное, главные враги. Если, конечно, здесь нет волков..."
   Придя на метеостанцию засветло, я еще сходил к егерям в избушку, увидел оцинкованную ванну полную только, что пойманной рыбы - крупных хариусов-черноспинников. Егеря пожаловались, что рыба - эта главная пища здесь. Кругом полно зверя, но стрелять не разрешают.
  - Если бы не рыба, хоть с голоду подыхай - невесело вздохнул старший по возрасту егерь. "Ого - подумал я. А Матюхин поддерживает здесь дисциплину..." Эту ночь я спал, как убитый. - Устал.
   Назавтра утром, я поговорил с Матюхиным о том, как мне выбираться в Онгурены. Он сказал, что может быть завтра, а может быть, послезавтра они плывут на лодке в Онгурены по делам и подбросят меня.
  Однако, меня тревожило то, что мне надо было вылетать в Ленинград через четыре дня. Если я не уйду завтра пешком, то мне надо будет ждать лодку. Если же Матюхин не поплывет в Онгурены, я опаздываю на самолет, в Питер.
  Матюхин и команда в этот день, садили картошку, на плохо вспаханном поле, за метеостанцией.
  Когда я, долго сомневаясь, все-таки решил остаться и ждать лодку, то не надолго решил сходить в лес.
  Я проходил мимо работающих егерей, когда Матюхин подозвал меня, и показывая в сторону пади, сказал: - Там, на моряне медведи.
  Я долго всматривался в коричневые, едва заметные точки на горном лугу, когда Матюхин подозвал Женьку и попросил его принести двадцатикратный бинокль. Когда я глянул через окуляры бинокля, подкрутив фокусировку, то хорошо увидел медведицу и годовалого медвежонка, копающего что-то в земле.
  Вдруг, медведица забеспокоилась, задвигалась и бросилась по направлению к кустам, окружающим поляну. Переведя взгляд, я заметил третьего медведя, там, в кустах. Его напугал злой выпад медведицы, и он стал убегать под гору, а потом видя, что медведица остановилась, продолжил свой путь к следующей поляне.
   - Мы их там, на марях, часто видим, сразу по несколько штук - подтвердил Матюхин.
  Он сам посмотрел в бинокль и добавил: - Да! Хорошо видать!
  Работники усроили перекур, а Матюхин стал мне рассказывать.
  - Чуть раньше, в начале мая, когда лед на Байкале разойдется, буряты начинают добывать на ледяных полях нерпу. Они подплывают, подкрадываются к льдинам на лодках и стреляют, часто только ранят нерпу. Она, какое-то время плавает, а потом ее пригоняет ветром к берегу и волнами выбрасывает на берег.
  - Медведи в это время спускаются с гор, и ночами ходят вдоль берега. Учуют мертвую нерпу, и гужуются всю ночь. К утру только обрывки шкуры, да пятно жира на гальке остается...
  Он помолчал, посмотрел в даль. Матюхин, конечно, в душе был охотником, а вместо того, чтобы добывать зверя, садил картошку и охранял этого зверя от выстрелов. Думаю, что это в конце концов становится невыносимо...
  Пожелав егерям удачного дня, я пошел не надолго в северную сторону побережья, туда, где раньше жил Бурмистров.
  От метеостанции туда вела торная тропа.
  Часа через два неспешного ходу, я вышел на широкую поляну, заросшую высокой травой, посреди которой стоял большой дом. Часть крыши уже прохудилась, и видимо, в ней была большая дыра. Окна были выбиты, и осколки стекла захрустели под ногами, когда я обходил дом вокруг.
  За домом были большой огород, и небольшая полянка, покрытая травкой, где стоял обширный деревянный стол, за которым, наверное, иногда обедала вся семья и может быть гости.
  От вида этого развала и запустения мне стало грустно.
  Здесь жили люди: любили, работали, рожали и растили детей, принимали гостей. Темными вечерами, тут, нарушая тишину пустынного берега, стучал мотор генератора и в окнах горел электрический свет. Сейчас все это в прошлом. Берег вечерами пуст и молчалив. Печально...
   К вечеру я вернулся на базу.
  Подул сильный ветер и на берег из озерных глубин, побежали крутогривые, полутораметровые волны, с гулом обрушиваясь на галечный берег. Я пораньше протопил печь у себя в избушке, поужинал и лег спат.ь
   Утром, я проснулся от солнечного света, проникающего в маленькое окошко домика.
  Сходил к озеру помылся, и когда проиходил мимо матюхинского домика, он сам вышел на крыльцо, и сказал: - Через час двинем в Онгурены. Собирайтесь...
  Я обрадовался!
  Я немного устал от одиночества, здесь среди людей, которые были заняты своим делом, а у меня такого дела не было.
  Я, конечно, делал записи всего того, что видел и слышал, но я был один и может быть, мешал обыденной жизни этих людей. Я был здесь посторонним.
  И потом, я был не новичок в тайге, и меня трудно было чем-то удивить.
  Может быть поэтому, видя, что я человек самостоятельный, независимый, меня никто не опекал. И потом, тут были какие-то работы и заботы, которые меня совсем не касались...
  Я до последнего не верил, что мы поплывем, даже когда лодку по полозьям скатили на воду, даже когда я со своим рюкзаком сел в лодку, даже когда я услышал, что мотор завелся, и лодка, сделав плавную дугу, стала удаляться от домов.
  Все оставшиеся махали руками.
  Я тоже махал, хотя уже рвался всей силой желания назад, в Онгурены, на Ан-2, обратно в город.
  С воды открывалась великолепная панорама гор и всего побережья.
  Лодка, словно плоский камень, брошенный твердой рукой, скользила по тихой, холодной, прозрачной воде.
  Я не видел дна, но понимал, что глубина под нами, это сотни метров, и что под водой, горы, которые поднимались перед нами круто вверх, так же круто могут уходить вниз.
  Прошли устья горных речек, через которые я переходил по берегу.
  Проплыла мимо большая поляна, посреди которой, протянулась вдоль, длинная разрушенная временем стена или изгородь из валунов, которые издалека смотрелись как песчинки...
  Чуть погодя, пристали к берегу, и пошли к палатке, которую установили здесь в день моего прихода, прилета, но когда я здесь проходил, ее еще не было.
  В ней жил еще один егерь, с которым я тоже познакомился.
  Матюхин о чем-то поговорил с этим человеком, и мы снова поплыли, теперь уже в Онгурены.
  Часа за три-четыре преодолели много километров, на быстрой лодке, и после полудня пришвартовались на краю села Онгурены. Я попрощался с егерями, пожал руку Матюхину, и пошел в начале в правление колхоза, на встречу с председателем.
  Не доходя до правления я встретил Витю на мотоцикле, он не заглушая мотор, поприветствовал меня, подтвердил, что я могу ночевать в лесхозе, в конторе, сообщил, что он спешит - в бригаде у Алексея, где-то на склоне холма медведь, поймал и задрал телка колхозного и он едет собирать охотников для подкарауливания медведя, которого надо убить.
  Закончив рассказывать, он вскочил в седло мотоцикла, мотор взревел, и Витя быстро укатил.
   В правлении я застал председателя, который молча повертел перед глазами мое удостоверение, и стал рассказывать: - Дела в колхозе идут неважно, пастбищ стало меньше, и если раньше можно было до декабря кормить скот на вольных пастбищах в устьях рек, то теперь там заповедник, и приходится на зиму готовить вдвое больше сена. Люди уезжают в Бурятию. Здесь даже охоту запретили. Люди не хотят так жить.
  - А природу мы и сами могли бы охранять - глянул он на меня сердито. - Если бы тайга и земля были наши, то кто бы тогда уничтожал зверей и лес. Мы сами себе не враги - закончил председатель.
  Я записывал его монолог, но много сам не говорил... Напоследок, я спросил адрес Бурмистрова и председатель объяснил мне, где его дом.
  - Но Бурмистрова сейчас нет - добавил он. -сам Бурмистр, он где-то в больнице, язву лечит. А дочка дома - зайдите - проговорил председатель на прощанье.
   Встретила меня дочь Бурмистрова. Когда я показал удостоверение, она усадила меня за стол, показала фотографии, и даже подарила несколько. На одной, вся семья сидела за столом в палисаднике; Бурмистров, дети, жена, какие-то гости, и рядом лежали крупные белые лайки; на другой, сама дочь с молодым человеком в штормовке с ружьем за плечами, на фоне горного кряжа...
   После, я пошел в лесхоз, в контору, нашел ключ, висящий на гвоздике, под крышей. В конторе еще было тепло, и печь была горячей. Я подбросил на уголья несколько поленьев, сварил картошки, которую взял из ящика под кухонным столом, как и объяснил мне Витя...
  Поужинал, немного почитал старый журнал, который нашел на маленькой книжной полке в углу. Потом, дождавшись, когда прогорят дрова, закрыл печную трубу и лег спать. Кругом, все так же было пусто и одиноко.
   Утром, пораньше я ушел на аэродром, закрыв дом и ключ повесил на обычное место.
   В здании аэропорта еще никого не было, и я сев на рюкзак, около дверей стал ждать.
  "А вдруг, все билеты проданы, а мне надо улететь, потому что завтра мне улетать в Ленинград - беспокоился я, но виду не подавал.
  Самолет по расписанию улетал в двенадцать дня. Кассир пришел в десять часов.
  К тому времени у дверей скопилась очередь. Небольшая, но все-таки. Ан-2 - самолет маленький.
  Кассир недружелюбно глянула на меня, и сказала, что в начале она будет продавать билеты местным жителям. Я возмутился, стал показывать свое удостоверение, говорить, что пойду жаловаться председателю.
  Наконец, кассир сердито ворча выписала мне билет, и я с облегчением отошел от домика и прилег на травку под солнцем.
  В половине двенадцатого, точно по расписанию, где-то далеко я услышал шум мотора, а потом разглядел и сам самолетик.
  Ан-2 сделал вираж, снизился, и коснувшись земли, заскакал по полю, резко тормозя. Из самолета вышло несколько пассажиров и летчики. Они о чем-то поговорили с кассиром, и пригласили всех на посадку. Когда все разместились на своих местах, оказалось, что два сиденья были пусты. "Мы бы так не нервничали, если бы знали, что будут пустые места - подумал я о себе и приготовился к полету.
   Самолет, загремел двигателями, ускоряя движение, тронулся, и наконец взлетев, сделал правый поворот над крышами Онгурен, и выровнявшись, стал набирать высоту.
  Солнце светило жарко, небо было голубое, прогревшийся воздух поднимался от земли неравномерно. Мы, несколько раз "падали" в воздушные ямы. Некоторые из женщин-пассажирок взяли бумажные пакеты, - их, от болтанки начало тошнить.
  Я сидел, сцепив зубы, играя желваками и терпел, хотя каждое такое падение в воздушную яму, создавало психологический дискомфорт. Сознание было атаковано страхами, вызванными потерей силы притяжения. Организм бил тревогу, и страх непроизвольно заставлял сжиматься все мышцы тела. Каждая такая воздушная яма, следовала после того как Ан-2, словно наткнувшись на мягкую, неподатливую стену воздуха, взбирался, поднимался вверх, оставаясь параллельно земле, а потом, вдруг, этот встречный напор исчезал, и самолет, некоторое время "падал", ни на что не опираясь...
   Ближе к городу, самолет успокоился, и я стал рассматривать леса и болота внизу, кое-где прорезанные узкими, прямыми просеками, визирками.
  Наконец, под крыльями биплана замелькали домики поселков и деревень.
  Слева хорошо было видно водохранилище.
  Наконец, мы благополучно приземлились в иркутском аэропорту, и я с облегчением выдохнул... Все удачно закончилось.
  Я, не только слетал в Онгурены, но и добрался до мыса Покойники, жил там несколько дней, увидел чудесные горы, и молчаливо громадный Байкал, познакомился со многими людьми, и самое главное, живой и невредимый вернулся назад.
  Я ехал в городскрм автобусе, и щупая загоревшее лицо, думал, почему люди смотрят на меня так внимательно?
  Сойдя с автобуса, я быстро дошел до дачи, скинул рюкзак, и случайно глянул на себя в зеркало.
  Лицо было темным от загара, а кожа на носу и щеках начала шелушиться. - Это Байкальское солнце такое яркое - подумал я. - А воздух так чист, что я загорел, как кинематографический герой...
  Пока готовил воду для чая, пока ел, солнце спустилось к горизонту, затем сумерки и тишина опустились на залив, на дачный поселок.
  Я сел на крыльцо дачи и слушал звонкие птичьи трели, в болотце, в конце залива, вспоминал свое одиночество в походе, настороженно сосредоточенный Байкал, дикие горы, изрезанные ущельями и каменистыми долинами, с пенными бегущими потоками речек и ручьев. Мне казалось, что за эти дни я узнал о таежной жизни, что-то новое, интересное и грустное, одновременно.
  Еще, я представил себе пустынную бурятскую деревню Онгурены.
  Витя, наверное, сел в засаду на медведя у полу съеденной телушки, а на мысе Покойники, матюхинская жена растопила печку и готовила ужин, изредка тревожно взглядывая в окно, в ожидании мужа, который по неизвестным причинам задерживался. Сумерки надвигались на метеостанцию со стороны гор, оставляя светлое небо, над темно-синей, почти черной водой... Наконец она услышала шум знакомого мотора, и с облегчением вздохнула...
   Я тоже вздохнул, поднялся, вошел в дом и включил свет, который проявил темноту за порогом.
  Оглянувшись, я ничего уже кроме ночи не увидел, и осторожно прикрыв дверь, на всякий случай накинул крючок в скобу.
  Чувство тревоги, срабатывающее на Байкале, прилетело вместе со мной в город, и пройдет еще немало времени, пока инстинктивная осторожность рассеется, исчезнет во мне, и я начну забывать об этом своём необычном путешествии...
 
 
   Январь 2003 года. Лондон. Владимир Кабаков