18. Исповедальня. Эффект Толи

Сквозь резную дубовую решетку католической исповедальни собора Святого Януария мир казался разбитым на аккуратные ромбики. Внутри приятно пахло старым дубом, ладаном и пчелиным воском для полировки мебели.
У столяра Анатолия Михалыча, а для своих — просто Толи, была важная миссия. Стул на стороне священника стал предательски скрипеть, отвлекая падре от мыслей о вечном. Наступил час сиесты. Священник ушел пить кофе, а Толя — эмигрант, которому несказанно повезло устроиться на чужбине по своей любимой профессии, — закончил смазывать заболевшее место стула и замер перед пустующим креслом.
В соборе было тихо. Толя, человек в общем-то простой, но обладающий бурной фантазией, посмотрел на стул с трепетом. Ему безумно захотелось примерить на себя эту великую роль. Он аккуратно сел в кресло, расправил плечи, сделал глубокое, задумчивое лицо и мысленно приготовился принять исповедь от самой Девы Марии.
Вдруг тяжелая бархатная штора с противоположной стороны зашуршала. На колени перед решеткой тяжело рухнул человек.
— Пердонами, падрэ, пэркэ о пэккато... — раздался прерывистый, полный страдания мужской баритон. Итальянец из него был так себе: в жестком, рубленом произношении сквозь километры миланского пафоса раскатисто гремел родной, ничем не истребимый русский акцент.
Толя замер. Сердце ушло в пятки. В голове набатом застучало: «Бежать!». Но любопытство и внезапное чувство собственной значимости победили. Толя сам не раз бывал на той, грешной стороне решетки и прекрасно знал правила игры. Главное — успеть до конца сиесты падре.
Решив подыграть земляку, Толя набрал в легкие воздуха и выдал короткое, глухое, чисто русское:
— Кхм. Слушаю тебя, сын мой.
На той стороне воцарилась гробовая, звенящая тишина. Грешник задохнулся от шока. В его голове в эту секунду перевернулась вселенная. В глухом итальянском соборе, в темной будке, католический падре заговорил с ним на его родном языке! Это было оно — очевидное, неопровержимое божественное чудо. Бог есть, Он всё видит, всё знает, и для Него вообще не существует языковых преград.
Словно подкошенный этим откровением, грешник благоговейно перешел на русский:
— Господи... Отче... Вы всё знаете... Я больше не могу молчать! Я предал партнера по бизнесу. Занизил доходы нашей строительной фирмы, вывел три миллиона на офшор в Панаме, а ему сказал, что нас обокрали хакеры! Это ведь... это ведь смертный грех, да?
Толя, у которого в кармане комбинезона лежали тридцать евро за починку стула, от масштаба панамских цифр едва не свалился с отремонтированного сиденья. Время шло на минуты. Нужно было сворачиваться, пока не вернулся настоящий хозяин кабинки.
— Грех... — строго и лаконично выдохнул Толя. — Хреновый расклад.
— Хреновый... — эхом отозвался грешник, и в его голосе послышались слезы. Находясь под впечатлением от «небесного» инсайта, он теперь каждую короткую реплику псевдо-падре трактовал как высшую праведность. — Вы правы, отче! Это гнилой, хреновый расклад! Я ведь сам разрушаю свою душу. Эти деньги... они не приносят счастья! Я должен все вернуть, правда? Я должен прийти к нему завтра, покаяться и отдать долю?
Толя, понимая, что земляк в порыве святого экстаза сам себя отлично распекает и во всём кается, лишь закрепил успех авторитетным:
— Безусловно. Пили пополам, пока не поздно.
— Пополам! Да! Вернуть всё до цента и очиститься! — кающийся буквально зашелся в экстазе праведного исцеления. — Какое величие в ваших словах... Никаких лишних нравоучений, только суровая правда. Я всё понял. Я пошел исправлять жизнь!
В щель решетки с шорохом протиснулась тугая пачка купюр.
— На ремонт собора, святой отец! За чудо веры!
Штора резко дернулась, и облегченный, полностью обновленный праведник почти бегом покинул святой дом, унося в сердце новообретенную честность. Он сам себя разоблачил, сам принял решение и сам спас свою душу благодаря одной короткой реплике столяра.
Толя со скоростью испуганного суслика выскочил из судейского кресла, сгреб пачку с пожертвованием, честно сунул её в ящик для бедных (оставив себе только свои заработанные тридцать евро) и быстро покинул свою часть исповедальни, на ходу подхватывая чемоданчик со столярными инструментами.
Через минуту в кабинку, сыто икая после канноли и эспрессо, вернулся настоящий падре Франческо. Он сел на стул, прислушался — стул больше не скрипел, являя миру абсолютную гармонию, тишину и надежность. Падре улыбнулся и подумал, что мир вокруг прекрасен и чист.