Город переваренных историй

Туман здесь пахнет старой бумагой, пылью и застарелым горем. Он липнет к коже, как мокрая паутина. Город не построен — он сварен из обломков веры в котле Бездны Забвения. Его стены сложены из треснувших пряничных домиков, которые давно окаменели. Башни увиты шипами терновника из сказок братьев Гримм, а мостовые вымощены истертыми волшебными бобами, на которых больше ничего не растёт.
Сюда ссылают мифы, когда люди перестают шептать их имена перед сном.
Золушка работает в общественной прачечной у Реки Слепых Слёз. Её руки скрючены артритом от вечной стирки чужого белья. На одной ноге у неё поношенный башмак, а на второй — холодное, идеально выточенное стекло. Протез. Та самая туфелька, что принесла ей на одну ночь счастье, теперь вечно натирает культю. Она ненавидит тыквы.
Драконы, некогда сжигавшие королевства, теперь ползают в коллекторах. Это облезлые, покрытые лишаями ящерицы с атрофированными крыльями. Если подойти слишком близко, они откроют пасть и дохнут на вас густым, спертым воздухом абсолютного разочарования. От этого запаха хочется немедленно лечь и больше никогда не вставать.
Сказочник вошёл в городские ворота, скрипя суставами так же, как старое перо скрипит по плохому пергаменту. Его звали Игнатий, но имя его последней сказки никто уже не помнил. Вера утекала из него, как воздух из проколотого шара. Каждая написанная им история казалась бледной копией предыдущей. Чтобы создать новое, ему нужно было уничтожить следы старого. Ему нужны были Чернила Первотворения.   
Игнатий поправил лямку сумки, где тяжело перекатывались пустые пузырьки. Он шёл по улице Мёртвых Эпитетов. Фонари здесь были сделаны из застывших восклицательных знаков, оплывших от времени. Они не давали света, лишь едва заметно гудели на низкой ноте — звук забытого восторга.
Туман сгущался. Из подворотни, волоча по истёртым бобам облезлый хвост, выполз дракон. Когда-то его чешуя переливалась, как сапфиры, а в глазах плясало безумие стихии. Теперь это была просто старая, больная рептилия с мутными глазами. Дракон посмотрел на сказочника и выдохнул. Это был даже не огонь — волна глухой, свинцовой тоски. Игнатий пошатнулся. На секунду ему показалось, что вся его жизнь — ошибка, а писательство — самое бессмысленное занятие во вселенной. Руки сами потянулись к земле, чтобы лечь среди стёртых волшебных зёрен и уснуть.
— Не дыши им, — прохрипел голос рядом.
Из тени шагнула женщина. Золушка. Она почти не хромала, привыкнув к боли. В одной руке она сжимала ржавую швабру, в другой — половинку кирпича.
— У них разочарование заразное, как оспа, — сказала она, замахиваясь на дракона. Тот обиженно фыркнул, втянул голову обратно в коллектор и уполз переваривать канализационные обиды.
— Спасибо, — выдохнул Игнатий, чувствуя, как лёгкие снова наполняются воздухом пахнущим бумагой и пылью.
— Ты выглядишь так же паршиво, как они, — без обиняков заметила Золушка, оглядывая помятый плащ Сказочника. — Пришёл искать вдохновение на свалке?
— Я пришёл за Чернилами Первотворения, — ответил Игнатий. Его голос дрогнул. Ему было стыдно признаваться в своей слабости перед этой женщиной с каменной туфелькой на ноге.
— Говорят, Бездна Забвения возвращает первозданную суть вещей тем, кто готов её увидеть.
Золушка хмыкнула так громко, что с ближайшего пряничного карниза посыпалась сахарная крошка.
— Суть? — переспросила она.
 — Иди сюда.
Она повела его в переулок, который заканчивался тупиком. Но тупик оказался иллюзией. Женщина нажала на камень, похожий на засохший глаз великана, и часть стены отъехала в сторону, открывая спуск в сырость.
— Прачечная закрыта на санитарный час, — бросила она через плечо.
— Пойдём, творец. Покажу тебе настоящую магию этого места.
Они спустились вниз. Здесь, под городом, текла сама река Слепых Слёз. Вода в ней была абсолютно прозрачной, но если долго смотреть, начинало казаться, что ты падаешь в бездну. По берегам росли сталактиты из окаменевших детских страхов (темноты, одиночества, громких шагов отца).
— Твои чернила там, — Золушка ткнула шваброй в центр течения. — Только учти, Бездна ничего не даёт даром. Чтобы получить каплю начала, нужно отдать каплю конца.
Игнатий достал свой лучший нож для очинки перьев — серебряный, с рукоятью из рога единорога (точнее, того, что осталось от веры в единорогов). Он подошёл к краю.
— Что значит «увидеть»?
— Значит снять кожу со смысла, — устало ответила Золушка. Она прислонилась к стене, морщась. Стеклянный протез давил. — Смотри в воду. Не на своё отражение. Сквозь него.
Сказочнику было страшно. Страх художника всегда один: а вдруг там, внутри, ничего нет? Пустота?
Он наклонился над рекой. Сначала он видел только себя — старика с потухшим взглядом. Затем черты начали плыть. Кожа слезала лоскутами, обнажая не мясо и кости, а строчки. Миллиарды букв, сплетённых в клубок. Он увидел свою первую сказку про мальчика и собаку — она сияла чистым золотом наивности. Увидел десятую — серебро опыта. А потом пошли последние... Свинец. Типографская грязь. Повторения.
Чтобы достать Чернила Первотворения, нужно было нырнуть глубже этих слоёв. Ниже золота первых строк. Туда, где ещё не было слов.
Игнатий задержал дыхание и прыгнул.
Вода реки оказалась ледяной и густой. Она вырывала из лёгких остатки тепла. Он опускался всё ниже, свет сверху исчез. Вокруг стало абсолютно темно. Паника сжала горло. «Я утону в забвении», — подумал он.
И тут он услышал Звук.
Не ушами. Самим сердцем.
Это был хрустальный звон лопающейся скорлупы. Первый вздох новорождённого. Шаг первого человека по мокрому мху. Это была чистая эмоция до того, как ей дали имя. Радость, страх, удивление — всё сразу, неразделимое.
В самой глубокой точке дна лежал Шар. Он пульсировал мягким внутренним светом, словно пойманная звезда. Игнатий схватил его руками. Шар раскрылся, как цветок лотоса, и выпустил густую, вязкую жидкость цвета полуночи, в которой плавали крупицы живого огня.
Чернила Первотворения.
Он прижал шар к груди, оттолкнулся от дна и всплыл.
Когда его вытащили на берег, он кашлял водой, которая пахла вечностью. В руках у него остался пустой сосуд из-под слёз, доверху наполненный чёрной субстанцией.
— Ну вот, — буркнула Золушка, протягивая ему кусок грубого холста вместо полотенца.
 — Получил, что хотел?
Игнатий поднял на неё глаза. Взгляд изменился. В нём больше не было страха смерти или провала. Там была звенящая пустота, готовая заполниться чем угодно.
— Я получил инструмент, — прошептал он.
— Но писать теперь придётся кровью.
Золушка посмотрела на свои скрюченные руки, на стеклянную ступню.
— Все мы пишем ею, дурачок, — сказала она тихо.
— Просто одни используют дорогие перья, а другие — обломки собственной жизни.
Она помогла ему подняться.
— Туфелька жмёт, — пожаловался вдруг Игнатий, хотя ноги у него были целы. Он чувствовал фантомную боль всех принцев мира, которые никогда не найдут свою Золушку.
— Терпи, — отрезала она.
— Или сбрось. Выход там.
На обратном пути, проходя мимо прачечной, Игнатий остановился. Среди серых простыней чужого горя висело одно бельё. Маленькое, детское, вышитое звёздами. Оно принадлежало мальчику, который перестал верить в космос.
Сказочник достал пузырёк. Обмакнул палец в Чернила Первотворения — они обожгли холодом — и коснулся ткани.
Звёзды на полотне вспыхнули настоящим, горячим светом. Запах пыли и старого горя на мгновение сменился запахом озона и далёких гроз.
— Осторожнее, — сказала Золушка сзади.
— Если потратишь их на мелочи, на большую историю не останется.
— Это не мелочь, — возразил Игнатий, закрывая пузырек.
 — Это начало главы.
Он вышел из городских ворот. Туман снаружи уже не казался таким липким. Он пах свежестью чистого листа. Впереди лежал мир, который забыл, как мечтать. И у Сказочника наконец-то появилось, что ему рассказать.