12. Песни Необрезанных

У Black Sabbath бивневая музыка.
Мрачно-драгоценная какая-то.
Евсей, наслушавшись барабанно-гитарной месни вперемежку с лезвионным вокалом Оззи Осборна, решает создать свою группу.
– Группа будет называться «Эмбрион», Embrio – по третьей композиции из альбома «Мастера реализма».
– И о чём же вы собираетесь петь? – спросил я красивого, как херувим, стилягу в расклешенных от бедра брюках.
– I have big a member,
I have big a stick.
У меня большой член,
У меня большая палка.
Надо сказать, что в то время пели «мой адрес не дом и не улица, мой адрес Советский Союз».
Пришлась ли по адресу палка подростка – только вскоре Советский Союз был разъябошен роком.

Юртыш на проводы в армию своего брата пригласил - и меня.
Два наперстка водки я вкинул – восьмиклассник.
Между опрокидываниями - зазвав меня в кладовку - два брата завели мне   Роллинг Стоунз.
Я послушал – и отправился домой, как человек – пьяный школьник 14 спецшколы, где изучали Джерома Дэйвида Сэлинджера «Над пропастью во ржи» в переводе Райт – Ковалёвой.
Только около входа во двор я увидел херувима с односкоростным мопедом.
– Дай прокатиться.
Мне передают руль, я перекидываю ногу через седло.
Поотталкивался носками туфель, как рыба плавниками, потом завращал педалями, чтоб завести.
       Я хотел сказать, что как только я вкрутил акселератор в кисть, становой хребет отклонился назад, а копчик оказался на горизонте – но я скажу иначе: я просто затарахтел по Эрзории, встречая эрзяков и эрзячек.
       Они заглядывали мне в глаза, а я их никого не замечал - вот так.
Гордый поехал, с большим самомнением, на моторе.
       Я знаю, почему я хотел гонять на мопедах и мотоциклах – чтоб потом написать стихи:
       
        Вруби-ка передачу,
Как фуссовый аккорд.
Последнее я трачу,
Ветреностью горд.
       
        Без номера на крышке,
Но с искрой на руле
Приговорённый к вышке,
Молнирую во мгле.

       Зачем такая скорость –
И дым, и свет, и гром?
Чтоб не скатиться в пропасть,
Не залежаться в лом!

Под Битлз и Лед Зеппелин,
Под русский детский рок
Мы разодрали зипперы,
И сбили потолок.
       
        Как жаль, что это буйство
Не нужно никому.
Поэтому так пусто
В твоём родном дому.

       Лишь бритвенные наци
Выносят вверх тебя,
Нордические танцы,
Зигзагом укрепя.

Поэтому ты гонишь,
Срывая горький лак,
        И в ощущеньях тонешь,
Заваливая мрак.

Держи тебя традиция
С разгоном всяких прав,
У чувств такая дикция,
Что внятной стала явь!
 
Согласованный транс, в котором ты постоянно пребывал, исчезал.
Наступала сверхреальность.
Offreal – аврал.
У чувств действительно была такая дикция, что явь становилась внятче.
        А брюки - то клёш!
        Штанина и попадает в моторную звёздочку!
        Я падаю набок.
        Меня зажевал мопед!
        Я дёргаю ногу – не тут - то было.
        Лежит и держит:
        - Покатался? А теперь снимай штаны.
        Ругаться я начал матерно.
Отставник – полковник, который всегда гуляет со своим внуком-скрипачом  Ромкой, принёс из дома ножницы, и меня выстриг.
С взлохмаченной штаниной я предстал перед Евсеем. 
– Кажется, идея сценического костюма есть, – сказал хозяин мотора.

Однажды в сарае, где стояла двухцилиндровая «Ява», я увидел, кроме Евсея, ещё двух ездоков.
Это были одноклассники Митя Ливкин и Митя Рывкин.
– Познакомься, – сказал создатель «Эмбриона», – это музыканты моей группы. Сейчас мы будем выпивать,– и он поставил на отцовский верстак бутылку «Солнцедара».
Разлили, опрокинули, и Евсей огрызком красного карандаша начертал на картоне, которым были оббиты стены:
        Today drink (сегодня пили): Guns, Ben and Brian. 15 июня, ХХвек, Фокс.
Кроме этой надписи там были и другие – уходящие на потолок.
Любили бухать эмбрионы.
Потом происходит нечто невиданное: Ливкин и Рывкин поднимают задок «Явы», а Евсей, расстегнув ширинку и, надев презерватив на пиписон, вставляет его в выхлопную трубу – дёргается и кричит:
        -На-на! Будешь е*ать мозги?
Потом отдыхает.
Видимо, таким необычным образом наш идеолог хотел войти в магический контакт с мёртвым железом – я думаю, после этого «Ява» ездила быстрее, заводилась – только ногу покажешь, а уж об жевании штанины и не помышляла, красная.
Прямо как древние язычники-славяне, которые, правда, не вступали в половой контакт – а больше били батогами идола Перуна, чтоб исполнил их просьбы.
        И сказал я себе:
-Финиш! Куда я попал? Это же тантристы – калиюжники – Шивалингамы! У них всё через фаллос.
Так непонятными, вычитанными из книжек словами я успокоил себя, и всё встало на свои места.

Солнцедар – вино СССР.+++++++++++++ВКОНТ отсюда
Солнцедаром можно заборы красить, так говорили.
Люди СССР любили пить.
Мы любили пить и жить в Эрзории – никуда отсюда не уезжать, а если уезжали, то возвращались.
Эрзория находится за 101 км.
От Москвы.
Сюда ссылали.
Посылали на.
Люди здесь наткнувшиеся на то, на что их послали.
И уткнувшиеся, от нечего делать, в это.
Исстари здесь жила эрзя – мордва.
(Бог Мардук поднялся с Шумера через Каспий и Волгу и с помощью генной инженерии из лесных жителей создал нас – мордву).
Потом пришли вятичи (венеды, вандалы) с востока Германии –  они в наших краях облюбовали «мягкую рухлядь» – шкурки зверей.
Так в Волго-Окском междуречьи образовался русский этнос – и хватит об этом.++++++++++++++++++++++++++++ВКОНТДОСЮДА
Я отбрасываю карандаш, выглядываю в окно и ору:
Гои необрезанные, бл*дь!
Разгосударствлю, отваучероваю – на х*й!
Неправдоподобно передразниваю телевизор!

Почему я люблю «Эмбрион»? – они всю дорогу поют правду!

Коля и Саша Дубковы приводят ко мне Чинипегина.
Он в чёрном, осеннем пальто.
У него есть «Урал»-электрическая гитара за 160 рублей.
На следующий день я прихожу к Чинипегину в гости, и беру её в руки.
Про массивную, и гладкую я говорю: вещь.
Чинипегин просит меня что-нибудь «навернуть»: а я и не умею сыграть так, чтоб он сказал: вещь.
Беру какой-то страшный аккорд, следом  ещё один.
В этом мы с Чинипегиным и разошлись потом: он хотел играть «тирли-тирли», а я «джэ-джэ».

Высоко поднимая локти, представитель центровой молодёжи Лукьян Дваждыв садит барабан.

...Я бью медиатором по струнам, как скребком по сосулькам, Чинипегин, надев «для понта» фирменные чёрные очки, склонился над «Ионикой»,– мы репетируем в актовом зале Рыбного техникума.
В перерыве Чинипегин объявляет:
– Я знаю ребят – они свою группу назвали «Битлаки».
        Иногда к микрофону подходит один из Дубков и поёт:

– Больше мне не пиши, не звони, не надо,
Я хочу все забыть, все забыть хочу -
Нежность слов (2 раза)
Тишину наших встреч,
Все, что мы не смогли уберечь!

Припев: В дни мои и ночи входишь ты без спроса,
И на все вопросы говоришь «люблю»!
Как тебя забыть мне, если ты повсюду,
Лишь глаза закрою — ты опять со мной…

Дубок  юношествен.
Дваждыв  принцессен.
Чинипегин  музыкален.
Я, вообще, ногой притоптываю.
Исходя из этого, как только Дубок перестаёт петь, мы начинаем с музыкой плохо поступать.
Как будто металлоломом нагружаем вагоны, и пускаем их под откос.
Мы хотим играть матёро.
С перекошенными сильными лицами мы идём на сечу с такими же, как мы – вот как понимаем рок.

С Лешкой Динаренко, с кем вместе сидели в школе за одной партой – во Дворце профсоюзов пришли записаться в кружок ВИА.
Руководитель Бабенков играет перед нами на гитаре.
И так аккорды ставит и эдак.
Больше мы сюда не приходим.
Джаз - музыка не наша.
(«Люби меня, пока не начался джаз» – т.е. вся фигня, – так Чинипегин через ряд лет расшифрует эту строчку БГ).
Мы хотим играть Шизгару Шокин Блю просто и заводно, как член входит и выходит из влагалища.

Лысый человек, с седой бородой, в ботах и спецодежде везёт тележку с упаковочной, разорванной бумагой к дверям супермаркета.
Это Севастьян Углин – ещё один клавишник – только прошло 20 лет.
Углин играл и пел, как Элтон Джон.
Мы репетировали (уже другая группа была) песню, известную в эрзорийских,  дворово-клубных местах:
Не со мной идёшь ты рядом,
Не меня проводишь взглядом.
Ля минор на пятом – седьмом ладах, мизинец отводится в сторону и прижимает на второй струне «соль». На лидер-гитаре Умар Гельский (руководитель), аккуратный, барабаны Дваждыв, способный, шпалы (клавиши) – Углин, бас-гитара – я, еле-еле талантливый.

Всё это была ресторанно-свадебная лирика.
Играть зловещие риффы мы не умели.
А, если играли, то это было уж очень безобразно.
Да и слова... Какими должны быть слова, чтоб?
Чтоб ими убить на месте!
Вот в том-то и дело, что рок-песня имеет назначение «убивать».
Это калкианское оружие будущего.
(Господь Калки приходит в конце Кали-юги, и чистит планету).
В нас много чего было, от чего мы хотели бы освободиться:
Слюнтяйство, лень, нерешительность, слабость.
Ещё стремление к комфорту, ничегонеделанью, к тупости, тоске.
А если рядом у кого получается что-то, то у нас – зависть, злоба.
Расслабляющие ля минор – ре минорные извивы надо было перечёркивать риффами, зигзагами.
Раз навсегда отрубать воинственными джэ-джэ.
И еще про слова: во-первых надо было назвать то, что мешает жить.
      
Сейчас Углин стал невспоминательным, зашоренным на мысли, что жизнь прошла.
Почему жизнь прошла?
Вон подберёзовики и лисички каждую осень в лесу такие же.
Они не проходят.
Не проходит наш лесопарк, река Ока.
Проходит только чувство жизни в нашем краю.

Рок-группа «Норок» из Кишинёва в летнем театре горпарка.
Все смотрели на лидер-гитариста – на его ногу, поставленную на педаль «фусса».
Все слушали, как гитарист «наваливает», используя «примочку».
Слух сладко коверкался.
Однообразно- полированный, он звездообразно многообразился.
Советская власть запрещала играть с «фуссом».
        Запрещала квинтой делать «дж-дж».
Это смешно, но это так.
Света Коростелёва – хореограф, рассказывала, что комиссии запрещали в танце некоторые движения, напоминающие половой акт.
Это было сродни запрещению средневековой церковью нот, следующих через три тона – тритон; считалось, это вызывание звуками дьявола.

То есть все эти музыкальные ходы Нирваны, Металлики, а раньше Black Sabbath (особенно в композиции с одноимённым названием), в чём самая сила – где «смертью веет», всё это было в средние века под церковным (а музыка была под церковью) запретом.
Сжигали на кострах.
Но всё хлеще и хлеще гитаристы наваливали с «примочкой» – и следующая нота была неожиданно через три тона – и в самую жилу.

Роллинг Стоунз сначала были роликами – играли на чистом электрическом звуке.
Потом Кейт Ричардс влупил квинтами «фусс» в Satisfaction, и они стали катящимися камнями – просто камнепадом.
А джокер стал Джаггером с двумя хорошими G в середине слова – буквами Великого масонского архитектора.

...Чинипегин, набивавший потомственными, шофёрскими пальцами шпалы у «Ионики», объявляет:
– Всё, я музыкой больше не буду заниматься.
И – философствует:
– Надо деньги зарабатывать, жениться, ребёнка заводить
«Весь такой хозяйственный» ребёнка не завёл, не женился, денег не заработал, а через некоторое время просит помочь перевезти пианино из своего дома в кинотеатр «Зимний».
«Зимний» только что открылся, в фойе был балкон.
Оттуда на головы зрителей решила сыпать свою музыку группа «Латр», где  Чинипегин – мне на зависть  и удивление – оказался ударником.
Кряхтя, перевозим домашнее пианино, кряхтя затаскиваем на балкон.
На второй день группа покупает в Колдякино ударную установку «Amati» и, приговаривая «Не Имей Амати, А Умей Лабати», ставит её в метре от стула, на котором будет сидеть клавишник «Латра» Павел Арсонтьев – Пеша.

Первая сцена: только установили басс-бочку, навесили альты, поставили том и хэт.
Ударник Чинипегин прикручивает тарелки по кругу – и идёт на 1 этаж  в туалет.
Возвращается: что это?
За  его ударкой сидит урод Пеша, и что есть силы долбит новенькими палочками, через секунду всем становится плохо.
У  Арсонтьева  яростно-тупое лицо, палки вот-вот в щепки, на пластике вмятины.
Чинипегин  с  болью и обидой в изменившемся лице орёт на неожиданного барабанщика.
Потом я увидел страстного исполнителя и за клавиатурой.
Картина: Пеша, как обезьяна, втыкает короткопалость в шпалы, опять яростно-тупое лицо,  из ротовой щели  течёт слюна от удовольствия.
Через неделю я был свидетелем разговора:
– Павел, – сказал Александр Дудинов, соло-гитара группы, – мы с тобой играть не будем.
– Почему?
– Ты не музыкант.
Такой  простой диалог, ставящий точки над «i».
Пешу отправили жениться, заводить ребёнка, и зарабатывать деньги.