Волдырь

Он вышел из огня на рассвете. Не выбежал — вышел. Так выходят из комнаты, где засиделись. Оглядел ладони: целы. Грудь: цела. Рубаха не тлеет. И только на левой пятке вздулся волдырь — тугой, прозрачный, с горошину. Он нажал на него большим пальцем и зашипел.
— Вот, значит, когда я очнулся, — сказал он. Не кому-то. Волдырю.
И пошёл. Каждый шаг отдавался в пятке короткой ясной болью. Не страданием — именно болью, мелкой, бытовой, той самой, от которой морщишься и переступаешь. Камешек под подошвой. Холод утра в ноздрях. Хруст собственного колена. Всё это обрушилось на него разом, как первый звук после глухоты. В огне не было ни камешка, ни колена, ни холода. В огне не было пятки. А здесь была. И ныла.
Он шёл и шёл, пока не вышел к двору. Обычный двор: глинобитная стена, навес, в тени навеса — жернова. И человек у жерновов. Не старый, не молодой. В фартуке, мука на предплечьях. Крутит. Камень по камню. Зерно сыплется в щель, мука течёт в лоток. Звук ровный, тупой, бесконечный: шшш-тук, шшш-тук. Звук счёта. Звук того, что одно зерно за другим, и каждое отдельно, и каждому свой черёд.
Человек у жерновов не поднял головы.
Тот, кто вышел из огня, постоял, переступил с ноги на ногу — пятка заныла сильнее, — и сел у стены. Снял башмак. Посмотрел. Волдырь за время ходьбы подрос, налился, жидкость двигалась под кожей — тёплая. Он пошевелил пальцами ноги. Волдырь дёрнулся.
В углу двора, в тени, спала собака. Худая, в грязи, одно ухо рваное. Она приоткрыла один глаз, посмотрела на него, закрыла. Ей было всё равно, что он вышел из огня. Она не знала, что такое огонь. Она знала, что такое тень, и муха, и запах муки. И этого ей хватало.
Он думал: проколоть или нет. Если проколоть — боль станет острой, яркой, и пройдёт. Станет коркой. Станет ничем. Если не трогать — будет ныть весь день. Каждый шаг — маленькая сделка с болью. Маленькое «ну ещё один, ну ещё». Он думал: там, в огне, не было сделок. Не было «ещё». Не было пятки, и земли, и следующего шага. Было одно, сплошное, без краёв. И он думал: я вернулся ради этого. Ради нытья. Ради камешка. Ради шшш-тук, шшш-тук. Ради собаки, которой всё равно.
Он подобрал с земли сухую колючку от куста у стены. Поднёс пятку к свету. Волдырь на солнце стал линзой: через него двор перевернулся, жернова повисли вверху, небо ушло вниз, собака пошла по облакам. Он смотрел на этот перевёрнутый двор и думал: вот, значит, как оно выглядит оттуда. Снизу. С пятки.
И проколол.
Жидкость потекла по коже — сперва тёплая, потом холодная. Боль вспыхнула. Он зашипел опять.
Человек у жерновов поднял голову. Посмотрел на него. Посмотрел на босую ногу, на мокрую пятку. Ничего не сказал. Опустил голову. Шшш-тук. Шшш-тук.
И тогда тот, кто вышел из огня, засмеялся. Тихо, коротко, глупо. Звук удивил его самого: он не знал, что умеет ещё издавать звуки. Там, в огне, звука не было. Вернее, был один звук, а один звук — это уже не звук. А этот — дурацкий, звериный смешок от боли в проколотой пятке — этот был звук. Этот был — здесь.
Он   натянул башмак. Боль стала другой. Чище. Он чувствовал землю сквозь подошву: холод камня, песчинку, плетение ткани. Встал. Пошёл. Жернова мололи за спиной. Собака спала. Колючка осталась лежать у стены, где он её бросил.
Он шёл во вторник. Не в вечность, не в безвременье. В штучный, холодный, зернистый вторник, который не повторится и который он выбрал. Выбрал вместо огня. Вместо безболезненного бескрайнего огня.
Выбрал волдырь.