Взлететь до небес Отрывок

                Марии Томиловой
Был миг — один из тех редких, ослепительно-хрупких мигов театрального бытия, когда кажется, что занавес раздвигается не технически, а лёгким движением ресниц самой Музы, — и в этом белом, лунном, почти космически прекрасном пространстве «Шопенианы» возникает Томилова.
Именно возникает.
Стандартное «выходит на сцену» здесь кажется безнадёжно грубым, земным, ботиночным. Она не «выходит» — она словно вспоминается сцене. Будто ещё секунду назад её не было нигде, кроме зыбкого отражения в чьём-то давнем сне, и вот сон, набравшись смелости, отпустил её на подмостки.

Прелюд № 7 — этот крошечный музыкальный сосуд, в котором Шопен сумел заключить столько тихой, почти невыносимой нежности, — в её танце раскрывается не последовательно, нота за нотой, но сразу, как распускается ночью цветок, о существовании которого утром никто не посмеет свидетельствовать.
Маша Томилова обладает той редчайшей способностью, которой нельзя научиться ни у станка, ни у великого педагога, ни у собственного отражения: она умеет не исполнять движение, а позволять ему случиться.
Её рука не «поднимается»... она словно вспоминает, что когда-то была цветущей вишнёвой ветвью.
Её нога не уходит в линию — она лишь на мгновение убеждает пустоту, что пространство имеет форму.
Её арабеск не «поза» — нет, позы принадлежат фотографиям, а Мария Томилова из той стихии, где фотография уже бессильна. Арабеск её длится ровно столько, сколько длится ускользание: глаз ещё говорит «вот она», а она уже превращается в другое...
И это, пожалуй, самое чудесное: Маша Томилова никогда не остаётся там, куда приходит, — она всё время исчезает. Исчезает из одного движения в другое, из света — в полутень, из яви — в музыкальную дымку. Словно сама мелодия, испугавшись собственной красоты, пытается спрятаться за её плечом.
А потом возникает этот едва уловимый наклон головы...
Господи, сколько же может вместить человеческий наклон головы!
В нём вдруг оказывались и старинный сад после дождя, и письмо, которое никто не отправил, и белая перчатка, забытая на подоконнике, и всё то недосказанное, что мы называем прошлым только потому, что не умеем назвать иначе.
Маша Томилова танцует — и время совершает каждый раз странную ошибку:
оно перестаёт идти.
Зритель уже не может сказать: «Вот было начало, вот середина, вот сейчас будет конец»... — нет, всё существует одновременно! Первый взмах руки продолжает жить в последнем повороте; будущий жест уже бросает свою тень на настоящее; музыка кружится вокруг балерины, как серебряная бабочка, тщетно пытающаяся решить, является ли она причиной полёта или его следствием.
В этой белой фокинской Вселенной, населённой сильфидами и тенями романтического воображения, Мария Томилова особенно невозможна.
Не потому, что эфемерна.
Эфемерность — слово слишком простое.
Она точна в своей неуловимости.
Как бывает точна лунная дорожка на воде: вы видите её всю, до последней дрожащей искры, но стоит сделать шаг — и она оказывается дальше.
И, быть может, именно поэтому её танец вызывает не просто восхищение.
Восхищение — чувство зрительское.
А Томилова лишает вас права быть зрителем.
В какой-то момент вы перестаёте смотреть.
Вы начинаете вспоминать, как просто и совершенно всё устроено.
Вспоминать её руку.
Её плечо.
Этот таинственный, почти детский поворот корпуса.
Белизну шопенки, вдруг светящейся не белизной ткани, а цветом самой музыки.
И когда последний звук Прелюда растворяется в театральной темноте, остаётся ощущение почти мучительное: словно вам позволяют прикоснуться к чему-то прекрасному лишь затем, чтобы немедленно исчезнуть.
Но, вероятно, в этом и заключается высшая справедливость балета.
Нельзя удержать прыжок.
Нельзя сохранить поворот.
Нельзя повторить именно ту секунду, когда живая женщина перестала быть женщиной, а музыка — музыкой, а обе, сговорившись против законов материи, стали одним белым, летучим, невесомым...
Мария Томилова знает этот секрет.
Она танцует Прелюд № 7 так, словно Фридерик Шопен написал его не для фортепиано.
А для того краткого, ослепительного мгновения между взмахом крыла и его тенью...