Монастырь Святого Аврелия. Глава 3

Густой, тягучий воздух главного храма монастыря Святого Аврелия едва заметно дрожал, пронизанный трепетным мерцанием сотен свечных огоньков. Пламя колебалось от каждого движения воздуха, и на старых каменных стенах то появлялись, то исчезали длинные, зыбкие тени, словно сама тьма вокруг алтаря жила собственной жизнью. Вечерняя молитва собирала, казалось, всю обитель. За каменными стенами монастыря укрылись измождённые беженцы, искавшие здесь спасения от войны, увечные из лазарета, чьи раны ещё не успели затянуться, послушники, ещё слишком юные, чтобы привыкнуть к окружающим их ужасам, и убелённые сединами братья, давно научившиеся принимать лишения с молчаливым смирением.

Все они теснились на жёстких деревянных скамьях, плечом к плечу, почти не двигаясь. Сотни голосов сливались в единый глубокий и монотонный хорал, поднимавшийся к тёмным сводам и медленно растворявшийся под ними, подобно густому благовонному дыму. От этого протяжного пения пространство храма казалось ещё более огромным и одновременно тесным: каждый человек ощущал себя лишь малой частью чего-то общего, растворяясь в общем ритме молитвы.

Артур стоял у самой стены. Холод старого камня постепенно пробирался сквозь одежду, но незримое тепло множества человеческих тел мягко оттесняло могильную прохладу, ползущую от каменных плит пола. Он почти физически ощущал рядом чужое дыхание, слышал шелест одежды, редкий кашель, приглушённое движение на соседних скамьях. Всё это складывалось в размеренное, почти убаюкивающее дыхание обители.

Настоятеля среди молящихся у алтаря опять не было.

Его отсутствие уже начинало казаться чем-то привычным, хотя Артур не мог избавиться от странного ощущения, которое всякий раз возникало при мысли об этом. Однако сейчас, в полумраке храма, среди сотен людей и мерцающего света свечей, тревога отступала. Само безмолвное присутствие монастыря дарило обманчивое чувство покоя. Толстые каменные стены, тяжёлые двери, неподвижные своды над головой — всё это создавало хрупкую иллюзию, будто внешний мир со всей его жестокостью остался где-то далеко, за пределами обители.

Будто сюда он проникнуть не мог.

Молитва оборвалась на полуслове.

Резкий, пронзительный женский визг, точно бритва, вскрыл благоговейную тишину храма. Несколько голосов оборвались одновременно, но прежде чем кто-либо успел понять, что произошло, раздался скрежет грубо отброшенной скамьи.

А затем тяжёлые дубовые двери с грохотом распахнулись от сокрушительного удара.

В дверном проёме, словно вырвавшийся из самой ночи призрак, возник молодой послушник.

Его ряса была разорвана и сбита набок. Волосы прилипли ко лбу, лицо исказилось таким ужасом, что на несколько мгновений он казался почти неузнаваемым. Он стоял, широко расставив ноги, будто едва удерживался на них, а грудь судорожно вздымалась, жадно хватая морозный воздух. Он попытался заговорить, но вместо слов вырвался только хриплый, сорванный вдох.

На миг послушник словно забыл, как произносить человеческую речь.

Затем его прорвало.

— В амбаре!.. Мертвец!.. Господи помилуй, он в хозяйственном амбаре!

Хор смолк мгновенно.

На одно бесконечное мгновение воцарилась абсолютная тишина. Даже казалось, что само пламя свечей застыло, перестав колебаться. В этой тишине особенно отчётливо слышался жалобный потреск воска и фитилей.

Затем по храму прокатилась волна глухого, встревоженного говора.

Люди начали осенять себя крестным знамением. Кто-то торопливо прошептал молитву, кто-то поднялся со скамьи, не сводя глаз с послушника. На лицах проступил тот особый, почти животный страх, который невозможно скрыть словами или попыткой сохранить достоинство. Люди переглядывались, словно каждый надеялся увидеть в чужих глазах объяснение происходящему.

Старшие монахи у алтаря переглянулись.

И именно в этот момент из тени бокового придела бесшумно вышел тот мужчина.

Его появление осталось почти незамеченным, пока белая маска не поймала дрожащий свет свечей. Холодный металлический отблеск на мгновение сделал её похожей на безжизненный лик самой Смерти. Мужчина остановился, оглядывая взбудораженную паству, и поднял руку.

Короткий, властный жест.

Он призывал всех оставаться на местах.

Но толпа уже утратила всякое подобие смирения.

Слова послушника оказались сильнее приказа. Люди один за другим срывались со своих мест, сталкивались плечами, торопливо направлялись к выходу, стремясь своими глазами увидеть то, о чём он кричал. Кто-то пытался остановить соседей, кто-то, напротив, протискивался вперёд, охваченный болезненным любопытством.

Артур оказался подхвачен этой бурной человеческой волной.

Он не сразу понял, что тоже движется. Люди теснили его со всех сторон, толкали в спину, цепляли локтями. Через несколько мгновений он уже выходил из душного чрева храма вслед за остальными — навстречу ледяным сумеркам.

Поток зевак выплеснулся в холодный сумрак хозяйственного двора.

После спертых, наполненных свечным дымом стен храма морозный воздух ударил в лицо почти болезненно. Люди сбились в неровное кольцо, теснились друг к другу и всё плотнее придвигались к настежь распахнутым дверям большой деревянной скотобойни.

Оттуда тянуло тяжёлым, приторным, тошнотворным ароматом свежей мертвечины и выпущенных потрохов.

Запах был настолько густым, что, казалось, его можно было почувствовать кожей.

Тот неизвестный мужчина и несколько старших братьев шли впереди, расталкивая зевак с бесцеремонностью судей, привыкших к зрелищу чужих страданий. Никто не пытался спорить с ними. Толпа расступалась нехотя, но всё же отступала, оставляя им дорогу.

Внутри амбара царил полумрак.

Его освещали лишь несколько чадящих факелов, которые послушники держали дрожащими руками. Их неровный свет едва достигал почерневших стен и потолочных балок, выхватывая из темноты отдельные детали и тут же снова погружая их во мрак.

Артур переступил порог.

И замер.

В воздухе висел уже не просто запах.

Это была плотная, липкая завеса из медного привкуса гниющей сукровицы и кислой вони вскрытого жратвой кишечника. Она забивала ноздри, оседала на языке жирным налётом и будто въедалась в горло при каждом вдохе. Сам воздух здесь казался влажным и тёплым от тления, тяжёлым настолько, что хотелось отвернуться и задержать дыхание.

Под массивными, почерневшими потолочными балками покачивалась на пеньковой удавке выпотрошенная туша.

Это был один из молодых послушников.

Но от человека осталось лишь изувеченное подобие тела.

Анатомический обрубок не просто висел — он медленно стекал вниз, словно сама плоть уже перестала удерживать то, что когда-то составляло человеческое тело. Верёвка глубоко врезалась в шею, сдавливая её до хруста хрящей. Кожа вокруг вздулась сине-чёрными валиками, натянувшись до предела.

Голова была неестественно свёрнута набок.

Из раскрытого рта тянулась тонкая нить пенистой слюны, смешанной с желчью и сгустками чёрной крови. Остекленевшие глаза выступали из орбит, а лопнувшие капилляры превратили белки в багровую, мутную массу.

Ряса превратилась в бурое, промокшее тряпьё, липнувшее к развороченной плоти.

То, что осталось от груди и живота, напоминало разделочную доску безумного мясника. Кожа была иссечена на отдельные лоскуты, обнажая жёлтый подкожный жир и тёмно-вишнёвые, размочаленные волокна мышц. В глубоких ранах, зиявших подобно пастям, копошилась белая живая масса.

Личинки.

Они медленно двигались в сырой плоти, словно не замечая присутствия людей вокруг.

Грудная клетка была разломлена, рёбра вывернуты наружу. Острые окровавленные сколы костей цеплялись за остатки одежды. Внутри развороченного нутра виднелись спавшиеся серо-розовые мешки лёгких.

Из дыры в брюшине вываливалась петля сизой кишки.

Она свисала почти до самых колен и едва заметно вибрировала при каждом раскачивании верёвки. Тело двигалось совсем немного, но этого хватало, чтобы ужасающее зрелище не становилось неподвижным. Оно продолжало жить своим отвратительным, механическим движением.

Внизу на полу растеклась гнойно-кровавая лужа.

Она уже начинала братьcя студнем, и в её мутной поверхности плавали сгустки и ошмётки плоти. В липкой тишине раздавался только отвратительный звук:

«Чап... чап... чап...»

С восковых пальцев босых ног тяжёлыми каплями стекало жуткое месиво, падая прямо в багровое озеро под телом.

Никто не говорил.

Несколько человек застыли у входа, будто ноги внезапно отказались им повиноваться.

По амбару прокатился сдавленный женский всхлип, тут же перешедший в рвотный позыв. Кто-то за спиной Артура вскрикнул и поспешно закрыл лицо руками. Другой человек отвернулся, согнувшись пополам, но даже это не помогало избавиться от запаха.

Тот загадочный мужчина медленно приблизился к висящей туше.

Его белая железная маска остановилась всего в нескольких дюймах от растерзанного мяса. Он долго не двигался, будто пытался рассмотреть что-то среди всей этой чудовищной картины.

Чёрные перчатки едва заметно сжались в кулаки.

Но мужчина не произнёс ни единого слова.

И в этот момент Артур впервые ощутил, насколько глубоко проник ужас в стены монастыря.

Война за стенами, со всей её кровью, голодом и смертью, казалась теперь почти детской забавой по сравнению с той тварью, что затаилась под крышей обители.