Американская история

Американская история

В общем, как говаривал один мой покойный старшой на буровой под Нижневартовском: «Если жизнь повернулась к тебе передом, то сильно не обольщайся. Возможно, она просто разбегается, чтобы дать тебе хорошего пинка».

Знаете, я ведь тоже когда-то был дураком и свято верил, что Америка — это аккуратный глянцевый кадр из голливудского кино. Ну, вы понимаете, изумрудные подстриженные газоны, чистенькие кукольные городки с белыми заборами, улыбчивые соседи, пекущие по воскресеньям яблочные пироги, и безупречный закон, стоящий на страже этого буржуазного рая. Ага, держи карман шире. Реальность, как это обычно бывает, обухом топора бьет аккурат по темени. Когда меня в двадцать четвертом занесло за океан, оказалось, что настоящие Штаты, по крайней мере та их часть, где пахнет живыми деньгами и тяжелой работой, больше похожи на заплеванный привокзальный тупик. Стоит отъехать на пару километров от сверкающих даунтаунов, и перед тобой разворачивается совсем другое кино. Ржавая жесть, нищета, выжженная солнцем земля и такое концентрированное человеческое скотство, перед которым наши уральские рабочие поселки кажутся образцом викторианской морали.

В Штаты меня весной двадцать четвертого занесло исключительно из-за бабок и глупой мужицкой спеси. Дома, в Екатеринбурге, сидела жена Оксана и тринадцатилетний оболтус Антошка-младший. Оксана, конечно, прекрасно знала, что её благоверный укатил за океан. Вся родня и подружки завидовали: «Ой, Ксюха, твой-то в самой Америке баксы лопатой гребет!»

Чего Оксана не знала, так это того, что моя нефтесервисная контора «Midland Drilling» тихо пустила пузыри аккурат к маю. Американский капитализм, чтоб его, штука циничная. Вчера ты уважаемый эксперт по буровым растворам с рабочей визой, а сегодня уже никто. Оборудование арестовано за долги, а боссы растворились в тумане корпоративных банкротств.

Возвращаться в Екатеринбург с пустым карманом, поджав хвост и признав, что тебя развели как последнего лоха, гордость не позволяла. Мужики на районе не поймут, теща с говном съест. Поэтому Оксане я исправно врал по видеосвязи, что проект просто перевели в «стадию консервации», платят чуть меньше, но надо потерпеть. А сам в это время лихорадочно искал, где перехватить цент. Перебивался случайными заработками, перебирал дизели у одного полуслепого реднека. Получалось хреново, бабки таяли быстрее, чем лед в стакане с виски.

В итоге я завис в трейлерном парке «Шейди Оукс», редкой дыре на стыке Техаса и Нью-Мексико. Жестяные гробы на колесах, раскаленный щебень и публика, которой прямая дорога либо на нары, либо в биореактор. Там и нарисовалась Джесси.

Ей было двадцать пять. Мне тридцать пять. Математика, согласитесь, простая, как выстрел из дробовика. Мужчина в самом соку и девчонка, у которой из жизненных перспектив, только круглосуточная заправка «Love's» у хайвея. Насчет большой и чистой любви я иллюзий не питал. При живой-то семье в Екатеринбурге строить из себя Ромео — это диагноз. Джесси просто была моим тылом на время вынужденной эмиграции, этаким легальным способом коротать удушливые техасские ночи и не сойти с ума от одиночества. О том, что на Урале меня ждут жена и сын-подросток, я, понятное дело, не распространялся. Меньше знает, крепче спит, классика семейной логистики.

Правда, иногда ночью, когда кондиционер надсадно выл, а Джесси лежала у меня на плече, у нее включался чисто бабий радар.

— Энтони… — тихо произносила она, коверкая мое имя на свой американский манер. — Ты какой-то чужой. Словно у тебя там, в твоей Сибири, осталась целая жизнь, о которой ты помалкиваешь. Ты ведь не сбежишь от меня, когда всё наладится?

Я в такие моменты только притискивал её к себе покрепче, целовал в макушку и привычно вешал лапшу на уши:

— Ну куда я от тебя сбегу, детка? Спи давай. Завтра на смену рано.

А сам смотрел в потолок и думал, как технично обставить свое возвращение в Екб к осени. Честно говоря, планировал тихо скопить пару тысяч баксов, купить билет до Стамбула, а Джесси оставить прощальную записку в духе «прости, так надо». Цинично? Возможно. Зато честно по отношению к собственной шкуре. Сидеть на двух стульях долго еще никому не удавалось.

Но Господь Бог, у которого, судя по всему, весьма специфическое чувство юмора, решил переписать сценарий.

Нашими соседями через два участка были Гектор и Моника. Гектор, дерганый латинос с тремя, видимо, классами образования и кучей татуировок, которые обычно бьют в федеральных тюрьмах. Он плотно сидел на «льду», местном метамфетамине высокой очистки. Когда чувака отпускало, он уныло крутил гайки в своем ржавом «Шевроле». Но когда он уходил в «марафон», то тушите свет. Из трейлера сутками орало гребаное кантри, а сам Гектор бродил вокруг с пучеглазым взором параноика, высматривая агентов наркоконтроля под каждым кустом перекати-поля.

Его благоверная, Моника, была бабой яркой. Из тех породистых американок, которых жизнь еще не успела окончательно превратить в бесформенную массу. Короткие шорты, крашеные в сочный блонд волосы, ленивая походка. Они с Джесси иногда вместе потягивали пиво и курили травку на заднем дворе. При этом Моника, как я отлично знал, крутила шуры-муры с Нейтом, хмырем из дальнего конца парка, который скупал краденые катализаторы. Гектор об этом до поры до времени не догадывался, пребывая в химическом анабиозе. Я, глядя на её дефиле к Нейту под покровом ночи, только ухмылялся про себя. «Допрыгается девка. Мексиканец на измене — это вам не московский интеллигент. Он долго разговаривать не станет».

Случилось всё в субботу. Настоящий канонический полдень в преисподней. Градусник снаружи показывал сорок два в тени, которой не было. Воздух над гравием дрожал так, что казалось, ткни спичкой, и всё вспыхнет. Джесси умотала на свою заправку, а я остался в трейлере один. Лежал в одних шортах под хрипящим кондиционером, лениво читал новости и думал, как выкручиваться дальше.

Около часа дня из соседнего жестяного склепа донесся звук. Глухой такой, будто мешок с цементом на пол скинули. Я даже ухом не повел, мало ли. Гектор в припадке мебель крушит. Но следом за этим раздался крик.

Это не были привычные семейные разборки, когда посуда летит в стены под аккомпанемент испанского мата. Это был крик Моники. Тонкий, бабий, переходящий в визг свиньи, которой мясник уже приставил нож к горлу. Крик человека, который внезапно осознал, что его сейчас убьют. Окончательно и без права на апелляцию.

Я поднялся с дивана. Внутренний голос, тот самый прагматичный голос уральского мужика, совершенно четко выдал: «Слышь, Антоха, сиди ровно. У тебя и так ситуация швах, денег нет, виза на соплях. Сейчас влезешь, копы сделают из тебя крайнего, Оксана всё узнает, и привет местная Бутырка вместо Кольцово. Оно тебе надо?»

Голос был умный, правильный. Но Моника закричала снова. Вернее, не закричала, а захлебнулась. Издала такой мерзкий, хлюпающий звук, какой бывает, когда из пробитого картера на асфальт выливается последнее масло.

И тут во мне включился дурацкий сибирский автоматизм. Кроссовки искать времени не было. Как был, босиком по раскаленному, как сковорода, щебню, я рванул к соседскому трейлеру. Подошвы обожгло мгновенно, в башку ударил адреналин.

Я взлетел на их пластиковое крыльцо и со всей дури всадил плечо в хлипкую дверь. Американское качество, блин. Пластиковая защелка лопнула с первого удара, косяк разлетелся в щепки.

Внутри разило так, что у меня мгновенно перехватило дыхание. Густой, осязаемый коктейль из застарелого пота, метамфетаминового перегара и теплой, приторной, железной вони свежей крови. Этот запах я ни с чем не перепутаю. На буровых всякое бывало, когда тросом кому-нибудь руку или ногу отрывало.

В полумраке кухни спиной ко мне стоял Гектор. На нем были только серые, засаленные трусы. Татуированные плечи ходили ходуном. Он тяжело, со свистом дышал. В правой руке он сжимал здоровый кухонный нож для мяса. Лезвие было багровым от рукояти до кончика. А под ногами у него, в луже этой самой багровой жижи, копошилась Моника.

Она еще пыталась ползти. Пальцы с ярким маникюром скребли по грязному линолеуму, оставляя длинные красные полосы. На ее груди и шее живого места не осталось. Гектор в своем амфетаминовом психозе работал ножом, как швейная машинка «Зингер». Похоже, до парня дошли слухи про её походы к Нейту, и остатки его мелкокалиберного мозга сорвало окончательно.

На треск двери Гектор развернулся. Медленно так, словно в замедленной съемке.

Глаза у него были как у акулы, абсолютно черные, без зрачков, расширенные на весь белок. Там не было человека. Там был чистый, стопроцентный, рафинированный бред преследования. Он не признал во мне соседа. Для него я был чертом, восставшим из ада, или агентом DEA, пришедшим за его дозой.

— ;Puta madre! — просипел он.

Голос у него сорвался на свист.

— Эй! Стой!

И этот дохляк, не раздумывая, кинулся на меня, целясь ножом прямо в пах.

Никакого кунг-фу, ребята. Забудьте бредни из боевиков. В клетушке шириной два метра, где под ногами скользкая кровь и кишки наружу, драка выглядит как возня двух свиней в хлеву. Я успел перехватить его правую руку своей левой. Сила у него была неестественная. Метамфетамин отключает у человека биологические ограничители, мышцы работают на максимуме, ломая собственные кости. Мы рухнули на пол, разнеся в щепки журнальный столик из ДСП.

Нож медленно, но верно приближался к моему глазу. Я чувствовал вонючее, гнилое дыхание мексиканца, видел, как с его губ капает розовая пена прямо мне на лицо.

— Сука… отпусти… — хрипел я по-русски, упираясь изо всех сил.

Ладонь правой руки скользнула по полу и наткнулась на массивную сковороду, в которой Моника, видимо, утром жарила свой бекон. Господи, благослови американские кулинарные традиции.

Я перехватил эту сковороду за ручку и коротко, снизу вверх, всадил Гектору аккурат в челюсть. Звук был сочный, будто арбуз об асфальт раскололи. Гектор дернулся, нож вильнул и глубоко располосовал мне ладонь левой руки. Боль прошила до самого плеча, но мне уже было по барабану.

Я добавил, наотмашь, сверху вниз, тяжелым чугунным дном прямо по его стриженой репе. Гектор глухо ойкнул и обмяк на мне всей своей татуированной тушей. Нож со стуком звякнул об плинтус.

Я кое-как вылез из-под него, зажимая разрезанную руку. Кровь хлестала между пальцев, смешиваясь на полу с соседской. Вокруг стояла гробовая тишина, если не считать надсадного гудения холодильника.

Я повернулся к Монике. Надеялся, дурак, что смогу помочь, зажать там что-нибудь… Какое там. Глаза её уже затекли мутной пленкой, а дыхание перешло в финальный хрип. Через полминуты она затихла совсем. Была баба, и нет бабы. Из-за банальной дозы и порции чужих катализаторов.

Я стоял посреди этого жестяного склепа, чувствуя, как раскаленный техасский воздух, напрочь лишенный кислорода, застревает в глотке липким комком. Настоящая баня в преисподней, где вместо целебного парка из каменки несет потом, химической гарью и густым, железным смрадом человеческой крови.

Под моими босыми ногами линолеум уже превратился в скользкое болото. Домашняя сковорода, сослужившая секундную службу в качестве инструмента сибирского правосудия, валялась чуть поодаль. На ее дне, прямо поверх пригоревших остатков утреннего бекона, налипла пара черных жестких волосков Гектора и что-то серовато-розовое. Сам латинос лежал ничком, раскинув татуированные руки. Из его разбитого рта выходила густая, пузырящаяся пена, верный признак того, что метамфетаминовое топливо в его мелкокалиберном мозгу вступило в реакцию с хорошим уральским сотрясением.

Моника… Ну, тут и смотреть особо было нечего. Жизнь уходит из человека довольно быстро. Как воздух из пробитой автомобильной камеры. Сперва свистит, потом хлюпает, а дальше тишина и пустая резина. Глаза её, еще вчера стрелявшие ленивыми искрами в сторону Нейта, подернулись мутной, слюдяной пленкой. Да, определённо, красивая была баба, породистая. И вот, лежит. В дешевых трусиках из дисконта, на грязном полу, который давно просился для мытья.

«Ну что, Антоха, — мысленно сказал я самому себе, стараясь унять подлую дрожь в коленях. — Съездил, блин, на вахту. Покорил одноэтажную Америку. Дома-то Ксюха думает, что ты в белой каске чертежи проверяешь да баксы в пачки сотенные увязываешь…»

И вот в этой самой ватной, удушливой тишине, нарушаемой лишь надсадным, астматическим хрипом старого кондиционера «General Electric», раздался звук. Короткий такой. Тонкий, жалобный писк. Будто кто-то нечаянно наступил на резиновую уточку для ванны.

Я замер, даже дышать перестав. Сердце, разогнанное адреналином до оборотов турбины, глухо и тяжело заколотило в ребра. Ваньку валять нечего, в такие секунды мозг работает как старый советский ЭВМ, медленно, но без сбоев. Звук шел из узкого, встроенного в стену шкафа-купе, где Моника, наверное, держала свои многочисленные, ядовито-яркие платьица, купленные на распродажах где-нибудь в Эль-Пасо.

Я сделал два шага, оставляя на линолеуме четкие, багровые отпечатки босых подошв. Подошвы, кстати, горели немилосердно. Раскаленный щебень на улице успел припечь кожу, но сейчас это казалось такой мелкой, несущественной деталью, вроде мухи на стекле. Пальцы правой руки, измазанные в соседской крови, скользнули по пластиковой ручке двери. Кое-как ухватившись, я потянул створку на себя.

Среди вешалок с грошовым шмотьем, пахнущим стиральным порошком и дезодорантом, сжавшись в тугой комок, сидела их девчонка. Кажется, её звали Синди. Или Барби. Черт их разберет, эти американские имена. У меня от них всегда в голове путаница возникала, как в китайской схеме дизельного генератора.

Малявке было от силы лет пять-шесть. На ней были розовые шорты с дурацкими мультяшными единорогами, а в крошечных кулачках она насмерть сжимала пластмассовую принцессу Пич из магазина «всё по доллару». У принцессы была оторвана левая нога, из паза торчал белый штырек.

Девчонка не плакала. Она вообще не издавала ни звука. Но глаза… Господи, у неё были огромные, круглые глаза размером со старые никелевые четвертаки. И в этих глазах не было страха. Там была пустота. Глубокая, черная пустота человека, который только что посмотрел в иллюминатор ада и увидел там своего родного папашу с тесаком для мяса. Метамфетаминовый рай Гектора и бабья глупость Моники выписали этому ребенку такой билет в один конец, что ни один хваленый американский психоаналитик за сто пятьдесят баксов в час до конца жизни не отыщет дорогу обратно. Она либо видела всё через щель, либо слышала. А акустика в этих жестяных трейлерах, дай бог каждому. Стенки из тонкого алюминия и прессованного картона, слышно даже, как сосед на три участка дальше пиво открывает.

— Иди сюда, малявка, — сипло сказал я по-русски, напрочь позабыв весь свой куцый английский лексикон, со всеми этими «окей» и «дон ворри». — Давай, вылезай из этой духовки. Ну же…

Я протянул к ней руки. Картина, надо полагать, была еще та, почище любого голливудского ужастика. Чужой волосатый дядька, в одних шортах, морда в розовой пене, ладони по локоть в бурой жиже. Самое оно, чтобы пугать непослушных детей перед сном.

Но Синди или Барби даже не шелохнулась. Она просто ткнулась мне в плечо, легкая и невесомая. Я аккуратно подхватил её под мышки, стараясь левой, разрезанной рукой прижать её голову к своей шее. Главное было не дать ей посмотреть вниз. Не дать заметить детским взглядом то, во что превратилась её мать на кухонном полу. Опыт — штука наживная. Я по прошлым авариям помнил, что если человек в шоке увидел лишнее, это потом из него никакими клещами не вырвешь, так и останется в памяти картинка, пока в ящик не сыграет.

Я развернулся спиной к кухне, намереваясь сделать широкий шаг через обломки журнального столика. И тут за моей спиной раздался звук, от которого у меня волосы на затылке зашевелились.

Это не был хрип. Это был отчетливый, сухой скрежет человеческих ногтей по пластиковому плинтусу.

Я замер, чувствуя, как вдоль хребта поползла ледяная капля пота. Медленно, стараясь не тревожить Синди, я покосился через плечо.

Гектор… Этот татуированный ублюдок не просто приходил в себя. Он восставал, как дешевый зомби из фильмов Ромеро, которых крутили в видеосалонах Екатеринбурга на заре девяностых. Удар сковороды по темени должен был отправить в глубокий, качественный нокаут любого нормального тяжеловеса. Но Гектор нормальным не был. В его жилах сейчас бурлила такая концентрация чистого, как слеза комсомолки, «льда», что его биологические ограничители были сорваны напрочь. Мозг просто блокировал любые сигналы о повреждениях, о сломанной челюсти и треснувшем черепе. Организм работал на остатках мертвой петли адреналина, выжимая из мышц неестественную, животную силу.

Латинос стоял на четвереньках, тяжело, со свистом втягивая воздух через разбитый нос. Голова его моталась из стороны в сторону, как у бешеного пса. Черные, расширенные на весь белок акульи глаза без зрачков тупо уставились в пол, где в луже собственной крови тускло поблескивал оброненный тесак.

— ;Mata… puta… d-dea… — прохрипел он, и этот звук больше походил на клокотание засорившейся сточной трубы.

Его татуированные пальцы, дергаясь в судороге, поползли по линолеуму, слепо шаря в поисках оружия. Он не понимал, кто я. Для него в этот момент весь мир сузился до размеров одной параноидальной галлюцинации. Вокруг враги, агенты наркоконтроля, черти из преисподней, и их нужно резать. Насмерть.

В моем инженерном мозгу мгновенно щелкнул тумблер. Драться снова? Исключено. Израненная левая рука горела так, словно её сунули в горнило доменной печи. Пальцы толком не сжимались, кровь из пореза по линии жизни фигачила тонкими струйками. В правой руке у меня пятилетний ребенок, легкий, но сковывающий любые движения. Если этот торчок поднимется на ноги и перехватит нож, то нам обоим хана. Без вариантов. Американское качество американским качеством, но против амфетаминового психоза с тесаком никакое кунг-фу не поможет. Плавали, знаем.

— Ноги, Антоха, — скомандовал я себе. — Делаем ноги, пока этот хмырь не встал на крыло.

Я не пошел, я рванул. Забыв про осторожность. Пиная ногами обломки журнального столика, я понесся к выходу. За спиной раздался яростный, утробный рык. Гектор сумел нащупать рукоять ножа и теперь, цепляясь свободной рукой за край холодильника, со скрипом и грохотом пытался подняться на ноги. Холодильник качнулся. С его дверцы с глухим стуком посыпались дешёвые магнитики из сувенирных лавок.

Я вылетел на хлипкое пластиковое крыльцо спиной вперед, буквально вышибая плечом остатки и без того развороченного дверного косяка. Пластик хрустнул, косяк разлетелся в щепки, но мне уже было абсолютно по барабану.

На улице солнце уже не просто припекало, оно плавило мозги, превращая окружающий пейзаж в дрожащее марево. Раскаленный техасский гравий мгновенно впился в обожженные подошвы сотней мелких иголок. Я едва не взвыл от этой резкой, сухой боли, но адреналиновый кокон держал крепко, словно хорошая армейская броня.

Прямо навстречу мне, тяжело дыша и вздымая облачка белой пыли, размашисто шагал старик Уолтер. Пенсионер из крайнего трейлера, бывший ветеран то ли Вьетнама, то ли еще какой корейской кампании, о которой в приличных обществах распространяться не принято. Сам тощий, как вяленая вобла, в грязной майке-алкоголичке, из-под которой живописно торчали седые волосы на груди. Но в руках у деда был весомый аргумент, старая, потертая двустволка «Remington» двенадцатого калибра. И глаза у старика были бешеные.

— Какого хера тут творится, Рашен?! — гаркнул он, вскидывая ствол и целясь куда-то мне в район груди. — Я слышал крики Моники! Где этот гребаный мекс?!

— Там он, там! — выдохнул я, аккуратно опуская Синди на пластиковый стул возле нашего «Airstream». — На ноги встает, тварь амфетаминовая. С ножом. Давай, дед, держи вход, если жизнь дорога! Вызывай шерифа, старик! И скорую… хотя скорая там уже только для протокола понадобится.

Уолтер, надо отдать ему должное, не засуетился. На Севере таких крепких дедов тоже хватало, которых никаким шумом не удивишь. Он матерно, по-американски сплюнул густую коричневую слюну, так как жевал свой вечный табак, и резким движением вскинул двустволку, беря на мушку разбитый проем соседского трейлера.

Уолтер не подвел. Старик присел на одно колено прямо за углом моего «Airstream», уперев приклад «Ремингтона» в сухое плечо. Из разбитых дверей гекторовского трейлера в этот момент как раз показалась фигура. Гектор выполз на крыльцо, как чумной пес. Нож он так и не выпустил, держа его намертво мертвой хваткой торчка. Морда у него была похожа на неаккуратный кусок сырого фарша. Челюсть ушла набок после встречи со сковородкой, а из горла вылетал сплошной клокочущий мат на смеси испанского и ломаного английского. Он уже ничего не видел перед собой. Можно сказать, просто шел на запах.

Дед Уолтер даже глазом не моргнул. Коротко, по-медвежьи ухнул тяжелый двенадцатый калибр.

Звук в этой плотной техасской жаре получился не звонким, а глухим, будто из пушки по подушкам бабахнули. Заряд дроби разнес в пыль пластиковый навес прямо в полуметре над головой латиноса. На Гектора посыпалась крошка и рваные куски полимера. Для его перегруженного метамфетамином процессора это оказался слишком сложный входящий сигнал. Он качнулся, потерял равновесие и кубарем покатился по пластиковым ступенькам вниз, прямо в раскаленную пыль. Нож наконец отлетел в сторону, звякнув о колесный диск ржавого «Шевроле». Гектор остался лежать, дергая ногой, словно пытался завести заглохший мотоцикл.

— Лежать, грязный ублюдок, — процедил Уолтер, переламывая стволы.

С негромким щелчком выскочила дымящаяся пластиковая гильза. Старик загнал в казенник новый патрон с зеленой юбкой.

— Только дернись, и я сделаю в твоем пузе лишнюю вентиляцию.

Я в это время сидел на корточках перед Синди. Девчушка так и не издала ни звука. Пластмассовая принцесса Пич валялась у ее ног на раскаленном пластике стула. Я осторожно, стараясь не капать кровью из разрезанной ладони, намотал на левую руку первое, что попалось на нашем крыльце, оранжевое махровое полотенце. Ткань мгновенно пропиталась багровым, стала тяжелой и липкой. Боль в руке из острой превратилась в тупую, изматывающую, какая бывает, когда по пальцу со всей дури заедешь ходовым ключом-сороковкой. Вроде и кость цела, а жить мешает.

Городок Ван-Хорн, дыра довольно примечательная. До ближайшего нормального города, Эль-Пасо, от нас пилить и пилить по прямой, как стрела, по десятому хайвею. В Техасе, если тебя не убили в первые пять минут, дальше можешь расслабиться и закурить, так как у полиции свои нормативы. Они из-за семейной потасовки в трейлерном парке подвеску у своих «Фордов» гробить не станут.

Минут сорок мы так и провели в этой подвешенной тишине. Солнце жарило так, что алюминиевый бок нашего «Airstream» начал тихонько пощелкивать от термического расширения. Металл, он и в Америке металл, законы физики никто не отменял.

А потом они прилетели. Сразу две машины, с диким ревом сирен, которые в пустынном воздухе выли особенно противно и натужно. Белые «Форды-Эксплореры» с ливреей шерифа свернули с хайвея, поднимая за собой такие шлейфы белой известняковой пыли, что на пару минут наш пятачок превратился в туманный Альбион.

Двери распахнулись одновременно. Из салонов, сверкая лакированными кобурами и зеркальными очками «Авиатор», посыпались местные представители закона. Четыре туши, каждая весом под центнер. На техасских харчах и круглосуточном фастфуде они тут вырастают до размеров хороших племенных бычков.

— Бросить оружие! — заорал тот, что был помоложе, со зверской рожей и коротким помповым «Моссбергом» в руках. — Руки за голову! На землю, живо!

Старик Уолтер спорить не стал. Он аккуратно, как хрустальную вазу, положил свою двустволку на гравий и поднял сухие руки. Опыт, штука довольно полезная. Дед понимал, что для этих парней в зеркальных очках любой человек с железом в руках сейчас мишень номер один.

А вот со мной церемониться не стали. Мой внешний вид доверия не внушал от слова «совсем». Босой, в одних шортах, полотенце на руке насквозь в крови, да еще и рожа подозрительная.

Молодой коповец подлетел ко мне с грацией груженого самосвала. Короткий, профессиональный удар под колено, и я с размаху полетел лицом прямо в раскаленный щебень. Камушки мгновенно впились в кожу на щеке, во рту появился отчетливый вкус известковой пыли и собственной крови из разбитой губы.

— Лежать, сука, не дергаться! — рявкнул над ухом тяжелый бас.

Мне заломили руки за спину с такой дурью, что в плечевом суставе что-то отчетливо и болезненно хрустнуло. Левую, разрезанную ладонь сдавило стальным кольцом наручников «Peerless». Вот тут я чуть не взвыл. Наручники у них, надо сказать, знатные, тяжелые, хромированные, без люфтов. Наших «нежных» отечественных «Браслетов» они тут не держат, здесь всё сделано с запасом прочности, чтоб порвать нельзя было даже трактором.

Меня рывком подняли за шкирку, как нагадившего котенка, и поволокли к патрульной машине. Джесси к тому времени еще не приехала. Синди так и сидела на стуле, окруженная тремя толстыми копами, которые внезапно растеряли всю свою рэмбовскую прыть и теперь неуклюже пытались заслонить от девчонки трейлер Гектора своими широкими задами.

Меня без лишних слов запихнули на заднее сиденье «Форда». Задний отсек американского перехватчика — это отдельная песня, скажу я вам, придуманная законченными садистами. Там нет никакой обивки, а лишь сплошной голый серый пластик, который можно мыть из шланга после того, как очередного задержанного стошнит или он решит поделиться содержимым кишечника. Между передними креслами и задним диваном толстая перегородка из плексигласа с мелкой стальной сеткой. Места для ног нет вообще, так что колени упираются в подбородок.

И кондиционер. Эти козлы включили его на минимум, но дул он не в салон, а им в морду, а мне назад долетал лишь спертый, ледяной сквозняк, от которого кровь на щеке быстро заветрилась и превратилась в жесткую корку.

Я сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как к парку подкатывает старая «Тойота» Джесси. Она выскочила из машины прямо в своей дурацкой жилетке с логотипом «Love's», бледная, испуганная. К ней тут же подскочил один из шерифов, выставив вперед ладонь с толстыми пальцами: «Сюда нельзя, мэм, зона преступления». Она что-то кричала, тыкала пальцем в сторону нашего трейлера, потом увидела меня за тонированным стеклом патрульного авто и закрыла рот ладонями.

В этот момент я подумал, что американская мечта, штука с очень гнилым ливером. Нам ведь в России как казалось? Что тут закон, порядок, права человека и адвокат по первому свистку, как в кино с Брюсом Уиллисом. Ага, держи карман шире. Сидишь ты, инженер с красным дипломом, со связанными за спиной руками на пластиковом корыте, ладонь гниет, впереди светит федеральная тюрьма Эль-Пасо за соучастие в мочилове, а твои права интересуют этих потных парней не больше, чем цена на прошлогодний овес в Канзасе. Наших екатеринбургских ментов принято было ругать за жесткость, но те хотя бы говорили на понятном языке. Эти же работали как автоматические прессы на заводе. Положено прессовать, прессуем, а там пусть окружной прокурор разбирается, кого на электрический стул, а кого на депортацию.

***

Дверь хлопнула с характерным металлическим лязгом, от которого у меня внутри снова что-то неприятно екнуло. В допросную вошел детектив Миллер. Был он мужиком лет пятидесяти, из тех тертых провинциальных служак, которых в любой точке земного шара узнаешь со спины. Форменная рубашка со следами въевшегося пота подмышками и солидное, чисто техасское брюхо, лениво нависающее над тисненым ковбойским ремнем. На ремне, к слову, сиротливо покачивался тяжелый «Глок» в обтертой кожаной кобуре и потемневший от времени пятиконечный жетон окружной полиции.

Миллер не стал топать ногами или разыгрывать из себя героя второсортного боевика. Он просто со вздохом опустил свою массивную тушу на стул напротив меня. На железный стол, гулко звякнувший в тишине, детектив швырнул картонную папку с завязками. Поверх нее он небрежно бросил мой синий загранпаспорт. Видать, кто-то из патрульных уже успел перерыть наш «Airstream» вдоль и поперек, выудив документ из ящика прикроватной тумбочки.

Миллер открыл паспорт, полистал его толстыми, поросшими рыжим волосом пальцами, пару секунд тупо поразглядывал мою физиономию на фотографии и со второй попытки, коверкая звуки, выговорил:

— Итак, мистер… Ан-тони А-ле-хин? Рассказывайте, как русский буровик оказался в самом центре техасской резни. И давай без сказок, парень. У меня смена заканчивается через сорок минут, а в холодильнике киснет отличный «Будвайзер».

Я сглотнул вязкую, горькую слюну. В башке после адреналинового шторма потихоньку начинался отлив, и мысли ворочались туго, как шестеренки старого редуктора, в который забыли залить солидол. Врать американскому детективу в такой ситуации — это даже не рулетка, это гарантированный прыжок на нары. Я максимально упрощал фразы, выкидывая к черту все сложные причастия, которыми нас мучили на парах технического английского в институте. Выдавал только голые, сухие факты. Мол, сидел дома, услышал визг Моники, побежал через гравий, выбил пластиковую дверь плечом. Гектор внутри был уже совсем невменяемый, повернулся с тесаком, прыгнул. Дальше, удар в челюсть, порез на руке и мелкая Синди в шкафу.

Миллер слушал меня молча, лениво крутя в пальцах пластиковую ручку с логотипом местного автосервиса. По его заспанному лицу трудно было что-то понять, но по опыту я знал этот тип людей. Ему было откровенно лень раздувать международный скандал и шить мне соучастие. Бумажной волокиты с иностранцем на три вагона, а тут всё шито белыми нитками.

— По твоим словам всё сходится, Рашен, — наконец буркнул Миллер, чиркнув что-то в блокноте. — Эксперт говорит, на сковороде остались куски кожи Гектора и пара его зубов. Старик Уолтер тоже подтвердил, что ты выскочил из трейлера с девчонкой на руках, а этот татуированный ублюдок пер сзади с мясным ножом, пока Уолтер не вкатил ему заряд двенадцатого калибра над ушами для прочистки мозгов. Так что окружной прокурор по поводу Моники убойный отдел закроет, чистая самооборона и защита несовершеннолетней. Но Гектор, чтоб ты понимал, в этот день исполнил полноценную норму смертника.

Детектив потянулся к карману рубашки, достал помятую пачку «Мальборо», но курить не стал, а просто покрутил сигарету в пальцах, нюхая табак.

— Перед тем как прибежать домой восстанавливать семейную честь, этот олень заглянул на дальний конец парка. К Нейту. Тому самому хмырю, который скупал краденые катализаторы у местных мексов и крутил шуры-муры с Моникой, пока Гектор пускал слюни под своим «льдом». До него, видимо, наконец дошло, кто наставил ему рога. Нейта нашли в его собственном пикапе. Гектор сначала проломил ему башку тяжелым разводным ключом, а потом практически отделил голову от туловища тем самым тесаком. Так что у нас тут полноценное двойное мочилово с метамфетаминовым психозом в анамнезе. Гектор сейчас в госпитале Эль-Пасо, привязан к койке ремнями. Врачи собирают его челюсть по винтикам, но до суда он доживет. А вот тебе, Алёхин, радоваться рано.

Он прищурился, и его серые глаза под нависшими бровями стали похожи на два оружейных дула.

— С уголовкой в нашем округе вопрос закрыт. Но как только твои пальчики загнали в федеральную базу данных, компьютер выдал красную карточку. Твоя рабочая виза от Midland Drilling аннулирована еще в мае, парень. Компания банкрот. Её счета арестованы, а ты три месяца торчишь в Техасе на птичьих правах, перебиваясь случайным кэшем. Федеральная иммиграционная система, штука автоматическая, как конвейер на заводе Форда. Я не имею права выпустить тебя через парадную дверь. Извини, Рашен, но за тобой уже едут.

Раскусили меня, в общем, буднично и без голливудского пафоса. Никто не стал крутить пальцем у виска или обвинять в шпионаже. Просто сработал безликий бюрократический алгоритм. Для офиса шерифа я был парнем, который спас ребенка, но для дяди Сэма из Вашингтона, обычным просроченным нелегалом, подлежащим утилизации за пределы государственных границ.

Ждать пришлось недолго. Ближе к вечеру у дверей участка заурчал дизелем тяжелый ведомственный минивэн «Шевроле» с глухой тонировкой и плотными решетками поверх стекол. Два потных парня в камуфляжных штанах и серых рубашках с шевронами ICE зашли в допросную. Окружные наручники с меня сняли, но тут же заменили их на федеральный комплект, этакая тяжелая стальная цепь вокруг пояса, к которой короткими поводками крепились браслеты на запястьях. В такой сбруе ты не то что драться, ты шагу шире чем на тридцать сантиметров сделать не можешь. Ощущаешь себя медведем на ярмарке, которого ведут на цепи к цыганскому фургону.

Меня под локоть вывели через черный ход и запихнули в темное нутро минивэна. Железная дверь захлопнулась с тяжелым, глухим стуком, отрезав меня от Ван-Хорна, от трейлерного парка и от всей моей глупой американской авантюры. Машина тронулась, и мы покатили на запад, в сторону Эль-Пасо, где посреди выжженной пустыни располагался огромный федеральный распределительный центр для таких же неудачников, как я.

До Эль-Пасо мы катили часа два. Всю дорогу я просидел на жестком дерматиновом сиденье, тупо глядя перед собой на массивную спину конвоира. За узким решетчатым оконцем минивэна догорали техасские сумерки, тяжелые, багрово-сизые, похожие на остывающий шлак в литейном ковше. Пустыня за стеклом казалась мертвой, но я-то теперь знал, какая гниль водится в этих аккуратных на первый взгляд жестяных коробочках на колесах, раскиданных вдоль хайвеев.

Федеральный распределительный центр ICE в Эль-Пасо встретил нас глухими бетонными стенами, тремя рядами колючей проволоки типа «егоза» и мощными прожекторами, от которых на плацу было светло как днем. Настоящий человеческий отстойник, работающий круглосуточно и без выходных. Бюрократический конвейер по утилизации живого материала здесь был отлажен до автоматизма. Обыск, пальчики в сканер, выдача казенной робы ядовито-оранжевого цвета и безликого серого полотенца.

Ладонь моя к тому времени распухла так, что стала похожа на боксерскую перчатку, а бинт, намотанный еще в Ван-Хорне, превратился в жесткую, засохшую корку бурого цвета. Руку ломило немилосердно, в подмышке отчетливо дергало лимфоузел, верный признак того, что в рану попала какая-то местная техасская зараза.

Лагерный фельдшер, пожилой филиппинец с абсолютно невозмутимым видом, даже бровью не повел. Он привычным движением срезал грязный бинт, отчего я едва не взвыл, шлепнул на рану добрую порцию какого-то жгучего антисептика и, особо не церемонясь, наложил четыре кривых, толстых шва.

— Жить будешь, Рашен, — сухо буркнул он на ломаном английском, затягивая узел. — Два раза в день придешь на перевязку. Свободен.

Меня определили в так называемый «дорм», огромный бетонный ангар, разделенный сетчатыми перегородками на секции. Вдоль стен в три яруса тянулись железные койки. Пахло здесь как в казарме после марш-броска: кислым потом, хлоркой из душевых и вонючим табаком. Контингент вокруг подобрался специфический. Человек сорок латиносов, взятых пограничниками прямо на Рио-Гранде, пара смурных китайцев, не говорящих ни на каком языке, кроме своего, и несколько помятых бедолаг из Восточной Европы, у которых, как и у меня, визы приказали долго жить.

Первые двое суток я тупо лежал на среднем ярусе, баюкая раненую руку и глядя в серый бетонный потолок. Время здесь потеряло всякую плотность, превратившись в липкую, серую кашу. По часам нас выводили в столовую, где давали безвкусную овсянку и бобы на пластиковых подносах, по часам загоняли обратно. В голове крутилась одна и та же мысль, нудная, как зубная боль: «Ну что, Антоха, доигрался в американскую мечту? Дома Ксюха ждет баксы, Антошка в седьмой класс пошел, а папаша сидит на федеральных нарах посреди пустыни Чиуауа и ждет, когда его пинком под зад отправят за океан». От собственной глупости и гордости мутило сильнее, чем от лагерной баланды.

На третье утро надсадно хриплый динамик над дверью выдал мою исковерканную фамилию. Охранник у двери лениво махнул рукой:

— Алёхин, на выход. К тебе пришли.

Свидания в депортационном центре Эль-Пасо — это отдельная процедура, лишенная даже намека на человечность. Длинный зал, разделенный пополам толстой бронированной перегородкой из исцарапанного пластика. С одной стороны, мы, в оранжевых робах, с другой, визитеры. Разговаривать можно только через тяжелые черные трубки доисторических телефонных аппаратов, намертво прикрученных к стенам.

За пластиком стояла Джесси. Она приехала на своей старой, помятой «Тойоте» через всю эту раскаленную духовку пустыни. На ней не было форменной жилетки заправки «Love's», а была обычная серая футболка, джинсы, бледное, осунувшееся лицо без грамма косметики и огромные, воспаленные от недосыпа глаза. Когда она увидела меня в этом оранжевом балахоне и с забинтованной по локоть рукой, она прижала ладонь к стеклу. Пальцы её мелко подрагивали.

Я сел на металлический табурет и снял тяжелую трубку. Джесси сделала то же самое, прижав пластик к уху.

— Привет, Энтони.

Её голос в трубке шуршал и пробивался сквозь плотный гул соседних кабин, где латиносы эмоционально лопотали на испанском.

— Я пыталась передать тебе нормальную еду и чистые вещи, но эти псы на контроле меня даже слушать не стали. Сказали, не положено.

— Нормально всё, Джесс, не суетись, — сипло ответил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее, по-рабочему. — Тут не курорт, конечно, но швы наложили, антибиотиками кормят. Жить можно. Ты мне лучше скажи, как там Синди? Что с мелкой?

Джесси отвела взгляд в сторону.

— Синди забрали социальные службы штата. Приезжала чиновница из Остина, оформила бумаги. Девочка так ни слова и не сказала с субботы. Адвокат из благотворительной миссии, который занимался делом Гектора, заходил ко мне вчера. Он проверил твои данные по базе. Энтони… он сказал, что тебя депортируют. Без вариантов. Это правда? Ничего нельзя сделать? Какую-нибудь апелляцию?

Я посмотрел на её тонкие пальцы, прижатые к пластику прямо напротив моей раненой ладони, и внутри у меня зашевелился тяжелый, холодный стыд. Джесси ведь смотрела на меня как на героя. Для неё я был тем самым «настоящим мужчиной», который выбил дверь и вытащил ребенка из метамфетаминового ада, пока местные ковбои прятались по своим углам. А этот «герой» прямо сейчас, глядя в её заплаканные глаза, ловил себя на гнусной, чисто шкурной мысли, что американская иммиграционная машина делает за него всю грязную работу. Она технично, жестко и безвозвратно вышвыривает его из Техаса, избавляя от необходимости сочинять трусливую записку и объяснять девчонке, почему уральский буровик Антоха улетает обратно к своей семье.

— Я знаю, — грустно улыбнулась Джесси. — Ты хороший парень, Энтони. Но ты всегда был здесь чужаком. Знаешь, я ведь с самого первого дня видела, как ты смотришь в окно по вечерам, когда кондиционер выл. Ты смотрел не на пустыню и не на кактусы. Ты смотрел сквозь них, словно там, на другом конце земли, в твоей Сибири, у тебя осталась настоящая, целая жизнь, о которой ты просто помалкивал. А я… я была просто временной остановкой, да? Способом не сойти с ума от одиночества в техасской глуши.

Я смолчал. Сказать ей правду сейчас, значило добить. Солгать, стать окончательной мразью. Трубка в моей ладони казалась тяжелой, как чугунная болванка.

— Не вини себя, — тихо добавила она, заметив мое молчание. — Ты спас Синди, и для меня ты всё равно останешься мужчиной. Настоящим.

Она осторожно повесила пластиковую трубку на металлический рычаг, повернулась и пошла к выходу, маленькая, хрупкая девчонка в полинявшей серой футболке, оставляя меня один на один с моим прошлым и разбитым техасским настоящим. Я проводил её взглядом, пока за её спиной не хлопнула тяжелая дверь с матовым стеклом, и еще с минуту тупо слушал короткие, ритмичные гудки в своей трубке. Внутри ворочался склизкий, постыдный комок облегчения о том, что государственная машина всё решила за меня.

Вертухай в камуфляжных штанах бесцеремонно ткнул меня дулом короткого дробовика в лопатку, прерывая мои невеселые думы:

— Двигай, Рашен. Время вышло.

Меня привели обратно в наш «дорм». Наступал вечер. Окна под самым потолком, затянутые густой стальной сеткой, медленно наливались глухой, чернильной темнотой техасской ночи. Я залез на свой средний ярус железных нар, подложил под голову свернутую казенную куртку и уставился в серый бетон. Израненную руку дергало после сидения в узкой кабине свиданий. Швы на ладони натянулись и пекли так, будто туда насыпали крупной соли.

Вокруг лениво переругивались на испанском латиносы, кто-то глухо кашлял в углу, где-то в третьей секции монотонно хлопали засаленные карты. Обычный вечер в преддверии депортационного ада. Ближе к одиннадцати часам надсадно щелкнул рубильник, и основной свет погас. Ангар погрузился в полумрак, разбавляемый лишь мертвенно-синими лампами дежурного освещения, установленными над железными дверями выходов.

Я закрыл глаза, пытаясь уснуть, но сон не шел. Мысли крутились вокруг дома, Оксаны, Антошки и того, как я буду заваливаться в квартиру в Екатеринбурге с пустыми карманами.

Часа в два ночи всё изменилось. Изменилось резко, как по команде. Сначала с глухим, надсадным хрипом отключились огромные промышленные кондиционеры, которые до этого круглыми сутками гнали по ангару прохладный, пусть и спертый воздух. Вентиляторы сделали последний ленивый оборот и затихли. На дорм мгновенно опустилась ватная, тяжелая, абсолютно неестественная тишина. В этой тишине стало слышно, как на улице, за тремя рядами колючей проволоки, разом умолкли пустынные койоты, которые до этого выли на луну каждую ночь напролет. Пустыня словно затаила дыхание, поджав хвост.

И тут сверху раздался звук. Это был сухой, резкий скрежет. Будто кто-то огромный и неповоротливый не спеша пробирался по широкому жестяному коробу главной вентиляционной шахты, проходящей аккурат над нашими головами. Металл короба тихонько прогибался и пощелкивал под весом этого тела. Послышался короткий хруст. Это сорвало тяжелые болты на одной из потолочных решеток в дальнем конце ангара, где спали новоприбывшие нелегалы.

Я осторожно, стараясь не издать ни единого звука, повернул голову. Моей первой реакцией, как человека с высшим техническим образованием, было глухое, раздраженное недоумение. Конструкция вентиляции в тюрьмах класса ICE рассчитывается по жестким федеральным стандартам. Короб из оцинкованной стали толщиной в полтора миллиметра, подвешенный на анкерных болтах, просто не может так прогибаться. Там нечему двигаться с таким весом, если только туда не залез бродячий койот. Но койот не умеет откручивать болты решетки.

«Бред какой-то, — подумал я, всматриваясь в сизый полумрак. — Наверное, гидравлика в системе кондиционирования барахлит или крыса в воздуховод попала».

Но когда из черного квадратного проема вентиляции, плавно вывернувшись всем телом, на бетонный пол опустилось оно, недоумение сменилось чем-то другим. Гораздо более древним и страшным.

Тварь вела себя жутко странно. В ней не было ничего от яростного хищника из фильмов ужасов, который с ревом бросается на жертву. Она двигалась с какой-то механической, противоестественной неторопливостью. Бледно-серая, совершенно лысая кожа плотно обтягивала неестественно длинные, дистрофичные ребра и позвоночник, торчащий острыми буграми. Длинные пальцы заканчивались черными, тупыми когтями, которые с противным, сухим цоканьем ступали по лагерному линолеуму.

Опустившись на четыре конечности, существо не пошло вперед. Оно замерло посреди прохода и на секунду приняло абсолютно дикую позу, вывернув передние лапы локтями вверх, почти коснувшись ими собственной лысой спины, а голову опустило так низко, что плоская морда скользила по полу. Из её полуоткрытой пасти, усаженной мелкими, частыми зубами-иглами, вывалился длинный, серый язык. Тварь принялась методично, круговыми движениями лизать бетонный пол, оставляя на нем полосы склизкой, фосфоресцирующей слюны. При этом она издавала жуткий звук. Не рык, а тихое, ритмичное пощёлкивание, похожее на то, как остывает перегретый двигатель грузовика. Полминуты она просто лизала пол в мертвой тишине ангара, и это зрелище ломало психику напрочь.

Вот тут меня проняло. Настоящий, утробный, животный ужас, из тех, что напрочь отключают цивилизованный разум и превращают человека в дрожащий кусок мяса. Мой мозг, до последнего цеплявшийся за законы физики и биологии, сдался. Я понял, что нахожусь лицом к лицу с чем-то, чему вообще нет места в обитаемом мире. В полумраке секции воцарился такой страх, который можно было буквально потрогать руками. Хуан на соседней койке вытянулся в струну. Его зубы стучали от мелкой, судорожной дрожи, а из глаз катились слезы. Сорок мужиков, среди которых хватало и татуированных головорезов из картелей, лежали неподвижно, прикинувшись ветошью, зажав рты руками, чтобы не издать ни звука. Все понимали, что если издать хоть шорох, то ты следующий.

Ползун внезапно прекратил свое занятие. Его вывернутая шея резко, с сухим хрустом повернулась на сто восемьдесят градусов. Черные, лишенные зрачков впадины глаз уставились на третью секцию. За долю секунды, бесшумно, будто скользнувшая тень, существо преодолело разделявшее их расстояние.

Там, на нижнем ярусе, спал парень по имени Карлос, молодой, дерзкий пацан из Сальвадора. Видать, со страху он дернулся, и его железная койка негромко скрипнула.

Карлос даже закричать не успел. Длинная, костлявая лапа с тихим шлепком легла ему прямо на лицо, наглухо заглушая любой звук. А дальше начался самый кошмар. Существо начало его… готовить.

Сверху, в этой гробовой тишине, раздался жуткий, методичный, сухой хруст. Тварь с какой-то будничной, деловитой неторопливостью принялась ломать Карлосу кости, сустав за суставом. Сперва с влажным треском вывернулись плечи, затем захрустели ребра. Существо сжимало грудную клетку парня своими длинными лапами, превращая её в плоский блин. Карлос только судорожно дергал ногами в грязных казенных носках и глухо, утробно мычал под кожаной ладонью монстра. Тварь ломала его кости так, чтобы упаковать человеческое тело в тугой, компактный узел, способный протиснуться в узкую жестяную трубу воздуховода. Это было похоже на то, как хозяйка скручивает старое одеяло перед тем, как затолкнуть его в шкаф.

Когда с анатомией было покончено, существо подхватило этот обмякший, окровавленный сверток из плоти и костей, перекинуло через плечо и с невероятной, легкой грацией взвилось вверх, цепляясь когтями за сетчатые перегородки. Через секунду серая жопа твари скрылась в темном проеме вентиляционного короба. Сверху донесся удаляющийся сухой скрежет, а потом на пол с мягким стуком потекло. Тяжелые, редкие капли густой, черной крови начали мерно отстукивать по полу.

Мы так и пролежали в этой ледяной, ватной коме еще часа три, пока за окнами не начали сереть первые предрассветные сумерки и в коридоре не послышался тяжелый шаг утренней смены вертухаев.

Когда врубили основное освещение, ангар огласился хриплым, массовым выдохом. Люди сползали с нар, крестились, кого-то выворачивало прямо на бетон. Охрана зашла внутрь чинно, с журналами в руках. Увидев пустую койку Карлоса и лужу крови, которая уже успела свернуться неаккуратным бурым блином, старший смены, толстый негр-американец, даже не удивился. Он лишь сплюнул сквозь зубы, достал рацию и лениво произнес:

— У нас тут побег через вентиляцию в третьем секторе. Пришлите команду с хлоркой и швабрами.

Я сидел на краю своих нар, чувствуя, как у меня дрожат колени. Старый Хуан сполз со своей койки, подошел ко мне, протянул помятую сигарету без фильтра. Руки у него тоже тряслись. Мы отошли к углу, к душевым, где копы нас не слышали.

— Что это за дрянь была, Хуан? — сипло спросил я, затягиваясь горьким табаком.

Хуан оглянулся на охранников, которые лениво стояли у вентиляции, и тихо покачал головой:

— Это Ползун, Рашен. Пустынный хлыщ. Местная жуть. О ней еще индейцы навахо в своих легендах рассказывали, когда этих стен тут и в помине не было. Думаешь, копы не пытались её поймать? Три года назад сюда целый отряд спецназа BORTAC присылали с тепловизорами и автоматами. Они перерыли все дренажные каналы под Эль-Пасо, перекопали старые шахты в пустыне, и ни хера. Пусто. Эта тварь словно растворяется в самом воздухе пустыни, стоит ей вылезти из вентиляции. Она приходит, когда хочет. И уходит, когда хочет.

Хуан затянулся так, что огонек сигареты едва не обжег его желтые пальцы:

— Охрана ничего не может сделать. Вообще ничего. Поэтому они просто закрывают глаза. Молись, чтобы твои бумаги на депортацию подписали сегодня. Если останешься здесь еще на одну ночь, следующим можешь оказаться ты.

Молитвы старого Хуана или, что вернее, спешка лагерного начальства, сотворили чудо. Оставлять в дорме свидетелей того, как тварь пакует людей в вентиляцию, начальству явно не хотелось. Бумажная волокита, штука везде одинаково нудная, а тут готовый глухарь, который проще всего списать на дерзкий побег.

Уже в полдень меня выдернули с нар. Никаких судов, никаких дебатов с адвокатами. Назначенная государством защитница просто ткнула мне под нос бланк о добровольном выдворении. Я размашисто расписался здоровой рукой, и маховик бюрократии крутанулся на максимальных оборотах. Меня запихнули в тот же зарешеченный минивэн, довезли до международного аэропорта Далласа под конвоем двух молчаливых парней из ICE и передали из рук в руки стюардессам турецких авиалиний.

Свой синий паспорт с двуглавым орлом я получил обратно только у самого трапа, когда за спиной уже закрывался тяжелый затвор американского пограничного шлюза. На тридцать второй странице сияла свежая, ядовито-красная печать: депортация, нарушение визового режима, запрет на въезд. Я посмотрел на неё, аккуратно закрыл книжку и сунул в карман. Всё, отвоевался. Покорил, блин, Дикий Запад.

Вся моя техасская эпопея, с раскаленным щебнем, жестяными гробами «Шейди Оукс», тихим плачем Джесси и серым склизким боком Ползуна, осталась где-то там, внизу, превратившись в едва различимые точки под крылом набирающего высоту «Боинга».

И вот я снова дома. На дворе сентябрь. За окном нашей екатеринбургской квартиры на ЖБИ зарядил мелкий, серый, истинно уральский дождичек. Он мочит серые панельные девятиэтажки, разбитый асфальт во дворе и старый «Логан» соседа, который тот никак не может завести с утра. Уютно, по-домашнему журчит электрический чайник. Из кухни доносится умопомрачительный запах. Оксана печет свой фирменный пирог с рыбой. Самая что ни на есть мирная, понятная и осязаемая жизнь. Будто и не было никакой техасской духовки.

Я сижу у окна, лениво помешивая ложкой остывающий чай, и разглядываю свою левую ладонь. Шрам остался знатный. Красная, кривая, неаккуратная полоса аккурат через всю линию жизни, привет от кухонного тесака Гектора и лагерного фельдшера-филиппинца, который шил меня как старый брезент.

Оксана, конечно, уверена, что это старая буровая травма, память о суровых буднях, где трос лопнул. Я её не разубеждаю. Зачем ломать супруге психику рассказами про изнанку американского рая? Меньше знает, крепче спит, эта золотая истина семейной логистики меня еще ни разу не подводила. Покаялся я ей тогда, по прилете в Кольцово, только в одном:

— Прости, Ксюх. Прогорел мой бизнес-план. Контора обанкротилась, подработки копейки, так что приехал к тебе с пустыми карманами, как последний лох.

Она тогда помолчала секунд десять, посмотрела на мою забинтованную руку, вздохнула тяжело, прижала мою голову к своей груди и выдала:

— Да и хрен с ними, с баксами этими, Антош. Заработал, не заработал, главное, сам живой вернулся. Бросай ты свою заграницу. На северах работы полно, наши мужики везде нужны, без куска хлеба не останемся.

И ведь права была, как всегда. Бабки, дело наживное. На наш век сибирской нефти и уральского железа точно хватит. В октябре снова на вахту собираюсь, мужики из Сургута позвали дизелистом на хорошую ставку. Всё официально, по трудовой, без всяких «серых зон» и наличных в конверте от полуслепых реднеков.

Я делаю глоток чая и смотрю, как капли дождя стекают по стеклу. Та техасская кровь и та безумная ночь в Эль-Пасо содрали с меня последние иллюзии. Розовые очки отсутствуют как класс, разбились в мелкую крошку о бетонный пол распределителя ICE.

Раньше-то я думал, что мир устроен сложно, красиво, по телевизионному глянцу. А оказалось, люди везде одинаково дерьмовы, и декорации мало что меняют. Стоит только убрать тонкий слой цивилизации, отключить закон на полчаса или принять химической дури, и наружу вылезает всё то же первобытное, слепое скотство. Будь ты хоть в Тюмени, хоть под Эль-Пасо. Измена, ревность, кухонный тесак и маленькая девчонка, запертая в шкафу с оторванной ногой пластмассовой принцессы. Разница только в климате, языке да в том, под что тебя режут, под отечественную водку или под американское кантри.

Да и природа тамошняя, техасская, оказалась ничуть не лучше человека. Такая же безжалостная, безликая и слепая дрянь, которая лезет из вентиляционных шахт, ломает кости живому парню ради того, чтобы утащить его в узкую жестяную трубу, а сытые копы просто отворачиваются, потому что ничего не могут с этим поделать. Государство, законы, конституция — всё это пасует перед древним голодным ужасом пустыни, который выходил на охоту еще тогда, когда по этим землям бегали индейцы навахо.

— Антош, иди чай пить, пирог подоспел! — кричит из кухни Оксана.

— Иду, Ксюш, — отзываюсь я, поднимаясь со стула.

Я закрываю шторы, отрезая себя от серого уральского пейзажа. Главное, я живой. И я дома. А шрам… шрам заживет. Нам, мужикам с Урала, не привыкать.