Первые христианские мученики Литвы Часть 1

Антоний, Иоанн и Евстафий Литовские

Громко трубит охотничий рог, быстро скачут княжеские кони. Летят в лицо первые осенние снежинки. Это возвращается с охоты литовский князь Ольгерд. Суров и свиреп литовский князь - постоянные войны  с соседями и охоты - в этом его жизнь. Высокого роста, могучий, широкоплечий, седина почти не видна в желтовато-русых, коротко остриженных волосах. Взгляд серых глаз жесток и непреклонен. Суровое лицо избороздили морщины,тонкие губы плотно сжаты, чёрный плащ развевается. Голова гордо поднята - половина соседей давно уже платят дань Ольгерду, страшась его неумолимых набегов. Хорошо быть другом Ольгерда, страшно - врагом! Двое юных придворных лет 20-23х скачут по обе стороны князя. "Эй, Кумец, труби веселей, мы уже у замка. Ты лихо охотился! Побольше бы мне таких слуг" - громко кричит ему   Ольгерд. Кумец. Голубоглазый жизнерадостный Кумец с румяным округлым лицом и льяными прядями, выбивающимися из-под шапки, трубит в рожок. Его  младший брат,  статный, русоволосый с ясным, светлым взором Нежило смеётся: князь любит их больше остальных слуг. Однако привязанности человеческие недолговечны, тем более у вспыльчивого, крутого Ольгерда! Но юноша не смущается этим, ведь он раб не князя, он раб Великого Царя. Однако это надо скрывать.
Вот показались укрепления Вильны и  угрюмый замок Ольгерда. Опустили мост, через глубокий ров, наполненный водой. Въехали в ворота замка, спешились. Нежило и Кумец распахнули пред князем двери в обеденный зал. Низкий закопчённый потолок, такие же стены, увешанные оленьими рогами, огромный очаг, в котором на вертеле готовятся жарить убитого вепря. Даже свирепый Ольгерд улыбается, предчувствуя славную попойку в кругу своих воинов. Вино в тяжёлых серебряных кубках, мясо вепря, обжорство и хохот - чем не жизнь! Высокое дубовое кресло князя во главе стола. По обоим сторонам от своего господина стоят Кумец и Нежило в синих куртках с красными отворотами, ловя все его приказания, быстро поднося полные кубки вина, отрезая куски жареного мяса, которое Ольгерд жадно рвёт зубами, так что жир течёт по лицу и по зелёному камзолу.
“Слава Перуну, слава Зничу! – хрипло кричит Ольгерд, поднимая серебряный кубок. Старый Ингварь с  лицом , покрытым боевыми шрамами, в восторге подхватывает: “Слава Зничу! Это он послал нам сегодня удачу на охоте”.  Захмелевшие воины за столом одобрительно переговариваются: “А говорят, наш князь и впрямь принял русскую веру, женившись на дочери витебского князя Ярослава! – Да что ты! Князь наш хитёр! Ради Витебска  и окрестится, чтобы породниться с русскими, ну а потом он вернулся к нашей литовской отеческой вере!” Краем уха Ольгерд ловит  толки и довольно усмехается: народ любит его.
 После длительного застолья лица грубых воинов краснеют, щёки лоснятся, глаза становятся мутными. В захмелевшей голове Ольгерда проносится мысль - "Славная дружина! но никому я всё же не доверяю. Всяк норовит предать. Каждый день жди подвоха и заговора! Вот только Кумец и Нежило..." Тут князь свалился, опрокинув головой недопитый кубок.  Половина гостей уже лежала под столом в таком же состоянии. На столе и на полу валялись кости. За них дрались и жадно грызли их гончие.
И только Нежило и Кумец были трезвы. Они заботливо подхватили опьяневшего Ольгерда с двух сторон под руки  и потащили в спальню. Уложив князя, братья почувствовали хотя бы относительную свободу. “Пойдём, Кумец”, - тихо промолвил Нежило. Братья почти бегом спустились по длинной лестнице. Вот они выбрались за ворота замка. Наступал уже рассвет. Выглянул первый луч солнца и… “Слышишь, Нежило? Радостно воскликнул Кумец. Это колокол!” Братья поспешили к церкви Святой Троицы. Вот она, белокаменная, с золотыми православными крестами! Благоговейно перекрестившись и поклонившись три раза, братья вошли в храм. Какая красота здесь! Сияет икона Троицы византийского письма, пение церковное словно ангельские напевы возносит душу к Богу. Диакон кадит, и по храму золотистыми клубами в косых лучах утреннего солнца  возносится благоуханный фимиам, жертва Господу. Кротки и чисты лица молящихся. С любовью смотрят на них с древних икон Спаситель и Матерь Божия. Молодой  длинноволосый дьячок ставит свечи святителю Николаю. Мир сходит на душу братьев. Они усердно молятся и о себе, и о родне, и о княгине Марии и о своём господине князе Ольгерде…
Но вот и кончилась служба. Степенно вышел из алтаря седовласый священник Нестор, духовник княгини Марии. Братья радостно поспешили под благословение к своему духовному отцу. “Благослови вас Христос, чада мои любимые, Антоний и Иоанн”, - сказал батюшка, окинув их лучистом взором кротких голубых глаз. “Как вас Бог милует?”
Твоими молитвами, отче! Князь любит нас, грех жаловаться. Если и отругает, то нам и по делом, ленивым рабам и неключимым. Но тяжко видеть, что погибает Ольгерд и с ним литовский народ во тьме язычества! Да и страшно бывает: дрожишь иногда, не прознает ли князь о том, что мы крестились.  Боимся его ярости. Молись  за нас, честный отче, – отвечал старший из братьев, Иоанн-Кумец.
Господь сказал : “В терпении вашем стяжите души ваши”. Господь да укрепит вас. Жаль мне вас, чада мои. Молюсь за вас, а помочь не могу ничем. Да и княгиня Мария не может. Плоха она, при смерти. Что-то ждёт нас после её кончины? Но с нами Бог! Не нынешних мучений в земной жизни надо бояться, а Суда Божия. Господь же никогда не оставит верных.

Немощны мы, отче. Не надеемся на свои силы, но только на одного Бога. Хватит ли у меня сил устоять, если князь прознает, что мы с братом христиане? Не знаю! Господь да помилует нас твоими молитвами, - сказал Антоний-Нежило.
Не бойся, малое стадо. Гнали Господа, и его учеников будут гнать. Но придёт время, и утвердиться святая православная вера в Литве! Идите с миром. Ольгерду служите усердно, он поставлен Богом управлять Литвой, во  всём покоряйтесь, кроме перемены веры. В вере стойте твердо, чтобы ни случилось. Ольгерд – смертный человек, сегодня жив, завтра – умер. Чаще вспоминайте, что есть у вас Один Отец Небесный и Господь. Спаси вас Бог.
Братья поклонились: Спаси Бог, отче.

**
В замке Ольгерда скорбь: умерла жена князя, Мария Ярославна. Плачут сыновья княгини, вспоминая добрую, благочестивую матушку, молясь теми молитвами, которым она научила их. Ольгерд не препятствовал княгине окрестить всех детей и воспитывать их в вере. Плачут русские служанки, православные, по своей милосердной, боголюбивой госпоже. Рыдают даже слуги-язычник – всегда добра была к ним госпожа, заступалась пред князем, миловала всех. Горюет отец Нестор и всё малое православное стадо: княгиня смягчала сердце свирепого Ольгерда.
Стоя на крепостной стене, задумался, повесил голову Антоний. Светлые волосы и синий плащ его развевает ветер. На щеке застыла слеза. Нет больше с ними доброй княгини! Царствие её Небесное!
В зале Иоанн убирает стол после поминок. Ольгерд мрачен, скорбит, потеряв жену. Но если сыновья его были на отпевании в православном храме, то он, устроив богатую языческую тризну, с горя упился вина. Да, любил он княгиню, кроткой она была. Но уж больно верила своему отцу духовному, Нестору. Христианство распространялось, поклонение Зничу рушилось. Могучие воины обижены были на князя! Теперь этому конец.  Ольгерд предполагает, что и в его свите есть те, кто кланяются Распятому Христу, а не Зничу, божеству огня. Но он, князь, заставит их от Христа отречься и служить своим, древним богам. Ольгерд –  господин своих слуг, а они – рабы. Захочет – казнит, захочет – помилует… Хмель прервал грозные думы Ольгерда. Князь свалился под стол и захрапел.
**
В 1346 году от Рождества Христова скончалась княгиня Мария. И настали для православных в Литве тяжёлые времена, ещё больше боялись они обнаружить свою веру.  Внимательно следил подозрительный Ольгерд за каждым словом и поступком своих приближённых, ни одна мелочь не могла укрыться от его взгляда. Казалось бы, какое дело господину до того, съел или не съел его придворный подрумяненный над очагом кусок мяса? Но дело не еде, а в том, что в среду и пятницу христиане соблюдают пост и не едят мясного.
И вот как раз в среду устроил Ольгерд ещё один пир. Вновь вино лилось рекой, вновь все льстили князю и восхваляли божество огня. Ольгерд был доволен. Но вдруг… Его глаза загорелись гневом: «Нежило! – грубо рявкнул он, - Вы с братом уже битый час сидите молча, бледные, не едите и не пьёте. Думаете, я не замечаю, ослеп? Брезгуете угощением своего господина?»
- Благодарим, князь за твой обед. Но есть мясо и пить мы не будем – в среду Спаситель был предан, в пятницу распят – в эти дни христиане постятся, а мы с братом христиане, - кротко и тихо сказал Антоний.
- Вы – христиане! – прорычал Ольгерд и глаза его налились кровью, - Измена! И где? В моём замке! Даже здесь уже не почитают отеческих богов. Клянусь, если вы оба не отречётесь от Христа и в доказательство съедите вот эти куски мяса, я брошу вас в темницу.
- Этого не будет, князь, - поддержал брата Иоанн. Мы не отречёмся и нарушать поста не станем.
- Эй, слуги! Взять их! По сто палок каждому и – в каменный мешок. Там у них будет время подумать. Но к этим ста ударам я потом прибавлю новые мучения: может, ещё 500 палок, а может, пытки – ещё не знаю…

Избитых Иоанна и Антония слуги бросили в тёмный и сырой подвал замка, куда свет проникал через маленькое оконце у самой земли. Тяжёлые железные двери с грохотом захлопнулись. Иоанн похолодел: сколько продлится заточение: месяц, год или… А главное, какие муки ждут их впереди?
Дни сменялись днями, так что братья уже сбились со счёта. С потолка падали холодные капли. Раз в день открывалось оконце в двери и слуги давали им немного хлеба и воды. Братья истомились и похудели. Особенно Иоанн. Он всё время воображал ожидающие их пытки: вот откроются двери, слуги выведут их, станут истязать… Нет, ему не выдержать!
И он сдался… Князю сообщили, что Иоанн желает отречься от Христа. На радостях князь выпустил на волю обоих братьев, не сомневаясь, что Антоний тоже отречётся. Но Антоний не отрёкся. Тяжелее всего пришлось как раз изменившему христианской вере Иоанну: никто не хотел дружить с ним, ни христиане, ни язычники. Христиане сторонились Иоанна как отступника, а язычники, воины, ценившие отвагу, презирали его: «Изменил Своему Христу! Так  кому угодно изменит от страха!» Но печальнее всего для Иоанна было то, что родной брат его, друг его детства, человек вместе с которым он принял Крещение, даже не разговаривал с ним. Ольгерд приблизил братьев к себе, они ходили снова в одежде придворных, но… Ничто не радовало Иоанна, совесть его мучила, сильнее любой пытки.

Любил пировать Ольгерд. В одну из пятниц он снова закатал обед, где все объедались и обпивались. И опять увидел, что Антоний, храня пост, не ест мяса. «Нежило – в темницу! И завтра же – 200 палок!» - вскричал князь.

После того, как Антония обрекли на темницу и истязания, Иоанн не знал покоя. Мысль о том, что он предал Христа, оставил брата терзала его. Он пришёл в храм, упал на колени перед иконой Спасителя и залился слезами, молясь и прося прощения. Из алтаря вышел отец Нестор. Иоанн подошёл к нему и стал упрашивать, чтобы священник примирил его с братом.
Христиане заплатили одному из слуг князя, и тот передал Антонию письмо с просьбой о примирении. Антоний на обратной стороне наскоро нацарапал ответ: «Когда он открыто исповедует Христа, всё у нас будет общее».
И тогда Иоанн решился. Во время купания, прислуживая князю в бане, он в беседе с ним назвал себя христианином. Ни один человек не слышал их разговора, и Ольгерд отнесся к словам Иоанна равнодушно: «Хочешь быть христианином? Дело твоё. Только чтоб никто не знал, живи как все, исполняя наши обычаи». Вскоре после этого Иоанн уже в присутствии придворных исповедал Христа. Юношу избили в тот же день. Еле живого бросили его в темницу к брату. Но какова же была радость обоих! Счастливы они были и тем, что через того же слугу, передававшего письма, отец Нестор передал им в небольшом сосуде Святые Дары, и они смогли причаститься. Раны у обоих начали заживать. К окошку темницы подходили люди, жалевшие братьев и дивившиеся их крепкой вере: «Как вы там? Ни за что страдаете, неповинные? », - спрашивали узников. «Нет. Мы повинны во многих грехах, но надеемся на милость Божию. А от веры христианской не отречёмся, нет нам жизни без Христа!» - отвечали страдальцы. Людей отгоняли от окошка темницы. Но с каждым днём их приходило всё больше, и они внимательно слушали братьев.

Тем временем жрецы обеспокоились. Когда князь по обыкновению пировал с дружиной, в горницу, медленно и тяжело ступая, вошёл, опираясь на золочёный посох, высокий, очень толстый человек в мохнатой шапке, из-под которой злобно и упрямо сверкали серо-зелёные глаза. «Нуришелг, сам верховный жрец Знича пожаловал к нам! Рад тебя видеть.