Этюд Аэлита. Опоздание на грани фола

(из цикла «ироническая проза»)

Аэлита влетела в кабинет профессора, всё ещё в пальто, с одной серьгой в ухе и второй — зажатой в кулаке. За ней, чуть спокойнее, вошла Лесли, поглядывая на часы с видом человека, который уже смирился с чужим хаосом.
— Я чуть не потеряла работу, — объявила Аэлита, падая в кресло прямо в пальто. Серьга упала на стол. Рядом с карандашом. Тот вздрогнул, но устоял.
Профессор отложил книгу.
— Что случилось?
— Главный редактор назначил летучку на девять утра, — начала Лесли, садясь напротив и явно наслаждаясь моментом. — Аэлита должна была представить материал о новой коллекции. Она пришла в девять пятнадцать.
— Пятнадцать минут — это не опоздание, — возмутилась Аэлита. — Это статистическая погрешность рабочего дня.
— Для нашего редактора пятнадцать минут — это увольнение, оформленное в рассрочку, — заметила Лесли. — Он засекает время по швейцарским часам. Специально купил, чтобы засекать опоздания.
Профессор поднял бровь.
— Что произошло утром?
Аэлита начала загибать пальцы.
— Будильник прозвенел. Я его выключила — во сне, автоматически, рукой профессионала. Проснулась в восемь тридцать пять. У меня было двадцать пять минут, чтобы стать человеком, способным появиться на летучке.
— Она стала человеком за одиннадцать, — вставила Лесли. — Остальные четырнадцать ушли на поиски второй туфли.
— Туфля спряталась! Она была под котом!
— Кот на ней спал. Ты сама её туда положила вчера.
Аэлита отмахнулась.
— Дальше было хуже. Я вызвала такси. Водитель сказал: «Пять минут». Приехал через пятнадцать. Я стояла у подъезда и репетировала презентацию вслух. Соседка вызвала консьержа, решив, что у меня нервный срыв.
— Это было близко к истине, — заметила Лесли.
— Я не срывалась. Я готовилась. У актёров это называется настрой.
Профессор аккуратно подвинул к себе серьгу, покрутил в пальцах, вернул на стол.
— Вы успели на летучку?
— Успела! — Аэлита выпрямилась с гордостью. — Влетела в переговорную ровно в девять пятнадцать. Редактор посмотрел на часы, потом на меня, и сказал: «Аэлита, начинайте. Пока я думаю, увольнять вас или восхищаться вашей скоростью».
— Он выбрал восхищение, — уточнила Лесли, — только потому, что материал оказался хорошим. Иначе бы обе опции слились в одну.
— Материал был отличным, — с достоинством сказала Аэлита. — Я говорила о коллекции так, будто сама её создала. Никто не заметил, что я всё ещё была в одной серьге.
— Заметили, — вздохнула Лесли. — Просто из вежливости никто не сказал.
Профессор сложил пальцы домиком. Карандаш замер рядом с серьгой, будто оба ждали приговора.
— Аэлита, вы каждый раз превращаете обычное утро в спецоперацию. Проблема не в такси и не в туфле. Проблема в том, что вы откладываете сборы до последней минуты, а потом компенсируете это адреналином и артистизмом.
— Адреналин помогает мне соображать быстрее.
— Адреналин помогает вам выживать в ситуациях, которые вы сами создали. Это разные вещи. Соберите сумку с вечера — и адреналин вам не понадобится.
Аэлита задумалась, взяла со стола серьгу, покрутила её.
— Но тогда утро станет скучным.
— Скучное утро — это утро, после которого вас не увольняют, — заметила Лесли.
— Веский аргумент.
Профессор кивнул на дверь.
— У вас всё ещё одна серьга.
Аэлита вставила её в ухо, встала, поправила пальто.
— Спасибо, профессор. Сегодня вечером я соберу сумку заранее. И положу туфли туда, где кот их не найдёт.
— Кот найдёт, — сказала Лесли, тоже поднимаясь. — Кот — специалист по саботажу.
Они направились к выходу. Из коридора донеслось: «А если завести два будильника? Один на восемь, другой — для кота?»
Профессор посмотрел на карандаш, снова невредимый, и записал в блокноте: «купить два будильника. Один — для Аэлиты, другой, кажется, действительно для кота».

Конец эпизода.