В западне

                ВЛАДИМИР ВЛАДЫКИН

                В ЗАПАДНЕ
                Документальный очерк               

       В деревне, Елена Маленкина, была на хорошем счету. Ещё учась в школе, со всеми поддерживала доброжелательные и дружеские отношения. И соседям, и просто односельчанам бывало, приходилось  ей отвечать по любому вопросу.
       –– Лена, ты у нас на усю деревню самая грамотная, умная! Ишь как, нечто всё ещё учишься?
       –– Учусь в средней школе, –– отвечала она.
       –– Вот какая ж ты молодец! –– бывало её нахваливали пожилые женщины.
       –– Ты хоть одна учись, –– вторили другие. ––  Мы безграмотные, тёмные. А ты нам все новости обсказывай, особливо, что в мире деется. И мы, гляди, посветлеем.
       –– А что там, не слыхать ли? Не война ли к нам продвигается? –– спрашивали другие, видимо, что-то слышали  о том, как Германия опять вооружалась и как в четырнадцатом году, могла развязать с нами войну. –– А что, вядь  в деревне  не один десяток, а все четыре забрала с собой с вражьим оскалом. Вот и её отец, Ефим Павлович, четыре года воевал. Был тяжело контужен.
        И знали не только от самого её отца, что отвоевал он благополучно. И ни абы как воевал, а сам Георгиевский кавалер! И на то указывали бабы на колхозном наряде, как однажды его жёнка, Мария Корнильевна, вынесла на улицу фотокарточку, на оной было три военных. И один её муженёк в военной форме Ефимка перепоясанный ремнями. А на боку именной клинок в чехле. И на груди Георгиевский крест. И те с ним двое тоже при именных клинках и крестах, что приравнивалось к боевому почётному кавалеру. А некоторые жёнки не поверили и заспорили о том, что, дескать, с роду у них в деревне таковские не приходили с ратных полей. Везучий Ефимка оказался, слегка лишь перенёс контузию, имел небольшой шрам от касательного  осколка. Их артиллерию накрыло вражеской бомбёжкой и учинили на наши ряды газовую атаку…  А тех односельчан затейниц споров даже примиряла:
       –– И тако же матка и карточку показала? –– заинтересовалась одна ещё не совсем в летах. 
       –– Значимо, выходит, твой тятька герой? –– спросила вторая.
       –– Это правда, наша мамаша не будет выдумывать. Это только в детстве сказки нам свои она наговаривала…
       –– Вот и мы спознали, что коли не было героев, так таперясь имеется…
       –– А что там опять немчура поднимается на Русь святую?
       –– Спасибо вам за добрые слова, тёти, Не беспокойтесь, мои дорогие, войны не будет, –– успокаивала она людей. –– В школе нам так же поясняют.
        Когда арестовали отца по лживому доносу, к ней и тогда относились с уважением.
       –– Ой, Лена, что жа таке происходит: тваво батьку за правду потащили? –– сочувствовали женщины сердобольные.
        –– А что же вы хотите, вы вот, добрые, а злые люди ещё встречаются, –– отвечала Елена, сдерживая душевную боль.
        Хотя наступало время непростое. У Дорошевских непонятно за что арестовали Николая, что и повлияло на жизнь деревни.
        –– Видно, где, не то словцо начальству брякнул. Вот и того..., в каталажку, –- говорили сообразительные и щёпотью губы зажимали.
        Жители опасались и гадали: кого заберут следующего? Брат его, Михаил, почему-то не стал в деревне появляться. Тогда он на Сещенском аэродроме проходил курсы обучения лётному делу. Михаила видели, как бывало, он с Леной под ручку браво вышагивал по дороге в деревенский клуб, приспособленный в бывшем доме приказчика. А сначала, ещё до революции, со слов отца, она знала, что в нём было земское училище, а с приходом советской власти там обосновался комбед с читальным залом. А по праздникам в клубе проводились торжественные и перевыборные собрания, устраивались сеансы просмотров кинокартин и вечера веселья молодёжи... И как тогда рядом с ним было тепло и весело...
         Теперь же, по отсутствию Михаила, она тихо переживала, к клубу теряла интерес, никому в этом не признаваясь, как он был дорог ей... Однако её тихие воздыхания продолжались до того дня, когда узнала от своей матери, что его отец,  Афанасий Антонович, был как раз тем зачинщиком, из-за доноса которого её тятька, Ефим Павлович, и пострадал. И как не жалко было раздружить с ним, ей пришлось подчиниться голосу рассудка, выплакав немало слёз. За такой принципиальный шаг её никто не осудил, если не считать злых и завистливых зубоскалок.   
         С детских лет девушка отличалась честностью, как и её мать, Мария Корнильевна, которой порой приятно было побаловать культурным обхождением своих детей и мужа, хотя от природы была терпелива и рассудительна. Да и в бытность службы у помещика, она любовалась, как генерал вежливо беседовал со своей княгиней, что казалось, он никогда её не обижал, не отчитывал. Всё у них ладилось, и дело со льном процветало, и крестьяне с ним дружно ладили, и его почитали, как отца родного. А ей самой с годами супружества, чего стоило терпеть только одни похождения мужа Ефима. Бывало, она посылала младшую дочь Веру за отцом, подсказывая в какой избе он прохлаждался.
        –– Иди-ка ты, Верочка, на край улицы, загони отца домой, тебя он токмо и слушается, –– подучала мать.
        –– Ага, я счас и побегу! –– отвечала, и с радостью бежала почти через всю деревню. А после, в другие дни, как долго его не было дома, она уже сама, без подсказок матери, словно из беды, вызволяла тятьку, полагая, что он сам от неё этого желал. А для неё это превратилось, как в любимую игру.
Отец, слегка навеселе, гордо вышагивая по улице, держал на руках любимую дочурку Верочку, так и входил в калитку двора. Хотя в будни вкушать себе хмеля не позволял. И только, окаянный, у своей зазнобушки из-за этого засиживался. 
        Мария Корнильевна, с мужем Ефимом Павловичем после венчания в мае 1905 рожали детей каждый год. Первенцем родилась Леночка, вторым ребёнком погодком появился сын Ванечка. После первых детей, рожала ещё дважды. Но роды получались преждевременными и дети не выживали. Мало того, что Мария была надломлена двумя неудачными родами, случилось так, что в 1910 году сынок Ваня и доченька Лена не выжили из-за хвори живота и болезни горла.
         И так совпало, в тот непростой год Ефим Маленкин был призван в армию. Служил при артиллерии бомбардиром в городе Луга.
         После его ухода, всё большое хозяйство легко на свёкра Павла Стефановича. А дед Стефан уже был не в той силе, чтобы управляться сохой или плугом. Приходилось нанимать работников то ли из деревенских, то ли из пришлых. Старший Иван продолжал управлять усадьбой помещика Савришовича. От службы он был по милости генерала освобождён. После потери маленьких детей, к которым Мария Веленкина душевно привязалась, она писала в армию мужу, просила у него прощения за смерть такой славненькой дочери Леночки и милого сыночка Венечки и душевно так была надломлена, что просила Ефима приехать. Но письмо до мужа не дошло. За короткий срок непросто было пережить потерю двоих живых детей и двух не рождённых…
         Мужа по семейной тяготе не отпустили на побывку домой. Горевать долго было некогда. Жизнь продолжалась, пока Ефим был на службе, Мария не была счастлива, а когда после дослуживал, у Марии родился сын, названный церковью Петром. Каждый день справляла молитвы за здравие мужа и сыночка Петю.
         А тут ещё одно горе свалилось и ни на одну её. К 1914 году международная обстановка резко обострилась. В августе того грозного года неожиданно грянула первая мировая война с Германией.
         В родной деревне положение складывалось не лучше. А тут как раз подошла мобилизация призывного возраста и молодых мужчин на войну.
         После того, как Ефим по выслуге лет в начале 2012  года был отправлен в запас, а в сентябре родился сын  Петя.  И только около двух лет жил с семьёй, ибо в августе 1914 года снова был мобилизован, теперь уже на фронт с германцем. От Мужа получала сначала редкие письма, а потом и те не приходили.   
         В 1914 году жена Мария в марте родила дочь Клавдию.
         В 1917-м грянула революция, царь Николай II отрёкся от престола, а после был арестован вместе с женой и детьми…  Ефим приехал с фронта в конце зимы 1918 года с боевыми наградами после ранения и контузии…
         Семья Веленкиных, пережила вместе со страной страшные небывалые потрясения. За долгую историю Руси всё было, но чтобы страна лишалась божьего помазанника, такого ещё не было. Но народ, сотни лет страдал от гнёта царского, ликовал, но далеко не весь, и этот «не весть» не представляя, как отныне на Руси обустроится жизнь без царя?
         Этого не представали миллионы и миллионы православных сограждан. Казалось, будто весь мир перевернулся. Но это казалось тогда, а в наше время, не будто, а на самом деле продолжается тот же сценарий низведение Руси с планеты Земля. Причём всё тем же англосаксами. 
         Но вернёмся к тому летоисчислению и от предыдущего повествования о хроники событий в одной взятой деревни и забежим наперёд и скажем, как в самом начале 1918 года грянула другая беда. Русская армия разделилась на красных и белых. Однако обвенчанные женщины не были освобождены от продолжательниц русского рода. У Веленкиных в мае 1920 года родилась дочь Елена...
         Через год закончилась братоубийственная война, в которой, поддержанные бедным и нищим народом победили красные. Началась долгожданная мирная жизнь, и будто в ознаменование окончания вселенского кровопролития у Марии родился сын Ванечка, названный в честь её крёстного. А ещё через два года у счастливой четы родилась дочь, которую Ефим в честь любимой жены нарёк Машей. И прошло ещё два года, как на свет появилась Верочка. Пётр 1912-го был старший, Иван рождён спустя девять лет. Елена родилась седьмым ребёнком. Все шестеро, что выходила мать, оказались бы совсем счастливыми, если бы отца на «воронке» ночью не увезли, в только что образованный уезд при городе Орле. А сколько она, бедная мать, слёз пролила и горя мыкала, кроме дочерей и сыновей, никто из деревенского люда не знал-не ведал...
         Пётр ещё перед войной работал мастером в уездном Брянске на крупном заводе «Красный Профинтерн». Перед приходом немцев завод разобрали и увезли всё оборудование и машины вместе с рабочими и инженерными и руководящими кадрами на десятках эшелонах в Свердловск и Красноярск...
На Урале Пётр с бронью в кармане обитал, считай, всю войну и там остался.  Брат Иван воевал.
         Её отец, Ефим Павлович Маленкин, в колхоз вступил не сразу, а спустя два года, лишившись большей части домашнего хозяйства, работая бригадиром на животноводческой ферме, иногда исполнял даже обязанности бухгалтера вместо Моти Кривчинковой в дни её болезни.
         Елена тогда прилежно училась в девятом классе села Клечатово и хорошо на счётах звонкими щелчками откладывала нужные цифры и по математике без долгих раздумий решала даже сложные задачки. Отец, бывало, просил её посчитать надои и привесы молодняка, а также повышенные трудодни для доярок и скотников. Он отвечал за расходы кормов, привесы животных, так как за ним был закреплён почти весь колхозный двор с его сельхозинвентарём, а то и присматривал за бригадой механизаторов. Такова была у него струнка хозяйственника. Ведь и его имущество там хранилось. И на конюшню захаживал, где стояли его лошади.
        «Ишь ты, как у себя на подворье хозяйничает. Всё у него в порядке», –– бывало, замечали о бригадире Веленкине. Если он что-то о себе слышал неодобрительное, а то бывало, долетало и насмешливое ёрничанье, Ефим Павлович тогда одёргивал: «Вы лучше смотрите, что у вас на дворе делается. А мне не пеняйте. Колхоз хоть не частная лавочка, а порядок нужен везде. Я как привык у себя работать, так и здесь. И обо мне не думайте: ежели колхозное, так это всё моё». «Это всё верно, смекаешь. А знаешь ли, Палыч, что  не всем усердие твоё нравится? –– подсказывали ему и как-то хитро усмехались те слухачи, которые с оным рядом сидели на кругляках на колхозном дворе.
         И он знал, кому его это усердие было не по нраву, и многодумно не отвечал. А те знали, как Павлович в лихие годы от буянов оберегал помещичью усадьбу в руках с охотничьим ружьём и не дал им её растащить, а остатки сжечь. Как это делалось в других бывших поместных деревнях. «Вы что же думаете, –– вразумлял горячие головы. –- Этот дом не пригодится деревне в будущем? Пригодится! Вот попомните моё слово. А ломать легче, чем строить!» Так усадьба и устояла.
        Председатель «Красной Дубравы» Афанасий Антонович Дорошевский –– отец семерых детей: пяти сыновей и двух дочерей. Столько же было и у его отца, Антона Макаровича. Кроме Афанасия и Анатолия, три брата и две сестры жили кто где: одни в деревнях соседних районов, другие в области. К тому времени он был престарелым человеком, и всё ещё жил с такой же, рано постаревшей женой Аграфеной Ивановной. Старые Дорошевские проживали недалеко от сельского совета, который располагался в бывшей помещичьей усадьбе.
         За Афанасием Антоновичем водилась особенность: в любое время суток прикладываться к рюмке. Иногда ради своей слабины, но не во благо разуму, непроизвольно запускалась рука в колхозную кассу. А если Ефим Павлович за этим его вдруг заставал, тот ворчливо и недовольно объяснял, что он возместит растрату. Но чтобы не разбалтывал. И взгляд его полыхал грозно. Хотя знал, что бригадир не был замечен где-либо угодливым шептуном, испокон отличаясь словоохотливым прямодушием.
         Однако шло время, он не возвращал трату.  И бывало, беспокоился, как порой   Веленкин взирал на него выразительным взглядом: «Нехорошо, не по-хозяйски поступаешь, обещал –– так верни», –– будто читалось на его, всегда трезвом лице, а это как раз председателя больше всего раздражало.
Однажды  председатель подошёл к Веленкину и попросил:
         –– Слыш-ка, Палыч. Время такое, выручи, по гроб буду благодарен. Возмести... верну, как лён продам.
         –– Дак откуда у меня? Сам гол как сокол.
         –– Ох, и скупец же ты!
         ––  Да не скупей тебя, –– и терпя его вкрадчивые вылазки, вышел вон из конторы.
         А когда из района по графику приехал ответственный чин проверить хозяйственную деятельность колхозного руководства, тогда председателю невольно подумалось: «Нешто по мою душеньку Веленкин наслал ретивого гонца»?
         И тот степенно, поглядывая на кипу бумаг, приступил к проверке кассовой документации. И скоро выяснилось, для объяснения недостачи нужного документа не оказалось.
         Уполномоченный сухим бесстрастным взглядом окинул, грузно стоявшего у окна председателя, словно в ожидании не чая узреть на улице своего спасителя. Подошёл и велел тому написать докладную и обосновать растрату, неоправданную никакими справками о том, куда и на что были истрачены деньги, и почему в конторе бумаги содержались без надлежащего хранения.
Но Веленкин замечал, что и касса бывала, будто нарочно зявно-раззявно открыта, и казалось, точно кого-то пытался уловить с поличным?
         Афанасий Антонович тяжело помучился наедине, решив сам себе стать спасителем. Ему ничего не оставалось, как сочинить на бригадира такое, чего тот никогда не делал и не подозревал о том, как за его спиной чинилась против него злокознь, и получалось, будто бы тот самовольно распоряжался кассой, не докладывая ему, председателю. И почему он по недоговорённости с ним был бухгалтером без утверждения приказом, будто бы ему высказывал претензии такого содержания: «Раньше не было пренебрежения к хозяйству. И нешто теперь кому не лень можно брать из кассы деньги, что бригадир выступал против колхозной линии. Он жалел, страшно подумать, о том, что власть рано рассталась с единоличной жизнью, когда каждый отвечал за свой двор и не заглядывал через забор о том, что происходило на подворье соседа. А крестьяне в колхозе подневольные, точно при крепостном праве».
          И, по записке председателя, завертелось дело, бригадира, не смешно ли, обвинили в растрате. И как бы ни возмущалось большинство деревенских жителей, на суде в декабре 1936 года, они же даже выступали в его защиту. Однако суд их доводы не принял о том, что бригадир всегда ходил трезвым и опрятным. А председатель шатался. И суд Веленкина осудил за растрату колхозной кассы на два года по статье УК 58-10 ч.1.
         Однако через полгода по жалобе, по ошибочному обвинению, областной суд Орловской области отменил несправедливый приговор. Но наступил 1937 год. В хуторе Коммунар, основателя коммуны  Абрама Пижурина осудили по ст. 58 УК РСФСР.  Председатель «Красной Дубравы», видя такое дело, что суд вопреки ему, оправдал Велекина, на этом не успокоился, как бы теперь не грозило ему отвечать за растрату. И тогда Афанасий Антонович, опутанный паническим страхом, подговорил Мотю, с которой находился в тесных отношениях. По его заданию она написала, как Веленкин у помещика был конюхом, участвовал в подавлении революционных настроений, выступал против забастовщиков, активно защищал помещичью власть. И жандармам выдал агитатора за освобождение крестьян от эксплуататорского гнёта местного барина и прислуживал ему на пару с братом Иваном, который также издевался над крестьянами. «И как ему, дорогие товарищи, после всех злодейств не сбежать из страны с помещиком. И в 1905 годе принимал участие вместе с полицией в жестоком подавлении крестьянского бунта против помещичьего гнёта. А после бегства барина, поговаривали, дескать, присвоил всё его имущество».
         Но он знал, что тот и сам был мастер на все руки: и плотничал и столярничал, лудил и стеклил. В годы единоличной жизни владел 20-ю десятинами лугов и пашен, имел двоих батраков, четыре лошади, четыре коровы, шесть овец, две свиньи, две стаи домашних птиц: кур, гусей. Да вдобавок, ещё набор инвентаря: молотилку, три плуга, пять сох, сеялку, бороны. И всё это богатство ему не от помещика досталось, а часть сам доставал, другую с помощью одного умельца.
Долго не вступал в колхоз, ведя единоличное хозяйство. И даже не тайком, бывало, высказывал жителям, что Ленин о колхозах ничего не говорил. А лишь о кооперации и самоопределении, и о том, как лучше вести надворное хозяйство без принудиловки, что можно брать земли столько, сколько сумеешь обрабатывать. А колхоз –– это принудиловка, ни к чему хорошему не приведёт.
         И на том он стоял, пока председатель сельсовета Сергей Марин, сын его друга Корнилия Прохоровича, не припугнул свояка раскулачиванием и выселением. Веленкин мог бы и самого Ивана учить практической смекалке, а не быть поводырём над земледельцем. Да и собирать налоги и недоимки дело нехитрое!  С тёплого местечка не видно забот сеятеля и пахаря. И с горечью вспоминал, как Корнилий его уговаривал, чтобы он, Ефим, его сына продвигал на собраниях в сельскую власть...
         Этого тому показалось мало, сородич приписал вырытый им во дворе своими руками колодец, два амбара и большой дом. Деревенские все знали, как  до революции на одной половине жил его брат Иван Павлович Веленкин, который сразу после революции с женой, дочерью, вместе с отставным генералом и всем его семейством и прислугой укатил из своей страны. И с тех пор от него никаких весточек не приходило, и ничего о нём не знали и не слышали.
         Жену свою, Марию Корнильевну, как прислугу семьи генерала, Ефим Павлович не смог бы отпустить, если бы просила и его уехать, впрочем, она и не собиралась.   А если бы знал, что его самого прижучит новая власть, то и сам бы сбежал...
         Так Афанасий Дорошевский, чтобы обелить себя, немало привирая, выступал с обвинением, как против контры, на суде. А тут, как назло, будто в подмогу председателю в начале 1937-го в колхозе «Красная Дубрава» случился падёж скота не из-за преднамеренного вредительства, а в засушливый год по причине бескормицы и коровьей болезни, вызванной неподобающим уходом ветеринара.
         После ареста Веленкина деревенские словоохоты поговаривали, будто бы это бедствие мог учинить даже и сам председатель. Но специального расследования никто не проводил, а коли виновный был назван, чего ещё надо было?
        Осудили Ефима Павловича Веленкина к десяти годам с отбыванием наказания тем же судом и по той же статье УК 58-10 ч.1, обросла с помощью Моти Кривчинковой вещественными подробностями как злостный кулак, антисоветчик, незаконное присвоение чужого имущества.  И упекли в Амурскую область. Но о его кончине пришло извещение только после войны, что в 1942 году умер от истощения. А что там было на самом деле, никто отныне не узнает. Но плач в доме Маленкиных продолжался три дня. Забежим вперёд и скажем, что Маленкин был оправдан в 1964 году, чего не скажешь о его дочери, тень которого пала и на неё, а в трибунале клевета была подтверждена подговорёнными свидетелями». И эту клевету боятся обнародовать правоохранительные органы даже через восемьдесят с лишним лет. Хотя за измену «но измены никакой не было»,  по закону гриф секретно снимается через тридцать лет.         Но это строк уже дважды просрочен. Областной прокурор тогда сказал, «боятся вендетты». Кто боится и с какой стороны? Приходится художественными средствами мотивировать невиновность Елены Маленкиной, которой уже нет четверть века.
         Вот тогда, желая облегчить участь матери, недоучившись в школе, Елена и была пристроена учётчицей в колхоз. С лучшей стороны её характеризовало –– ответственное отношение к порученному делу. Из немногих кандидаток на должность счетовода выбор пал на неё. К тому же у Веленкиной уже был опыт работы по заготовкам от населения продовольствия. А после изгнания фашистов, на ответственную работу подбирали опытных людей...
         Двадцатидвухлетний младший лейтенант И.И. Папсуев вместе со старшим лейтенантом В.Г. Сыроваткиным всего три месяца тому назад надели офицерские погоны и были посланы наблюдать за работой начальника Заготконторы И.И. Симонова, которому в подчинение были присланы молодые женщины. 
         Илья Иванович был лет на десять старше обоих чекистов, во время немецкой оккупации партизанил, как мог, и старался не рисковать и быть весьма осторожным. Во время одного из боёв получил контузию и ранение и после прихрамывал, слегка подволакивая правую ногу. Он был молчаливым, плечистым, физически крепкого сложения. Но когда надо, мог и поговорить.
         Папсуеву, по характеру нервному, щепетильному и даже дерзкому, Елена понравилась с первого взгляда. В первый же день, из всех молодых женщин, он тотчас же выделил её. И даже не спускал с неё глаз, желая, чтобы она это отметила, и была бы сговорчива...
         Как уже выше было сказано, кроме Елены Веленкиной, вместе с ней работали Антонина Гагарина, Мария Котова и Настя Антошина. Занятые ответственным делом по снабжению Красной Армии продовольствием, отношения между ними складывались обычно-деловые, какие навязывала служебная инструкция. С теми он хоть заговаривал, бывало, и даже одаривали его взглядами. А то и со смешком отвечали на его лёгкие заигрывания, но так чувствительно не трогали, как взбудораживала вечно занятая работой Ленка. Она вызывала у него тяжёлое чувство досады, а то и злость из-за того, что вела себя безответно и независимо, нисколечко не проникаясь к нему своим участием.  И когда бы ни приходил в свободное от домашней мебели помещение старой избы из двух комнат и двух боковушек, он всё настойчивей обращал на неё внимание, пристрастно требуя показать ему книгу регистрации закупаемой у населения живности.
        –– Ты что, кроме счетов, ничего и никого не замечаешь? –– спросил грубо Папсуев, облокотясь о стол, и одновременно листая медленно книгу, боковым зрением посматривал, цедивая мутный взгляд на соблазнительную женщину.
        –– Пришли проверять, так  проверяйте, товарищ младший лейтенант! По сторонам мне некогда смотреть, –– сухо отвечала она.
        –– Что же ты, всем так холодно и неприветливо отвечаешь?
        –– Как умею... –– Елене манилось приструнить его. Но воздерживалась, боясь его разозлить.
        –– Папаша вежливости не научил? Сам был нахрапистым?
        –– Вам какое дело до моего отца?
        –– А то, теперь лагерную баланду давно уже не хлебает, отхлебал, вражина!
        Услышав такое, Елена резко, остро посмотрела на Папсуева. Его светло-карие глаза, будто впивались в неё, и весь он казался холодным, как и в оспинках, его неприятное лицо. Она потерялась, а в серых глазах застыла скорбь, и тут же закралось сомнение: не врёт ли он?
        И тогда она жёстко спросила:
        –– Вы откуда это знаете?
        –– А то... мне всё дозволено по роду службы! Проверил, из какого знатного семейства вышла, голубушка... это очень даже занятно. И если не сговоримся, буду того... тебя щупать как недотрогу...
        –– Вот как?! И вам в оболганной судьбе копаться удовольствие доставляло? И что вы знаете о моём отце?!
        –– Ах, ты не в курсе, что он уже нежилец?!
        –– Да?! Так что  с ним случилось? – надрывно, со слезами, волнуясь, выдавила она растерянно.
        –– Заболел твой тятька... голодовку объявлял. Ну и... Коли так, позвоню, чтобы оттуда бумагу прислали.
        –– Оставьте меня, пожалуйста, уйдите...
        Но он даже и ухом не повёл, Папсуев молчаливо листал книгу, задерживал цепкий взгляд на записях. Затем резко закрыл, медленно встал, чтобы он запал ей в душу вот такой, обращаясь с теплотой в вкрадчивом голосе:
        –– Хочешь, буду к тебе приходить?
        –– По работе? Это ваше право, –– вытирая глаза от слёз, и не глядя на него, тихо, обессилено, сказала она:
        –– Почему же только по работе? –– он снова быстро сел, сцепил пальцы рук.
        –– Мне это не нужно, понимаете, не нужно!
        –– Но учти, я о какой настырный! –- и рука взметнулась перед ней.
        Её уже такой оборот просто злил и выводил из себя. Но она, стиснув зубы, ответила: 
        –– Простите,  я вам ясно ответила!
        –– Я думал, что мы подружимся...
        –– После того, как вы об отце так расчётливо... Но нет, ни при каких отношениях это невозможно.  Ваше присутствие уже слишком затягивается.
        –– Да? «Невозможно?» Ну, это мы ещё посмотрим, что значит «слишком»? – твёрдо, чуть ли не по слогам, проговорил Папсуев, –– Мне всё дозволено! Понятно сказал?!
        По сути, так оно и случилось. Он понимал, что у неё до невозможности сложный характер. А чтобы упрямство не терпеть, готов подавить её волю. На его шутливые слова она даже и раньше улыбками не отвечала, свойственными таким женщинам, которые принимали волнующее внимание пылких мужчин. А у этой несговорчивой такой тон, которым до злобы задевала, и сейчас озадаченно задавался вопросом: «Какая она: серьёзная, игривая, упрямая, гордая? И на меня, как на чумного?! Но мы посмотрим, как она далее запоёт, а это для неё же ещё хуже обойдётся. И жаль, если все мои определения сходятся в одну точку».
        Но ему не приходило на ум, что женщина могла быть замужем. Но и это его бы не остановило, уж такой он, от своего не оступится, а её добьётся. Таких, да не таких он встречал. Те, голубушки, как-то поднимали глаза, что-то отвечали на его слова, улыбались, даже смеялись. «Ежели возьму её силой, –- думал он, –– то своеволие можно списать на войну, где во всякую минуту наш брат рисковал жизнью».        Хотя война была уже далеко. На тот момент немцев уже гнали за пределами родной земли чуть более года.
         Когда и во второй и в третий раз от Елены последовал отказ, видя, что она такая упёртая, Папсуев попробовал было применить силу. Но Елена упорно отталкивала его от себя, говоря, что у неё на фронте муж, что он её не за ту принимает. Его же это только укрепляло в желании. Мужчина  уговаривал молодую женщину, настаивая на том, что она должна принадлежать только ему, ибо нравилась больше, чем он думал.  А взять её силой значит унизить себя, но к насилию он не хотел прибегать. А только норовил образумить, уговорить...
        –– А что муж? –– тяжело дыша, твердил Папсуев. ––  Завтра он может погинуть, а я буду жить, если даже скоро уйду на фронт.  А ты потом пожалеешь, что упустила меня. 
        –– Вот и уходи! От меня тебе: нет и нет?!
        Она так устала бороться! После двукратного выкрика «нет», тот, как по команде, вдруг разжал руки, и явно было –– отпустил. Но стоило его оттолкнуть от себя, как он опять цепко сжал её вокруг талии. Затем резко переместил руки на уровне груди, и тут она исступлённо выкрикнула, как окатила холодным душем:
        –– Не понимаешь?! Тогда учти, негодяй: я не прощу насилия! Ты меня и моего ребёнка убиваешь, его отец на фронте, а ты где? Учти, если из-за тупости или трусости убьёшь, то и на том свете не прощу!
        –– Ты где росла? В благородных девиц играешь? Так ныне давно их нету, –– всю дрожащую из грязных объятий он выпустил её. Лихорадочно, глядя на него, наблюдая за его нервным взглядом, холодно-суровых с блеском тёмно-омутных круглых глаз, она отрывисто проговорила: 
         –– Вы ступайте и службу несите! А забаву, где я нахожусь, не получите! Без меня их для того в известных местах хватает...
         –– Не пожалеешь ли ты об этом?  Я говорил, что он нежилец, а ты думала, что шутил? Тебе известно, кто твой отец, да и то, где твой дядюшка... Не нравишься ты своими угрозами. Ведь я тебя проверял. Захотел бы –– взял, не таких обламывал. Смотри, будешь жалеть не один год, тебе устрою «верную жену». Война идёт, а она выкамаривается, –– Папсуев презрительно сплюнул себе под ноги и вразвалочку пошагал со двора.
         А в закутке, где спала свинья, послышалось тяжёлое, будто недовольное хрюканье. Папсуев посмотрел в ту сторону, его переполняла лютая злоба из-за неудовлетворённого желания, что нарвался на ненормальную бабу. И не пожалел, что и впрямь есть такие, западают на пунктик верности свихнутые дуры. И в голове зароилось прозрение: «Ничего, эта мне сгодится как раз для восхождения по служебной лесенке. Вот на что я её использую! Шпионку разоблачил, немцам служила, а теперь нашей казаться хочет...»   
         Уже надвигались осенние сумерки, со стороны озера тянуло прохладой и сыростью. Оно уходило вдаль серой волнистой поверхностью и будто убегало к тому берегу, по которому жались друг к другу тёмные избы, и деревенская улица тянулась вдоль лесочка и озера. Он последний разок взглянул в сумеречную даль и резко отвернулся.
         Когда переходил дорогу от заготконторы к своему дежурному стану, он подумал: «Попробую своему приятелю подсказать, удастся ли ему неваляшку уломать? А коли нет, тогда его легче будет уговорить на «фартовое дело»».
         Его напарник лежал в форме на деревянном топчане. Папсуев сел на табурет перед столом. Сыроваткин слегка похрапывал. Ему заступать в ночь. А его, Ивана, дело спать, но в душе что-то неприятно ворочалось. Хотелось раздобыть горькой.    Жаль, нет Симонова. Тот быстро бы раздобыл. И у него самого первак имеется. На продажу, признавался, не выставляет, его супруга даже «второй гон» не продаёт. А только третичный. Гонит добросовестно и самоуправно, по его словам, в партизанский отряд украдкой банками носил.
         Однажды чуть было не наткнулся на немецкий разъезд. Но пронесло. После ранения в деревне Пьяньково осел у одной вдовушки. Своя жена с родными, то ли была угнана немцами, то ли расстреляна за связь с партизанами. Такой слух до него долетал. Но вдруг ему надоело перебирать мысли, стал расталкивать за плечо плотного сложения Сыроваткина.
        –– Ну, Василий Григорьевич, да очнись ты, наконец! –– Папсуев стал от нетерпения раздражаться.
        –– А-а, это кто тут? ––  тот испуганно открыл глаза. –– Нешто  на дежурство заступать пора? –– скороговоркой испуганно спросил Сыроваткин.
        –– Ты никак пьян? Пока я ходил. А ты таво? У своей вдовушки ночь пропадал?  И спишь и спишь ты, мать твою! Своих, гляди-ка, не узнаёт, –– будто к кому-то обращаясь, сказал он со злым смешком.
        –– Много ты говоришь, –– отозвался  ворчливо старший лейтенант. И с хрипотцой вяло спросил:
        –– А в хлеву всё идёт ладом?
        –– Там караулить надо эту... я тебе о ней говорил. Напоминаю: её отец –– враг народа. Семь лет назад как загремел. И чую и она такая же. Небось, немцам служила. Проверил, как она вела себя в оккупацию. Кое-что узнал, нашего брата презирает! А с немцами, поди, спала, зануда. Понятно?
        –– Понятно да не всё, а что случилось?
        –– Пока ты дрыг, свинью по назначению не отвезли. Симонова надо бы позвать... Ленка у своей подруги осталась. Ты бы, для полной картины, пощупал её. У тебя может, того,  получится...
        –– А чего ты к ней пристал?
        –– Да не пристал... Замаскированная, бывшая, даже не бывшая, а настоящая шпионка. Хочу узнать, чего она в твоих руках будет стоить, а то так выкамаривается. Благородную строит!   
        –– А мне-то что до неё?
        –– А ты мне удружи, верную не по делу из себя строит. Ишь ты, подумай: муж у неё на фронте. И что из того?
        –– Дак у всех мужики там. Так что теперь всех проверять?
        –– Нет, пока только эту, Василий. Почуешь, что она шпионка. Кто побывал из них с немцами, такими и строят из себя...
        –– И чего ты к ней пристал?
        –– А ты разве не мужчина, бабы тебе не надо?
        –– Ну, тебе всё скажи, ––  и Сыроваткин озадаченный, мало сказать, ошеломлённый, сполз с деревянного топчана. –– Знаешь, Ваня, надоело мне с бабами возиться. На фронт ушёл бы. Симонов вон ходит контуженый и психом стал. Одну как треснул при мне со всего плеча по мягкому месту и матом оторвался забористым на неё. Вот его к ней и направь, –– засмеялся Василий Григорьевич.
        –– Ты мне сегодня удружи. Ненавижу я таких, которые нос кверху и меня учить ещё будут.
        –– Чему же она тебя учила, шпиёнка? –– засмеялся тот.
        –– Службу оставил! А с ней, мол, дьявол попутал –– соврал он.
        –– Ладно, посмотрю, что она из себя представляет энта шпиёнка –– и засмеялся.
Вскоре он ушёл проверять «контору», и про себя подумал: «А что, она, эта Ленка, ничего. Попробую, как меня, шпиёнка, станет отшивать. Кому понравится, когда его отбрыкивают».
         Но пока Сыроваткин был в пути, мы вернёмся к Папсуеву. Он полёживал на топчане и думал, как в юности к нему приставал один деревенский жлоб. «Где бы я ни был, всегда меня задевал. Футбол гоняли, гол не забил, а он подлетел и затрещину влепил. Я на него пошёл с кулаками. Так он меня одним кулаком сбил с ног. Юшка так и хлынула. А все кругом надо мной ржали. Когда купались в речке, ему доставляло удовольствие обеими руками браться за голову и тянуть под воду. И чуть было не захлебнулся. А он хохотал и пацанва тоже. Вот я и решил пойти учиться на милиционера. А после года учёбы, попал в другую школу особого назначения, которая вылавливала провокаторов, шпионов. Того жлоба не забыл, у меня появился шанс с ним разделаться. Выяснилось, он был ранен, и, поди, уже на фронте. Попрошусь отправить на то направление, где он и отыграюсь за все мои обиды».      
         Пока Папсуев так рассуждал, испытывая нервную дрожь и неутолённое чувство мести, в это время Сыроваткин, в поисках дома, в котором жила на постое Маленкина, осторожно вышагивал по неосвещённой улице, так как ни один фонарь не горел. Несколько раз он останавливался, присматривался к подворью. В один двор постучал в калитку ворот. В избе горел свет. Минут через пять постоялица вышла, самой же хозяйки не было, видно, ушла кормить скотину. А своего ребёнка оставила на квартирантку.
        –– Ну и кто вы? –– спросила Елена, вглядываясь в лицо мужчины.
        –– Не узнаёшь? –– отозвался он.   
        –– Кажется, припоминаю, товарищ лейтенант.
        –– Не пригласишь в избу?
        –– Зачем в такой час? Мне ваш товарищ надоел своим липкими вопросами! –– вымолвила непреклонно, с чувством ненависти в голосе.
        –– Но ты не злись, я-то другой, чего тебе стоит меня впустить? Погреемся с тобой...
        –– Для чего? Задавать нелепые вопросы? Я узнала от вашего товарища, что мой отец умер. А что ваш напарник поганое придумал, догадываюсь...  И уже понимаю, для чего вы здесь...
        –– Вот как? Смотри, какая ты сообразительная! У немцев научилась? Тогда пройдёмте к хозяйственному двору...
        –– Там по расписке присматривает хозяйка.
        –– Ты, почему ведёшь себя так беспечно и не заботишься о сохранности скота и птицы?
        –– Хлев закрыт на замок. А завтра пройдёт обмен свиньи на телка. И тогда новая хозяйка увезёт её на свой двор.
        –– Хорошо, пойду и сам проверю.
        –– Вы для этого сюда и присланы.
        –– Напрасно ты ведёшь себя несговорчиво...
        –– Со мной не о чем сговариваться. Довольно меня какими-то намёками испытывать, –– повернулась, чтобы уйти. Сыроваткин  как-то подозрительно поспешно стал удаляться.
        Когда он ушёл, Елену охватили какие-то нехорошие предчувствия, в душе толкалась необъяснимая тревога. А сердце так билось, что казалось, оно вот-вот сейчас выскочит или разорвётся. Хотелось куда-то бежать, но не знала, куда и зачем. Пошла в избу и тихо заплакала, чтобы не разбудить спавшего ребёнка подруги.
        И слышит, будто отдалённо глухо, еле звучащие как бы со стороны слова «Сошлись звёзды и планеты во зло молодой женщине, чтобы прошла сквозь муки адовы!» «А зачем?! Зачем?!» –- беззвучно шептала она...
       ...Симонов, как будто кем-то гонимый, пришёл к Папсуеву и Сыроваткину, которые уже обговорили то, что задумали, как проучить гордую женщину. 
       –– О, да ты, как на ловца зверь? Как хорошо, что вовремя пришёл, Илья Иванович. Нам тут приходится несладко, жрать, как следует, нечего. Паёк заканчивается. А там свинья, а что, если ты её того, найди кого-нибудь и пореши её. А вот хотя бы тут рядом, ты знаешь, дед живёт, у него имеется ледник. Если что, у деда тушу схороним.
       –– Это вы затем меня вызвали? Или мне это приснилось? Чувствую, будто меня кто в спину толкает: «Иди, там тебя ждут...»  –– Он выставил на стол бутылку мутной горилки, но те будто не заметили.
        –– Да что ты, бредишь, Илья Иванович! Я знаю, как замести следы. А ты возьми после дела и хворым прикинься, смотайся куда-нибудь. Придумай историю. А мы тут с  Василием сами управимся. Ты же помнишь, я тебе говорил, что Веленкина –– дочь врага народа, да и сама шпионка, нюхом чую...
        –– Да, слыхал, от тебя или от кого-то, что она с немцами встречалась? А так ли, не поклёп ли гнёшь?
        –– Вот-вот! Соображаешь, несмотря на контузию. Нет, не поклёп! Лапти сплетём и в каталажку запрём!  А свинью, мол, она того... Так что, ты её приколи и притащи сюда, да горилки прихвати, –– и они покатились от смеха.
        –– Вот перед тобой стоит! –– успокоившись, браво указывая взглядом на бутылку, усмехнулся хмуро тот, и прибавил: –– Ох, горячие вы головы! А что скажет хозяйка? Свинья ведь визг подымет?
        –– Придумай что-нибудь. Ну, мол, Веленкина приказала, что завтра приедет из управления представитель Красной Армии. А то ты не знаешь: прикинулся, мать твою? Хозяйке за свинью контора заплатит, а мы её ха-ха, таво... а ты ни слова никому, не то гляди, загремишь за ней следом, как соучастник и вражеский пособник.
        Илья Иванович задумчиво, глядя себе под ноги, покачивал печально головой, и надсадно думал: «Ну и попал же я в переделку, чтобы они сгинули отседова, навязались супостаты окаянные!» А через пять минут им же и улыбался, как  ни в чём не бывало...
        И той же тёмной осенней ночью случилась из закутка пропажа откормленной свиньи. Если бы следствие было проведено по всем правилам, то необходимо было выяснить: как охранялся скот и  участок подворья, в котором ютилась заготконтора, которая находилась под круглосуточным наблюдением чекистов. И по существу, то, что произошло,  ими же и было, совершено, но никак не могло произойти с участием других лиц.
        С сентября 1943-го по ноябрь 1944-го Веленкина была в должности учётчицы-заготовителя. И за год ничего подобного не случалось, к тому дню, как закрутилась эта история. А за всем этим скрывалось не просто хищение, скажет читатель, а расчётливая низкая мужская месть, которая оглушила совесть и подавила честь офицера. Почему ему не пришла мысль, мол, что я делаю? Но если бы пришла, то и пробудила совесть и офицерскую честь. Но это в том случае, если бы она была, что для офицера, во всяком случае, не блюсти её, ничем не оправдывается. Любому порядочному молодому мужчине, владеющему честью, не пришло бы в голову домогаться замужней женщины. И то, что случилось, напрямую связано с отсутствием чести, или просто взыграло лихое любопытство, устоит ли? Если присутствует мужское достоинство, то честь, вовсе не разменная монета, даже в обстоятельствах полных соблазна, а величина постоянная и неизменная.
        И потому, для стороннего здравого ума, осознающего в себе совесть и честь, эта кража была бы немыслима. А ведь к ночному происшествию совестливому здравому уму, так и нужно было подходить, ибо молодой женщине одной утащить упитанную свинью, было не под силу. Чтобы скрыть следы злодеяния, повесив на невинную женщину то, что содеяли преступники в погонах, для них все приёмы хороши, ради того, чтобы одному лишённому чести негодяю, пришло в голову подняться на ступень карьеры по сломанной хрупкой судьбе...
        Подобные уголовные процессы в те времена создавались по выработанным формальным схемам. Не зря следственные органы не раз подвергались политическим чисткам. В те, теперь далёкие дни работы трибунала, запуганные, обесчещенные напарницы, назначенные свидетелями Котова, Гагарина и Антошина, боясь за себя, оговорили Веленкину... 
        Для трибунала отнюдь не вставал вопрос: как могла двадцатичетырёхлетняя женщина зарезать, разделать и сплавить тушу свиньи, которая до утра хранилась у хозяйки, а утром вместо неё должны были доставить ей равноценного по весу бычка. А свинью отправить новому хозяину.
В означенный день, заготовленный скот, как это бывало, принимали интенданты, и увозили по назначению.
         Если бы допросили хозяйку, которая видела, как резал Симонов животное, она бы могла под присягой подтвердить подставу и назвать настоящего преступника... Но хозяйку не допросили, как она, с обмирающим сердцем, смотрела в окно и видела, как резали ту свинью. И она могла бы выступить в трибунале, что не продавали её, а обменяли на телка, которого должны были доставить позже. Но обмена так и не произошло. Настоящая картина преступления легла под сукно. Разве бы один Симонов участвовал в грязном деле? У него был напарник, владелец ледника и свинью частями перетащили к зачинщикам преступления. Для них было благом то, что заготконтора использовала подворье частника, стоявшее на краю деревни Ормино, по одну сторону от тракта, а отдел НКВД по другую. И сами чекисты всю ночь жарили мясо, сало и пили самогон.
         Сотрудницам был известен день, когда приедут за скотом и птицей. Но они приехали неожиданно, будто им кто-то заранее сообщил. И это было сделано преднамеренно. Свинья же для отправки не предназначалась. Хотя в книгу регистрации живности, получается, она была внесена ошибочно. Следствию это не было удивительно, и потому не возникал вопрос, почему дерзкая кража произошла под носом у «защитников закона»?
         Попробуем воспроизвести этот путь и зададимся вопросом: как могла Елена Веленкина почти стопудовую свинью доставить в расположение своего подворья. Если смотреть по обе стороны пути, то, как это можно было сделать на виду всей деревни? Из села Рогнедино тракт шёл сквозной через не очень густонаселённые деревни Ормино, Пьяньково, Клечатово...
         Если следовать из Ормино в район, в деревню Иловицу с тракта можно было попасть окружным путём, тогда как из посёлка Рогнедино вёл тот же тракт. Её родная деревня Иловица располагалась от сквозного тракта в глубине полей и лугов, куда вела лишь двухколейная дорога.
         Ещё в стародавние времена, немного не доезжая самой деревни, дорога сворачивала к бывшей помещичьей усадьбе, от которой, справа от неё, на некотором расстоянии, словно в струнку, огороженные заборами выстроились избы. От этого места шла под уклон также наезженная дорога к третьему мосту и поднималась по косогору ко двору приказчика, в котором было земское училище. А от него до подворья Маленкиных надо было проехать всю деревню, могла ли она так бесстрашно с тушей ехать? И кто был у неё помощником в извозчиках? Такой вопрос у формально проведённого следствия вряд ли  возникал, а потому на него и нет ответа. Был лишь установлен факт исчезновение свиньи.
        Усадьба стояла на вытянутой возвышенности, которая тянулась почти по линии горизонта от одного края до другого. От усадьбы вела другая дорога, которая плавно спускалась к впадине, где по её широкому руслу протекала речка Иловица. В трёх местах, через каждые шестьдесят-восемьдесят сажень, были перекинуты деревянные, не очень широкие мосты, но телега по ним проезжала. Дорога из усадьбы спускалась к Манечкину мосту. А этот мост располагался напротив просторного подворья Маленкиных, стоявшего на не очень крутом и вытянутом холме, который смыкался с широким обычно дважды  за лето выкошенным лугом.
        Но гужевой транспорт по всем трём мог свободно переезжать на другую сторону деревни. Так что со стороны Ормино и со стороны Рогнедино подъехать к Иловице, с ворованной добычей незамеченным, было непросто. Да и где бы она взяла транспорт? Не повезла же она её сразу на базар райцентра и там, в военное время, в один миг мясо распродала полуголодному населению? Чтобы быть такой бесстрашной и проворной, это же, какие нужно иметь нервы?! 
       Елена, наделённая гибким умом, не имела страсти к наживе и не отличалась большой щедростью. Для снабжения продовольствием Красной Армии, чтобы содержать мать, Марию Корнильевну, и сына Олежку, она работала в заготовительной конторе счетоводом и скупщицей у населения живности, поневоле. Но ещё до войны, при случайной мысли о хищении в личных целях, такой вывод для неё самой звучал бы нелепо...
        После ареста отца семья Маленкиных едва пришла в себя, как через семь лет свалилась вторая беда. На этот раз она случилась с дочерью Еленой. После оглашения приговора трибуналом, обывателями распустился слух, будто бы в трудные для семьи времена, Елена Ефимовна, пережила голод, потому и решилась присвоить стокилограммовую свинью. Но при этом не задавались вопросом о том, как и с кем?            Ведь её предстояло заколоть и на чём-то транспортировать. Кто бы на её месте рискнул везти в деревню? Но если бы даже сразу на рынок, то и там могли появиться её однодворцы. И стали бы судачить: «Откуда у них в войну мясо?» Если даже и предположить, что украла не у государства, а у частного лица, так как обмен не был произведён. Разве в одиночку она могла это провернуть. Но за год работы на заготовке живности были случаи, когда кто-то поговаривал ради озорного словца о хищении, Елена их одёргивала и стыдила. Да и по свойствам души она была не склонная, чтобы возникали подозрения на отчаянный поступок. Все её знали, как честную и порядочную женщину.
        Ещё до создания заготконторы районное начальство из общего списка согласовывало подходящие кандидатуры. Вспомнили, что Елена Веленкина, ещё не окончив среднюю школу, работала по этой же заготовительной части. После составления списка претенденток, выбор остановили на Елене, Антонине Гагариной, Марии Котовой. И гадали: «Если бы у следствия подозрение на неё не падало, тогда не было бы уголовного дела по статье 58-й пункта третьего не измена Родины, а «сношение в контрреволюционных целях с иностранным государством».
        Но в отношении молодой женщины такая формулировка звучала бы бездоказательно. Запятнать её по этому пункту было невозможно. Ведь от Брянского края немецкие войска уже были очень далеко, и даже во время оккупации никаким образом она не могла сотрудничать с нацистами. При отступлении немцы почти сожгли деревню, в том числе и дом Маленкиных. А сжигали потому, что жители помогали партизанам. Муж Георгий танкист, воевал с первого дня войны. В то время от её отца, Ефима Веленкина, на неё пала позорная тень. Ведь он был осуждён по ложному доносу с навешенным ярлыком «кулака» и «врага народа». Но до этого никому никакого дела не было. Ярлык «враг народа», коим отец не являлся, портил дочери репутацию.
        Старшая сестра Клавдия до войны вышла замуж в деревню Летошники. Родила сына Виктора и дочь Валю. Когда началась война, муж её уже ушёл на войну и на фронте погиб. В Летошниках, где жила Клавдия, немцы не останавливались. И от них она не пострадала. А вот средняя Мария и младшая Вера были немцами угнаны на рытьё окопов под Ровно. Но Вера по пути следования сумела сбежать. По дороге, опасаясь немцев, спряталась в скирде соломы. А ночью пришла в деревню. Так и жила семья, как и вся деревня, в полном смысле, украдкой в лишениях и нищете, в голоде и холоде так же, как и вся захваченная нацистами часть России до её полного освобождения...
         Когда 16 февраля 1945 года военный трибунал вынес приговор Елене Ефимовне Веленкиной, к тому времени вернулись освобождённые нашими из немецкого плена девушки и среди них была Маша. Поскольку в деревне негде было жить, вместе с матерью, Марией Корнильевной, три дочери, Клавдия, Мария, Вера, перебрались в город Брянск, который к тому времени стал областным центром.
         Старший брат Пётр, как было выше сказано, ещё до войны работал на заводе «Красный Профинтерн», эвакуированном после в Свердловск. И там обзавёлся семьей, младший Иван ещё сражался на фронте уже на вражеской территории...
         Если бы Елена во время оккупации Брянского края сотрудничала с немцами, ей было бы опасно оставаться в деревне. Да и кто бы этого не знал, коли рано или поздно всё тайное становилось явным. Ведь партизаны порой сами выносили приговоры полицаям и предателям.
        Но в отношении дочери чекисты вспомнили потому, что отец Елены в 1937-м был осуждён по обвинению в кулачестве и антисоветской агитации. И этого вполне было достаточно, чтобы за семьёй Маленкиных закрепился ярлык «врага народа». А отсюда, Маленкиным из сочувствующих жителей деревни шёпотком судачили, дескать, какой позор свалился на семью. Об уголовных и политических процессах газеты были обязаны писать, но только о крупных, чтобы другим было неповадно.
        Самого дела, которое рассматривал трибунал, у автора на руках не могло быть, чтобы узнать, как на самом деле проходил в трибунале уголовный процесс и как склонили к самооговору обвиняемую в измене Родины? Трибунал Елене не позволил возразить, что забивание животного не её рук дело, а резал свинью начальник заготконторы Илья Иванович Симонов. А ей о том другим днём, пребывая в страхе, нашёптывала боязливая и дородная хозяйка, в доме которой из-за отсутствия казённого помещения временно была размещена Заготконтора. Фронту хозяйка свою свинью не собиралась ни продавать, ни жертвовать. Но просила обменять на равноценного по весу молодого бычка  другого хозяина.
        Какой разговор накануне произошёл между Симоновым, Сыроваткиным и Папсуевым, читатель уже знает. Но вот что из лагеря писала на имя известного юриста в СССР А.Я. Вышинского Елена. Ответа от него она не получила. Он тогда уже занимал другую должность.  Чтобы скрыть одно преступление о хищении свиньи, Папсуев, используя служебное положение органов НКВД, пошёл на другое, а именно, будто он разоблачил замаскированного врага в лице Елены Ефимовны Маленкиной, придумав её участие работы на оккупированной немцами территории. Технология фабрикация дел ему была хорошо известна.
          В интернете имеется список виновников злодеяний, совершённых в период оккупации Рогнединского района, датированного 30 сентябрём 1945 года. 
          Через десятилетия по просьбе дочери Татьяны Елена Ефимовна пыталась восстановить письмо, и вот то, что у неё получилось, приводится ниже:
         «Я родилась в 1920 году 9 мая в деревне Иловица. По ложному доносу отца моего арестовали в 1937-м. До 1938-го училась в школе, по материальным условиям было тяжело. Чтобы облегчить участь семьи, мой дядя Марин Сергей устроил меня на работу счетоводом колхоза «Красная Дубрава». Нас у матери на руках осталось шестеро детей, из них только двое трудоспособные. Мы побирались, собирали на полях гнилую картошку. Вот этим нас мать и кормила всех. Такая участь выпала и моему сыну Алику. Мы были холодные, голодные, находились в погребе матери в деревне Иловица. За что нас так терзали власти, уму непостижимо? 
          В ноябре 1939 года я вышла замуж за Игнаткина Егора в деревню Пьяньково другого колхоза, и работала при районной «Заготконторе» (Рогнедино).
В 1940 году родила сына Алика, мне больно было узнать, что он умер преждевременно в 1999 году.
          В 1941-42 годах я находилась с маленьким ребёнком у матери в деревне Иловица.
          Немцы нас выгнали из своей избы, а при отступлении сожгли большую часть домов, разорили всю деревню.
          В 1943 году, когда освободили нашу область, через некоторое время меня вызвали работать опять в Комитет заготовок «Наркомзаг». Здесь я проработала до ареста в октябре 1944 года. Контора наша (комитет заготовок) находилась в деревне  Ормино на квартире частника.
          Начальником был И.И. Симонов. По его поручению я заготовляла скот на мясо для Красной Армии. Принимала кур, гусей, телят, коров. Одна колхозница из колхоза «Голос колхозника» сдала свинью на 4-5 пудов с просьбой поменять на телёнка. Я сделала перерасчёт, чтобы по общепринятому коэффициенту произвести обмен. Телёнка должны были привезти утром от другого хозяина, а свинью передать ему. Но она с прошлого дня и до утра следующего оставалась в закутке этой же гражданки, так как не было места для хранения в хлеву. Я взяла у неё расписку на сохранение животного. Фамилию этой гражданки, к сожалению, забыла. Заготовитель Красной Армии приехал не в тот день, на который договаривались, а днём раньше.
Мой начальник Симонов свинью забил во дворе этой хозяйки, и частями перевёз мясо к сотрудникам НКГБ Папсуеву-Сыроваткину. Их контора находилась через дорогу рядом с нашей, в этой же деревне Ормино.
         Но, когда прибыл Заготовитель Красной Армии и проверил у меня книгу регистрации, по которой я регистрировала виды скота, где была запись о свинье, которая не подлежала к отправке фронту. Мне надо было бы её вычеркнуть, но этому я не придала значения, что и стало моей роковой ошибкой. Заготовитель рассудил просто: раз была вписана в книгу, значит, подлежит вывозу в пункт назначения.
О том, кто резал животное, мне стало известно от той же гражданки.
Когда стали требовать у меня свинью, я была вынуждена сказать, где она и что от неё там осталось: «Идите и смотрите её у Папсуева в коридоре». 
 
         Почему долгие восемь лет я страдала ни за что, ни про что? По вине мерзавцев страдал и мой сын Олег? А трибуналу было достаточно лишь одних оговорных показаний тех мерзавцев, и во что бы то ни стало, меня осудили по статье измена Родине.
         Уверена, что следствие не было проведено в соответствии с буквой закона. А именно: не была опрошена та гражданка, на подворье которой размещалась Заготконтора, а также избежал следствия и начальник конторы И.И. Симонов».

         Будет ли когда-либо допущена дочь её Татьяна к ознакомлению к уголовному делу № 3766-П и будет ли восстановлено честное имя Елены Ефимовны Веленкиной? Скоро 80 лет, как это дело было сфабриковано, что, возможно. признаёт и прокуратура. Но уже сейчас происходит снятие грифа секретно с  многих закрытых дел.
      Но келейно объясняется, что с некоторых уголовных дел гриф секретно снять опасаются из-за того, что возникает угроза  расправы с теми, кто фабриковал такие дела. И прозвучало слово  «Вендетта».
 
          После того, как художественными средствами были воссозданы те далёкие события, картина предстаёт совсем противоложная той, которую вменил Елене Веленкиной военный трибунал 16 февраля 1945 года.
          Потому, безусловно, уголовное дело № 3766-П Елены Веленкиной подлежит пересмотру с правом выдачи её дочери Татьяне для ознакомления. Но не выдаётся оно до сих пор потому, что оно сфабриковано. Кстати, И.И. Папсуев был уволен из рядов  МКГБ РСФСР в звании капитана в 1955 году не по выслуги лет, а просто уволен, без указания причины…
          В самом её письме подробно и детально проанализированы все стороны лживого обвинения её матери в измене Родине как преднамеренно сфабрикованного недобросовестным следствием, в котором были пристрастно заинтересованы сами работники НКГБ РСФСР.
          В законе появилась возможность пересмотра такого явно незаконного приговора военного трибунала. Но без учёта, открывшихся новых обстоятельств в давнем уголовном деле, которые трактуются достаточно доказательно. К тому же в уголовном дел искусственно доказываются созданные обстоятельства её якобы сотрудничества на стороне оккупантов, которого на самом деле не было.

 2 сентября 2026 года
 В.А. Владыкин,
член Союза журналистов России