Гимн Учителю!

  Это история жизни моего прадеда Петра, которую я напишу вам от его имени.

Детство

«Удивительна для меня история, как я стал учителем. Мне было пятнадцать лет, и я был полон озорства, шуток, беспечен и самоуверен. Думал, что я птица высокого полёта.  И если я вам через 30 лет рассказываю о том времени, то я могу с высоты своего возраста оценить себя критично и более правильно, чем тогда. Как-то вовремя паузы, я с важным видом сел на место нашего учителя, и надев им забытые очки, с большими линзами, громко обратился к своим товарищам:
- Мальчики! Быть учителем это очень удобная профессия! С каким бы наслаждением, я бы вас всех по очереди, мои достойные друзья, затащил на стол и хорошенько выпорол и вы, как знаете не должны сопротивляться, а не то это будет нарушением школьных правил, это может вам стоить двух часов карцера! Ну что ж мои милые грачата и зубрята, через три года я это с удовольствием проделаю!   
  - " Ты? „ - Прервал меня, мой сосед по парте, толстый Давид, у которого я часто списывал алгебру:
-Через три года ты скорее свинопасом станешь!
И точно, прав был Давид, экзамен я провалил.
- Что теперь? - сказал отец печально.
- Мне нравится гимназия в Бердянске, -произнёс я тихо и неуверенно, это было моим тайным и самым сильным желанием, о котором я мечтал очень давно, да и толстый Давид, тоже туда хотел.   Отец смеялся со слезами жалости ко мне, он и так выбивался из сил, чтобы прокормить свою семью. У него не было денег на мою учёбу.
 Я поступил в ученики к владельцу магазина в Крыму. Вместо серебряных пуговиц —чайные и винные пятна на халате, вместо школьного скипетра, кувшин с вином. Но это было ещё не самое худшее, как вы в дальнейшем узнаете. Пришла весна, и мой хозяин послал меня пасти свиней. Я сопротивлялся из всех сил, но мой хозяин, высмеял меня и сказал, что это никакое не позорное дело, а приносит много удовольствия и радости. Свиньи за зиму застоялись и теперь надо было их гнать на лужайку, где зелёная травка. Сам хозяин, его ученики и я уныло гнали свиней. Они резво, с поросячьим хрюканьем и визгом бежали по улицам села, заполненного народом; от стариков до малышей. Все глазели на это зрелище. Я не знал, что делать? Если бы это увидел толстый Давид? Кровь хлынула мне в виски. Неожиданно возникла суматоха, на меня мчался большущий кабан.
-Хватай его за уши! Держи его! Хватай его за задние ноги! -и до меня дошло, что это кричали мне.  Кабан нёсся прямо на меня. Я прыгнул на кабана, крепко схватил его за уши, но он резко развернулся, и я оказался у него на спине и с неё свалился на землю. Раскатистый смех раздался со всех сторон, я не знал куда деться от стыда и слезы обиды застилали мне глаза. С крепко стиснутыми зубами и с сжатыми кулаками, я прибежал домой, закрыл засов двери за собой и рухнул на свою жесткую постель, горько плача.
 Толстяк был прав! Свинопас! Из меня получился самый настоящий свинопас, продавец чая и кориандра! И это все? Неужели так и пройдёт жизнь, и то, о чём я мечтал, никогда не случится? Я плакал в безутешном горе, не кому было меня приласкать и утешить! Моя милая красивая мамочка лежала в могиле, а папа был занят заботами о пропитании семьи.  Нет, тысячу раз нет! Я буду ещё кем-то! В жизни тысячи путей, ведущих к цели, но как начать? Я метался всю ночь, как в огне, в сомнениях, надеждах и утешениях. Внутри меня шла борьба, между отчаянием и поиском выхода из создавшегося положения, Мне было всего 15 лет, и все решения я должен был принимать самостоятельно.   
Тукарлча, где находился наш маленький ларёк, находился в одной очень маленькой деревушке, в которой жили не прихотливые жители, а татары по соседству, которые и были нашими главными покупателями. Жители деревни все больше и больше уезжали в другую немецкую деревню Скарлош. В конце концов и мой хозяин был вынужден закрыть свой ларёк. Что будет со мной ему было безразлично, да и вообще на всей земле, не кому было позаботиться обо мне. Мой любимый отец, последняя моя надежда, друг и пример для подражания, тоже умер. И я остался совсем один. Все мои братья и сестры, остались с мачехой, которая родила от отца ещё три девочки. Там просто на просто не было места для меня.
Неожиданное предложение.
В один из дней, три мужчины, с шумом вошли в лавку! Я с радостью узнал там, в одном из них, моего родного дядю Исбранда.
-Ну на этот раз ты даже не догадаешься, почему мы приехали?- сказал дядя, добродушно усмехаясь! На моё предположение, что они что-нибудь хотят купить, дядя усмехаясь сказал:
-Так точно! Мы хотим купить тебя! В нашей деревне нет учителя, и мы, на сельском сходе, решили тебя нанять нашим учителем! Ты же не откажешь нам, в нашей просьбе и не дашь нам от ворот поворот!
 Я посмотрел на моего дядю, совсем растеряно, предложение казалось мне неожиданным и невероятным. Я стал объяснять им, что я не знаю, как преподавать, так как не учил педагогику.
-Если бы ты был нам не годен, то нас бы не послали к тебе наши жители! Мы даже можем сказать, если ты согласишься, то тогда у нас будет самый образованный учитель, на сто вёрст в округе! Поэтому не тяни долго с твоим решением и принимай его. Мы заплатим тебе хорошие деньги за зиму, 100 рублей. А питаться ты будешь у всех жителей по кругу!- сказал дядя.
-Ещё этого мне не хватало!- сказал я возмущённо
-Как скотина, от одного дома, к другому? Это я не буду делать!
А про себя подумал, чтобы на это сказал толстый Давид?
- По кругу я не пойду! Нанимайте кого хотите!
-Не будь таким дурачком, мальчик! Да ты знаешь ли о чём ты говоришь? Если мы узнаем, что учитель к нам идёт кушать, то будет такое приготовлено, какое только печень может выдержать! Всякий будет с нетерпением ждать тех кушаний, которые будут на столе. Даже белый хлеб!   
Я, до этого, слышал о несчастье начинающего учителя, который "ходил" и был измотан на всём протяжении своего учительства, кашей из пареного проса и ветчины: воскресенье, понедельник, и до субботы. Утром просо, в обед просо и ветчина.  Бедняга до того дошёл, что даже был вынужден уйти работать к мельнику, и только там наконец то получил разнообразие.  Наконец, мой дядя, предложил мне за 30 рублей, за весь школьный год, столоваться у него дома! Только когда мужчины ушли, до меня дошёл весь смысл, содеянного. Я вообще не должен был принимать это предложение. Мне стало так страшно, что я не справлюсь и опозорюсь, но три рубля задатка лежало в моем кошельке, и я был уже по договору настоящим учителем села Яркантау.
 Ну и что теперь толстый Давид мог бы сказать? Кто был прав, я или толстый? Так неожиданно, я пришёл к тому, о чём мечтал в школе.
Представ себе, мой уважаемый читатель, школу твоего села. Это солидное, крепкое сооружение, которое стоит на вершине холма, в окружении старых ветвистых акаций, Она имеет зеркально чистые окна, сквозь которые яркий свет проникает в классы, везде чистота и порядок. Стоит эта школа и с высоты глядит на ряды крестьянских домов, как бы говоря, а я ведь гораздо важнее, чем вы.  В моих стенах не лежит запас золотистого зерна. Внутри школы не найдёшь серебра и золота, не найдёшь ни каких драгоценностей, но жемчужина огромного значения, находится во мне. Один бьющий источник чистой воды, которую должен испить каждый житель. Школа привлекает каждого в спешке проходящего мимо, своей кипучей энергией, и если бы всходило хотя бы 5% семян, которые были здесь засеяны, то и это было бы хорошо! Хотя и неудачи тоже бывают в ней. Деревенская школа, это как термометр, по которому можно узнать благополучие, не только села, но и государства. Благосостояние государства, зависит от школ. Если она находятся в разрушенном состоянии, то и ученики, не получив благословения от школы, будут   забыты и будут влачить жалкую и несчастную жизнь. В школе всегда самый главный это учитель, только от него зависит, какими людьми выйдут дети из неё, и это не зависит от разных учреждений, от церкви, от зарплаты, и простите меня за то, что я себя сам делаю королём. 
Волнения перед поездкой.
До отъезда оставалось несколько дней. Я не знал, что мне делать, вспоминал учителей, и особенно моего любимого учителя Нойфельда. Как он вёл урок, но не мог представить себя на его месте. Что делать? Я чувствовал себя предателем, обманщиком. Как я без опыта и знаний буду учить детей? Решил обратиться к местному учителю, по имени Вульф. Летом он был обыкновенный крестьянин. Зимой делал седла, обувь, работал секретарём в сельском совете, если хватало сил и времени, то учил детей в школе. Он занимал деньги крестьянам и это без процентов, но зимой, к Новому году, люди приносили ему, кто два пуда белой муки, кто дыни, в общем кто что мог. Это была плата за учёбу их детей.  Когда я вошёл в горенку, к Вульфу, он как раз был занят плетением плети. Он знал уже что я нанят учителем, предложил мне присесть. Он молчал, делая своё дело. Я от волнения тоже молчал, не зная, как начать разговор. После долгого молчания, бросил на меня внимательный взгляд:
-Юноша! Я не знаю, что тебе посоветовать!
 Я сидел в ожидании совета и помощи, но снова услышал:
-Я не знаю, что тебе посоветовать!
  Это было коротко и ясно, это был результат его работы учителем, и он не мог ни чего к этому добавить. Он продолжил свою работу над плетью. И снова пауза, наконец я не выдержал:
-Я пришёл к вам, чтобы получить совет, я хочу быть учителем и себя в этом деле развить, и я добьюсь этого, чего бы мне это не стоило!"
 Почти испуганно Вульф отложил свою работу, и вопросительно смотрел на меня, пауза затянулась, но затем он сказал с оттенком сочувствия
-Ну если ты не можешь по-другому, то попробуй!
 Вот этот короткий совет и придал мне мужества, ведь всего одна зима, а обратно вернуться в такой же ларёк, всегда успеешь.  И я попробовал это сполна, проведя целый год в школе, это как искать крота в тумане!

Дядя Исбранд.

Мой дядя Исбранд забрал меня с вещами и в долгой дороге на телеге, рассказал мне, что больше 32 рублей за мой прокорм и ночлег общество ему не дало, но он хочет от меня большего. Он бы с удовольствием пошёл в школу, но сидеть среди малышей, со своими 65 годами, это для него поздно.  Он уже старый гриб и не подходит для этого дела, но если я его до весны выучу писать свою фамилию на русском языке, то ему большего и не надо, так как он знает, как это тяжело, научить старого пса лаять!
 Так же, мой любимый дядюшка, рассказал мне о моих будущих хозяевах.  Пастор Б. является вором, который отбирает у людей их земли, и всеми силами сорит людей между собой, да к тому же он травит людей своей Гомеопатией. Но в десять раз хуже его, был   краснорожий Беккер, этот противный осел, который не оставлял ни одного человека, чтобы не избить. Этих двух фамилий, я должен опасаться и ни в коем случае им не доверять, даже если они мёдом будут мою морду мазать!
Дядюшка был грубоват на слово. Другие люди были, по его словам, вполне нормальными и с ними можно было хорошо жить, если не вызывать собаку из будки! Я был на стороне моего дяди и верил ему.  Дядя был высоким и крепким мужчиной, с искренним лицом и бесхитростными глазами, небесно-синего цвета. Он мне нравился, этот огромный мужчина с длинными руками и ногами, обутыми в обувь "шлорры"* казался мне богатырём. Моё воображение, возбудило во мне юношеское мужество, перед встречей с такими опасными людьми и я спросил дядю:
-А на тебя не пытался хоть один раз, напасть этот рыжий Беккер?
 Мне не верилось, что кто-нибудь осмелился напасть на этого доброго великана.
- Естественно!- ответил он с усмешкой, его лицо покрылось морщинами и глаза загорели возмущением
-Один раз я, в заднем дворе, рубил кусты и не думал ни о чем плохом. Этот пройдоха, как кошка, подкрался ко мне с сзади и так ударил меня вилами по голове, что даже черенок сломался! У меня в глазах все позеленело.  Что там дальше случилось, я не знаю, но я просто был в не себя от возмущения!   Я даже до сих пор стыжусь об этом говорить! Беккер потом должен был много месяцев хлебать суп гемотерапии!"
- "Вот и наше село видно!" - прервал он свой рассказ.
И вот въехали мы в деревню, в которой была моя школа. Моё сердце билось сильно, все население деревни вышло меня встречать, и ребятишки даже на заборах сидели. Все хотели посмотреть на нового учителя.  Мне было всего 16 лет и первые ошибки я сделал сразу же, как только въехал в деревню. Я никого не приветствовал.  В той деревне, в которой я вырос, эта традиция уже отошла, и я не приветствовал людей, которых не знал. От этого я только потерял. Люди говорили, что можно ожидать от такого учителя? Не очень-то и много, так как он не может даже сказать: «Добрый день!"
Другие говорили, что я гордый фрукт и было бы лучше, сразу же меня выгрузить за огородами. Все это привело к тому, что все охладели ко мне и только краснорожий Беккер и пастор Б. хотели иметь со мной дружбу. Это событие очень меня расстроило. Ведь как раз с этими людьми, я не должен был поддерживать контакт. Недоверие жителей к учителю, это своего рода яд на нежный цветок. В эти трудные для меня дни, я познакомился с женщиной, которая была женой моего дяди Исбранда. Это была женщина редкого ума и доброго сердца. Она была оазисом в пустыне. Но к моему горю, она умерла на третий или четвёртый месяц пребывания меня у них. Как горько я плакал, что потерял такую материнскую подругу, которая подарила мне щедрость своего материнского сердца, как мне её не хватало, ведь прошло уже восемь лет, как я был без материнской любви моей мамы, которая рано умерла. И для школы она тоже дала мне первые наставления, но об этом в другом месте. Как будто Господь дал мне бесплатно столько разочарований и страданий, чтобы подготовить меня к учительской профессии.
Глава 6. Первый год моего преподавания
В 1885 году в селе Яркантау я впервые увидел свою будущую школу. Увы, она ни капли не походила на величественный дворец знаний. Здание было наспех выложено из сырого дикого камня — не оштукатуренное, не побеленное, оно мрачно выделялось на фоне ухоженных деревенских домов. Никакого забора вокруг не было и в помине, деревья тоже отсутствовали, зато коровы, возвращаясь с пастбища, с видимым удовольствием чесали свои бока о неровные углы строения.
В каждой стене кривилось по одному тусклому окну. Тяжелая неструганая дверь вела прямиком в кухню, из которой уже открывался проход в сам класс. Пол здесь был из обычной глины, причем весь покрытый глубокими выбоинами и ямами. Потолок тоже отсутствовал — подняв голову, можно было созерцать внутреннюю сторону крыши, выложенной из дёрна, на котором буйно росла сорная трава и сиротливо валялись чьи-то пустые бутылки.
Меня до глубины души расстроило это жалкое, убогое помещение. Ведь повсюду в Крыму в ту пору строились красивые, светлые здания и школы из недорогого, аккуратно пилёного светло-жёлтого камня. С тех пор я не раз замечал на практике: подобное пренебрежительное отношение общины к школе неизбежно порождает в самих детях глухое равнодушие к собственной судьбе.
Это ужасающее первое впечатление от школьных стен, наложившись на невыносимую, холодную отстраненность местных жителей в первые дни, вызвало во мне лишь одно отчаянное желание — бежать отсюда как можно скорее! Я бы непременно уехал в тот же час, но ближайшая железнодорожная станция находилась не ближе чем в ста километрах от этой глуши.
И вот настал мой самый первый день в школе. Я достал из сундука и аккуратно разложил учебники: физику, геометрию, мировую историю и арифметику. Замерев у кривого окна, я испуганно смотрел на эти стопки, совершенно не представляя, что мне делать дальше. Вдруг чья-то теплая, мягкая рука нежно коснулась моего вздрагивающего плеча. Я вздрогнул от неожиданности, но, обернувшись, облегченно выдохнул — это была моя мудрая, добрая материнская подруга, жена дяди Исбранда.
— Что ты хочешь делать со всеми этими книгами? — тихо и ласково спросила она.
Мягким движением тётя забрала у меня тяжелые тома и решительно убрала их глубоко в шкаф.
— Пусть они пока там полежат, сынок, — с улыбкой добавила она.
Затем с самой верхней полки она бережно достала Библию, катехизис и старый сборник духовных песен. Листая пожелтевшие страницы, она показала мне те псалмы, которые местная детвора уже успела заучить ранее, и наставительно произнесла:
— Нашим простым крестьянским детям на первых порах вполне достаточно знать несколько церковных песен и стихов из Священного Писания. Прочитай им сегодня псалом, расскажи какую-нибудь поучительную историю, которую сам хорошо помнишь. Иди, Петька, а то ребятишки в классе тебя уже заждались! Помоги тебе Бог!
Когда я наконец набрался смелости и открыл дверь в учебный класс, то из-за сплошного, стоявшего стеной столба серой пыли с трудом сумел разглядеть своих будущих учеников. Дети сидели за партами тихо как мыши, и казалось, что эта плотная завеса сама собой поднялась от пола до самой дерновой крыши.
— Добрый день, дети! — громко произнес я, стараясь придать голосу уверенности.
Никакого ответа не последовало. В классе повисла звенящая тишина. Смутившись, я повторил приветствие еще громче:
— Добрый день, дети!
Ребятишки продолжали упорно и угрюмо молчать, разглядывая нового наставника. Наконец одна самая взрослая девочка нарушила это тягостное онемение.
— Вы не сердитесь, господин учитель, это всё мальчишки устроили, — вздохнула она, указывая на задние ряды. — Они перед вашим приходом всё время играли в римлян, вот и подняли пыль коромыслом!
Едва она договорила, как с места тут же вскочил пышущий здоровьем, крепко сбитый паренёк и дерзко возразил:

















Глава 7. Первый успех
— Не обманывай, Стини! — бойко выкрикнул паренёк, задорно шмыгнув носом. — Это всё девчонки устроили, они своими длинными юбками до самой земли всю пыль с пола и подмели!
По классу прокатился дружный ребячий смешок. После того как я хорошенько проветрил помещение, мы дружно и слаженно спели первый церковный гимн: «Будь с нами, наш милосердный Господь Иисус Христос!»
Поучительная история, которую я взялся рассказывать детям после пения, увлекла меня настолько, что я напрочь потерял счет времени. Мой рассказ затянулся надолго, и в конце концов тетя была вынуждена прислать в школу гонца с вестью о том, что праздничный обед дома уже окончательно остыл.
Когда я прибежал, дядя Исбранд уже сидел на своем привычном месте во главе стола и был заметно недоволен задержкой. Хмуря густые брови, он строго проворчал:
— Кто опаздывает к обеду, тот получает только жалкие остатки!
Но никакое ворчание не могло испортить моего триумфа. После своего самого первого в жизни урока я выглядел абсолютно счастливым человеком. Эмоции переполняли меня, я решительно не знал, какую именно подробность выбрать и рассказать моим домашним, чтобы они тоже искренне порадовались за меня и поняли: у меня всё получилось!
Да, здешние дети были во многом дикими, совершенно не знали строгого школьного порядка и не владели чистым литературным немецким языком. Пелей они поначалу вразнобой, точно лесные поросята, никто из них отродясь не видел большого города, железной дороги или живого паровоза, а о русском языке они и вовсе не имели никакого понятия. Но самое главное — они внимательно слушались меня! В моей голове уже зрели великие, грандиозные планы: чему и как я буду их учить. Я от всего сердца горячо благодарил Бога за этот чудесный день.
Я говорил и говорил без умолку, взахлёб рассказывая про свой класс, про ребятишек и свои педагогические задумки. Я буквально заливался соловьем, делясь своим восторгом, как вдруг над столом громом раздался зычный голос дяди Исбранда:
— Мы можем наконец поговорить о чём-нибудь разумном? Мне эта бредятина уже в печёнках сидит!
Я замолчал, словно громом пораженный. Мой юношеский запал мгновенно угас от такой черствости. Однако тётя тут же решительно вступилась за меня. Она строго указала мужу на его вопиющую грубость и без обиняков заявила, что своих телят он любит гораздо больше, чем родных детей, а кучи навоза на заднем дворе для него важнее, чем будущее всей сельской школы.
К глубокому моему сожалению, в человеческой жизни даже самая неземная, чистая радость может быть жестоко разрушена в тот же самый день, когда она возникла. И невинной причиной этого крушения стал мой маленький кузен Абрам, который тоже присутствовал на моем первом уроке.
Чуть позже, когда мать ласково спросила мальчугана, как ему понравились истории нового учителя, Абрам с легким сердцем ответил:
— Да там и не было ничего интересного! Он просто болтал какой-то вздор!
Кузен выпалил это легко и совершенно свободно, с твердой мальчишеской убежденностью в собственной правоте. На это искреннее детское свидетельство молниеносно отреагировал глава семейства. Дядя Исбранд с суровым лицом вытащил из штанов тяжелый кожаный ремень и без лишних слов всыпал сыну горячих, «солоненьких» ударов прямо через тонкую ткань пацанских брюк. После чего грубо толкнул плачущего мальчишку к двери, крикнув вдогонку:
— А ну пошел отсюда! Ты ничтожество, раз тебе не нравятся истории нашего учителя!
Каждый удар ремня, который получал плачущий пацан, отзывался во мне вдвое больней. Искреннее, детское свидетельство кузена ярко и беспощадно показало, кем я на самом деле являлся в тот момент. Я так отчаянно старался — и тут этот уничтожающий меня как педагога вывод!
Обезумев от стыда, я ушёл в дальний конец огорода и встал под раскидистыми кустами вишни. Мне хотелось побыть в абсолютном одиночестве, чтобы до конца разобраться, в чём же крылась моя главная неудача. Этот маленький мальчик открыл мне глаза на то, что моя настоящая задача как учителя — намного сложнее и шире, чем казалось до сих пор. Я осознал, что ещё бесконечно далек от звания настоящего наставника и мне самому нужно очень многому учиться. Преподавание — это целое высокое искусство, которым необходимо овладеть в совершенстве.
В те минуты мной овладело черное отчаяние, я готов был бросить школу и сбежать. Ещё очень долго я не мог освободиться от гнетущего чувства неуверенности в собственных силах. Разумеется, это подсознательно чувствовали и мои ученики. Не умея удержать их внимание словом, я по неопытности опускался до упрёков и угроз, а от угроз — к насилию. Это, в свою очередь, вызывало в детях лишь ответное глухое сопротивление, своеволие и лень, которые и без того являются естественной природой человека, не приученного к дисциплине.
Вся эта история окончательно меня разочаровала. Я твердо чувствовал, что с окончанием учебного года должен навсегда покинуть школу: из меня явно не получался учитель, хотя я до боли в груди хотел им стать.
На нервной почве я стал плохо есть и спать, совсем исхудал и осунулся. Моя добрая тётя была не на шутку обеспокоена. Она трогательно заботилась обо мне и справедливо полагала, что на моем здоровье сказывается скрытое негативное отношение со стороны некоторых жителей Яркантау, которые всё ещё не могли простить мне моего нескладного, гордого появления в их селе. Желая помочь, она тайком ходила по соседям и разузнавала, кто и что думает обо мне. И если какая-то новость оказывалась приятной, она тут же с радостью сообщала её мне, чтобы приободрить.
Именно так однажды тётя узнала, что в соседней немецкой колонии К. состоится большая учительская конференция. На этот съезд собралось около тридцати учителей-меннонитов. Признаться честно, лишь два-три человека из всей этой массы действительно понимали хоть что-то в науке обучения, но мы, тем не менее, очень много говорили, спорили и, главное, провели несколько пробных открытых уроков, которые затем тщательно разбирали по косточкам. Мне этот опыт помог невероятно! Я кожей почувствовал, как именно таких профессиональных знаний мне всё это время не хватало.
Но сразу после конференции на мою долю выпало новое страшное испытание: мою дорогую тётю внезапно положили в больницу, и всего через неделю её не стало. До чего же горько я плакал! Потерять такую чуткую, материнскую душу в самый разгар моих жизненных бурь было невыносимо.
И всё же, храня в сердце её последние напутствия и опыт, полученный на конференции, я решительно пересмотрел все свои прежние методы обучения. В кратчайшие сроки я разработал четкий почасовой план по каждому предмету. В школьную программу было официально введено обязательное заучивание ключевых уроков, а на партах появились настоящие книги для чтения — причем как на немецком, так и на русском языках. Консервативные деревенские старики были буквально ошеломлены и потрясены теми смелыми преобразованиями, которые я без их спроса ввёл в школе.
В один из таких вечеров, когда я сидел за проверкой тетрадей, в дом тяжело запыхавшись прибежал посыльный. Оказалось, его срочно прислал наш сельский староста. Посланник с порога взволнованно поинтересовался, умею ли я говорить по-русски, и, услышав мой утвердительный ответ, обрадовался так, словно увидел ангела небесного.
Как выяснилось, в сельской управе в эту минуту бушевал урядник, на ночь глядя приехавший из уездного города. Полицейский чин метал громы и молнии на «этих упрямых пруссаков», которые, по его громогласным заверениям, «и через тысячу лет не выучат ни одного понятного русского слова!» Староста и его заместитель стояли перед ним ни живы ни мертвы, совершенно озадаченные и напуганные — ведь ни они сами, ни вообще кто-либо из жителей Яркантау не знали по-русски ни бельмеса.
Оценив ситуацию, я спокойно зашёл в жарко натопленную комнату управы. Вежливо и четко поздоровавшись с урядником на его родном языке, я без тени робости сел за стол прямо напротив него, пристально посмотрел чиновнику в глаза и ровным голосом спросил:
— Здравствуйте, господин урядник. Я местный учитель. Расскажите, что именно вы желаете знать?
— Спасибо тебе, Господи, что в этом проклятом гнезде нашелся хотя бы один разумный человек! — вмиг воскликнул опешивший урядник, и весь его грозный гнев как рукой сняло.
Дело, как выяснилось, было пустяковым: кто-то в уезде по ошибке неверно указал название нашего села в ориентировке, согласно которой в округе должен был скрываться беглый преступник. Мы с урядником быстро и полюбовно уладили это досадное недоразумение, и я поначалу даже не придал этому случаю большого значения.
Но именно с этого памятного дня я в одночасье стал главным любимцем всего Яркантау! Недоверие растаяло, и простые люди со своими заботами потянулись ко мне со всех сторон. Дошло до того, что Длинный Йохан Косфельд на радостях торжественно пообещал: если я научу его говорить по-русски так же лихо, как умею сам, он без тени сомнения отдаст мне своего лучшего годовалого жеребёнка, и ему ни капли не будет жаль такой дорогой платы. До настоящей учебы у Йохана, правда, дело так и не дошло, поскольку вскоре он поддался искушению, продал этого жеребёнка перекупщикам, а на все вырученные деньги накупил прорву сладостей и заграничных конфет, решив открыть собственную кондитерскую лавку. Но так как в нашей глуши никто из бережливых крестьян покупать эти дорогие деликатесы не стал, Косфельд не придумал ничего лучше, как в полном одиночестве сам же весь свой лакомый товар и съесть!
А однажды мой дядя Исбранд, придя в школу по моему официальному приглашению, застыл на пороге в полном изумлении, услышав, как деревенские ребятишки бойко и уверенно выводят фразы на латыни. После той знаковой учительской конференции и победы в сельской управе я чувствовал себя великолепно до самого конца учебного года. Взаимопонимание с общиной было полным, и больше никто во всем селе ни разу не пожаловался на молодого учителя.

Глава 8. Конец учебного года
В марте, совершенно неожиданно для меня, жители Яркантау приняли решение закрыть школу на досрочный ремонт. Сельский староста безапелляционно заявил, что ребятишки теперь обязаны помогать взрослым на весенних полевых работах, а выпускной школьный экзамен должен состояться уже в ближайший четверг — то есть всего через пять дней.
Я горячо воспротивился такому решению. Стал объяснять, что мы ещё далеко не весь положенный материал успели пройти, и что в соседних немецких колониях полноценная учёба всё ещё продолжается. На мои робкие протесты староста лишь строго отрезал:
— То, чего вы с детьми выучить не успели, ты просто-напросто не включай в экзаменационные билеты. Будет большой праздник, для всех школьников мы уже подготовили хорошие подарки. Не спорь, учитель!
И вот в четверг настал день моего самого первого в жизни выпускного экзамена. В классе яблоку негде было упасть: пришли абсолютно все родители, а за задними партами чинно расселись приглашенные учителя из соседних общин.
Боже, как же счастливы и горды были простые крестьяне, когда своими ушами слышали, как их вчерашние непутевые дети без запинки отвечают на сложные библейские вопросы! А уж когда ребятишки принимались бегло читать тексты по-русски и тут же, без промедления, переводили их на чистый литературный немецкий язык, матери в зале и вовсе не могли сдержать слез умиления.
Профессиональные учителя и растроганные родители наперебой хвалили меня. Они искренне удивлялись и качали головами: как это я, совсем ещё зеленый юноша, за столь короткий зимний срок сумел достичь со здешней детворой таких невероятных, блестящих результатов? Признаюсь честно: за все последующие двадцать четыре года моей долгой педагогической работы в школе я больше никогда не слышал в свой адрес столь щедрых похвал.
В те минуты я был безгранично, упоительно счастлив. Я понимал, что сделал для этих детей всё, что было в моих скромных силах.
После окончания торжества староста уважительно пригласил меня остаться в Яркантау и на следующий учебный год, пообещав вести занятия за ту же хорошую цену — сто рублей за зиму. Однако оставаться я не пожелал. Моя молодая душа всем сердцем рвалась обратно домой, на родину. Мне нетерпелось поскорее обнять верных друзей, повидать родных братьев и сестёр, а главное — вновь увидеть красавицу-соседку, чтобы во всех красках поведать ей о моём суровом жизненном испытании и о том, как на самом деле жилось юному свинопасу в далеком грозном Крыму.
Перед самым отъездом я тепло попрощался со своими учениками и с дядей Исбрандом. Как ни странно, очень необычно вёл себя маленький кузен Абрамчик. Он вдруг начал неестественно громко разговаривать, безудержно шутить, но в его глазах всё равно блестели непрошеные слёзы. И когда я подошел, чтобы обнять его на прощание, мальчуган внезапно куда-то исчез. Возможно, этот гордый ребенок просто не хотел при всех дарить прощальный поцелуй своему учителю. И если этот былой шалунишка когда-нибудь сможет прочесть данные строки, то пусть знает: он всё равно получит поцелуй от меня — если не в этой земной жизни, так там, на небесах, где у него уже не будет ни малейшей возможности скрыть свою истинную любовь и добрые чувства.
В одно тихое мартовское утро, задолго до восхода солнца, когда яркие утренние звёзды ещё мирно светились на небосводе, я тащил свои немногие пожитки по пустой улице. Я никак не мог унять волнения и подолгу не сводил пристального взгляда со здания школы. До последнего вглядывался в предутренние тени во дворах, в тайной надежде увидеть на прощание хоть одно живое существо, но всё напрасно — село спало беспробудным сном.
Судьба распорядилась так, что я никогда больше не вернулся в эту затерянную деревню и больше не слышал ни единой весточки ни об одном из её жителей. Два года назад я пришёл в эти края испуганным, сомневающимся мальчишкой, а теперь моя дорога лежала обратно, на любимую Родину. И в кармане моего пальто весомо лежали заработанные честным трудом шестьдесят пять рублей серебром. По тем временам это было настоящее, баснословное счастье и богатство!
Медленно и мерно двигалась наша повозка через бескрайнюю дикую степь. Вокруг не росло ни единого деревца, не поблескивало ни одно озерцо, которые могли бы порадовать усталый глаз путника. Кругом царила великая тишина, нарушаемая лишь мерным поскрипыванием колес да лёгким, глухим топотом лошадиных копыт. Лишь изредка наши верные лошадки негромко чихали, когда сухая степная пыль попадала им в ноздри...

Глава 9. Дорога к дому
Через регулярные промежутки времени возница мерно приободрял лошадок громким криком. Животные, низко наклонив головы, с бесконечным терпением тянули лямку, мерно раскачивая длинные вожжи, тянувшиеся от дышла к козлам. Наш кучер, как и положено истинному меннониту, сидел строго с правой стороны. Из-за его внушительного веса — добрых шесть пудов против моих скромных четырёх — повозка изрядно кренилась вбок. Я всю дорогу рисковал сползти и позорно свалиться ему прямо на колени, что для меня, шестнадцатилетнего учителя, было крайне нежелательно.
Билет на повозку стоил два рубля девяносто девять копеек. С собой у меня был припасен сытный белый хлеб, так что я без особых проблем и приключений добрался до нужной железнодорожной станции.
На улицу уже опустилась глухая ночная темь, и думать о дальнейшем пути до рассвета было бессмысленно. Я робко зашёл в пристанционный зал ожидания, но там оказалось полно сезонных рабочих, которые тоже дожидались поезда. Их яростная ругань, грязные и вульгарные разговоры не на шутку испугали меня, домашнего и набожного юношу, поэтому я поспешил как можно скорее выйти из душного здания на свежий воздух.
Пройдя несколько сотен шагов вдоль путей, я заметил небольшое строение, из окон которого весело бил яркий, теплый свет. Я осторожно толкнул тяжелую дверь и замер на пороге. За столом у весело кипящего самовара сидела молодая пара, которая увлеченно и нежно разговаривала о чём-то своём. Поздоровавшись, я робко поинтересовался у них, не доводилось ли им видеть здесь поблизости моих земляков-немцев.
— Немцы-то здесь почитай каждый день бывают, — ласково ответила миловидная и доброжелательная молодая женщина, приветливо улыбнувшись гостю. — Но вам, юноша, с дороги лучше бы для начала горячего чаю испить да отведать свежего бублика, если вы голодны. Проходите к столу! Да к тому же вы можете спокойно провести эту холодную ночь прямо здесь, на нашей деревянной скамейке.
О, как же сильно я насладился этим нежданным горячим чаем и простым бубликом, до чего же это было чудесно! Какие же всё-таки добрые и душевные люди эти русские! Награди их Бог от всего сердца за их бескорыстные хорошие дела!
Спустя время, когда мой возница отправился на заезжий двор, чтобы поесть и немного передохнуть перед обратной дорогой, я пошёл проститься с этой милой, приютившей меня парой. Как раз в этот момент из вонючего придорожного кабака, от которого за версту разило кислым вином, с шумом вывалилась толпа молодых людей. К своему великому стыду, я тут же узнал в них немцев-меннонитов. Господи, до чего же это были вульгарные, грубые и хамски неприличные люди! Они вели себя ничуть не лучше, а порой и гораздо хуже тех самых сезонных рабочих, которых я давеча испугался в пристанционном зале ожидания. Земляки набрались до такой степени, что совершенно потеряли человеческий облик.
Перед самым отправлением повозки мой возница хмуро попросил у меня немного денег якобы «на хлеб». Какой именно «хлеб» он себе купил в кабаке, я в полной мере осознал лишь тогда, когда наша телега въехала в густой лес глубокой темной ночью.
Вокруг стояла ужасная, непролазная грязь. Захмелевший кучер едва держался на козлах: сначала он уронил в жидкую колею длинные вожжи, затем упустил кнут, а под конец с его дурной головы и вовсе слетела шапка. Кое-как сдерживая дрожь от ночной сырости и страха, я терпеливо подобрал из грязи его кнут и шапку, совал их ему в руки и изо всех сил пытался уговорить ехать дальше — мне безумно хотелось уже к утру быть в родном доме. Но всё было бесполезно. Громадный мужчина окончательно завалился на бок прямо на сиденье и мощно, оглушительно захрапел на весь лес.
В отчаянии я принялся изо всех сил трясти его за плечи, совал ему в безжизненные пальцы скользкие вожжи и строго приказывал ехать. Однако мертвецки пьяному кучеру было всё равно. И тогда, окончательно потеряв самообладание от ужаса остаться одному ночью в темной глуши, я вцепился великану мертвой хваткой в волосы и отчаянно закричал прямо в его заросшее лицо:
— Проснись! Слышишь?! Ты должен, должен ехать!
Со свирепыми проклятиями и пьяным обещанием тут же перерезать мне глотку кучер внезапно выхватил из-за пояса острый нож и бросился на меня! И откуда только у этого громилы взялись силы и былая резвость — одному Богу известно.
Задыхаясь от ужаса, я бросился наутёк. Несколько раз мы на бешеной скорости обежали вокруг нашей повозки, увязая в глубокой грязи. Наконец хмельные силы окончательно покинули моего преследователя, он тяжело задышал, махнул рукой и кое-как забрался обратно в телегу. В следующую же секунду великан снова спал мертвецким сном.
А я остался стоять позади телеги — один, посреди глухого ночного леса, по колено в липкой грязи. Я глядел заплаканными глазами на бледные серебристые полосы, проступавшие на ночном небосводе, сквозь которые сиротливо пробивался тусклый свет луны. В эту минуту мной овладела такая невыразимая, чёрная тоска по моему недавно умершему отцу... Мне до боли в груди хотелось снова, хотя бы один-единственный раз в жизни, услышать его тихий голос и те заветные слова, которые он так часто говорил мне в детстве:
— Мой мальчик!..
Но отца больше не было. И что оставалось делать мне, шестнадцатилетнему юноше, глухой ночью в бездонной лесной глуши, совершенно не знающему дороги, да ещё и с безумным возницей, который лежал бревном в телеге?
Сжав зубы, я взял длинное кнутовище и как мог очистил тяжелые колеса от налипшей грязи и намотавшейся травы. Затем я решительно взобрался на высокое место кучера, покрепче натянул кожаные поводья и прикрикнул на коней, полностью предоставляя умным животным самим искать верную дорогу к дому.

Глава 10. Крещение огнём. Тетрадь разбитых надежд
На следующий день, ровно в полдень, мы наконец-то въехали в родную деревню. От пережитого в лесу ночного кошмара, от этой бездонной липкой грязи, удушливой темноты и сырости мои мысли внезапно стали сами собой облекаться в стихотворную форму. Я просто не мог избавиться от этого навязчивого ритма. Строки рождались одна за другой — одна мрачнее и страшнее другой, и в итоге я исписал ими всю свою толстую рабочую тетрадь. Стихи эти были примерно следующего содержания:
Звучит совы зловещий крик,
И ведьмы алчные не сыты,
Тернистый путь во тьме возник,
И кулаки от ярости сжаты.
Но гнев угас в один момент,
Сменившись скорбью неутешной.
Никто не внял мечте поспешной,
Никто не дал благословения вслед.
И каждый мнит подать совет:
«Будь кротким там, на самом дне,
Что примет сиротливых бедных.
Пройди устало в полутьме
Сквозь долы этих дней бесцветных».
Похоронена надежда моя,
И смерть призываю я тысячу раз!..
Позже, когда душевный огонь немного утих, я принялся безжалостно вычеркивать и исправлять свои юношеские стихи. Я делал это так долго, упорно и яростно, пока в конце концов от всей исписанной тетради не осталась одна лишь пустая картонная обложка...
И вот наконец широкая, необозримая и прекрасная долина реки Молочной раскинулась перед моими глазами. При спуске с так называемой горы Пришиб меня буквально окружил и заставил задохнуться от восторга тот самый чудесный, ни с чем не сравнимый запах родных мест. Ах, почему же именно сегодня, в день моего возвращения, в воздухе не звучат колокола местной лютеранской церкви? Я так сильно любил их чистый звон с самого раннего детства! Накатывая с вершины горы мощными, торжественными волнами, этот благовест широко растекался по всей долине, строго призывая христианский народ отложить суету и не забывать молиться.
Однако дома меня, увы, встретило лишь горькое разочарование. Наверняка многие односельчане встретили бы меня сегодня вполне приличным и вежливым: «Добро пожаловать домой!», если бы они только знали, как отчаянно нуждается в простом человеческом тепле и любви израненное сердце сироты. Но никто не знал. И теперь мне остается лишь бережно переносить эту глухую боль на бумагу.
Поначалу я отказывался верить своим глазам: несмотря на моё столь долгое и тяжелое отсутствие, размеренная жизнь в селе Н. текла всё так же спокойно и буднично, словно ничего не произошло. Старшеклассники на улицах точно так же, как и год назад, беззаботно шутили и подкалывали друг друга. А малыши из первых классов заполоняли окрестные переулки своим привычным, весёлым гомоном и звонким смехом, совершенно не замечая вернувшегося из Крыма путника. Я вернулся, но мир вокруг остался прежним.

Глава 11. Стена отчуждения
Даже соседский пёс Неро — мой верный четвероногий друг с давних времён — хоть и узнал меня, но не выказал к моему возвращению ровным счётом никакого особого внимания. Он лишь вяло крутанул хвостом и снова растянулся в тени.
Моя попытка найти работу на родине тоже обернулась сокрушительным провалом. Местный директор школы, к которому я обратился с робкой просьбой подыскать мне хоть какое-нибудь место в любом, даже самом глухом классе, лишь высокомерно усмехнулся. В этой красноречивой ухмылке читалось презрение маститого педагога к недоучке.
— Наш школьный совет таких скороспелых «учителей», как ты, юноша, планирует в самое ближайшее время вообще с треском изгнать из всех учебных заведений общины! — отрезал он.
Я ушёл от этого чёрствого, жестокого человека, чувствуя, как моё сердце буквально обливается кровью от горькой обиды. К слову, свою спесивую угрозу этот директор исполнить так и не сумел: судьба распорядилась иначе, и вскоре он сам с позором был изгнан из школы.
Меж тем мои бывшие одноклассники как раз оканчивали двухгодичные педагогические курсы и под строгим руководством опытных наставников вовсю готовились к финальным выпускным экзаменам. Они поглядывали на меня свысока, с явным пренебрежением, так что у меня не возникало ни малейшего желания даже приближаться к их компании. То один, то другой, желая потешить свое самолюбие, каверзно задавали мне сложные вопросы из области высокой педагогики. Но откуда я, крымский свинопас, мог знать тонкости дидактики или этики, если даже близко никогда не изучал эти академические предметы?
Все эти мелочные издевательства и снисходительные смешки привели к тому, что между мной и вчерашними друзьями выросла глухая, непреодолимая стена отчуждения. Они не желали протянуть мне руку помощи или поддержать добрым советом, а лишь утверждались в собственной исключительности за мой счёт. В этой полосе черного одиночества лишь двое людей спасли меня от окончательного отчаяния: мой брат Ганс и весёлый, озорной парень Эрнст, ставший моим верным другом на всю оставшуюся жизнь. Сами того не подозревая, они подарили моей израненной душе гораздо больше тепла и сил, чем могли бы прибавить все учебники мира.
Я ведь уже совсем было отчаялся когда-либо стать настоящим учителем. Повсюду отвергнутый, отовсюду отталкиваемый, я видел перед собой лишь бесконечные препятствия, которые, казалось, было совершенно невозможно обойти. В какой-то момент я малодушно решил навсегда уйти из родного дома и искать счастья в торговом деле, устроившись в какой-нибудь купеческий магазин. Отцовский дом, оставшийся без самого отца, казался мне теперь пугающе пустым, холодным и лишенным всякой любви.
Но что-то глубокое, серьёзное и властное, прочно сидевшее внутри меня, упрямо твердило: истинный учитель — это вовсе не тот, кто просто имеет специальную бумагу о подготовке. Настоящий наставник должен иметь крепкий внутренний стержень, искреннюю любовь к детям и преданность своей профессии. А уж любви к ребятишкам и жгучего, безумного желания учить мне было точно не занимать!
В долгих, бесконечных прогулках по пастбищам Молочной колонии мы вели с моим верным спутником доверительные, задушевные беседы [^2;]. До сих пор в моих ушах звучат его осторожные, мягкие и нежные вопросы:
— Как ты себе это представляешь, Петька? Что ты сам думаешь о...?
Или:
— А что ты будешь делать, если случится непредвиденное?
Я не знаю, кто из нас двоих бредил профессией учителя больше — я или он. Знаю лишь, что в этих мудрых разговорах я порой казался себе таким маленьким и незначительным по сравнению с ним, что несколько раз смущенно называл его на «вы». Он в ответ радостно, оглушительно и громко смеялся, рассеивая мою робость.
После этих удивительных бесед расстаться со своей заветной мечтой стать учителем для меня становилось уже абсолютно невозможным. Он со всей серьёзностью настойчиво советовал мне не тратить времени на обиды, а сесть за учебники и основательно подготовиться к государственным экзаменам на звание учителя, которые я, по его глубокому убеждению, мог с успехом сдать. Он уверенно доказывал, что официальная русская программа сдачи на учительский чин не такая уж и сложная, как малюют её заносчивые курсанты.
— А уж когда ты сдашь этот государственный экзамен, — горячо убеждал он меня, — ты получишь законное право преподавать в любой школе, а это как раз то, что тебе нужно! И тогда мы с тобой приложим все человеческие усилия, чтобы стать лучшими учителями в округе.
И я поверил ему. Стена отчуждения рухнула, уступив место великой и твердой надежде.

Глава 12. Мечта старого деревенского учителя
— Всегда довольны и веселы, всегда! Да пусть светит Солнце! — весело и беззаботно щебетали мои маленькие ученики.
У них было прекрасное настроение, хотя прямо сейчас им предстояло вместе со мной разобрать и понять суровую, мудрую басню Ивана Андреевича Крылова «Свинья под дубом»:
Свинья под Дубом вековым
Наелась желудей досыта, до отвала;
Наевшись, выспалась под ним;
Потом, глаза продравши, встала
И рылом подрывать у Дуба корни стала.
«Ведь это дереву вредит, —
Ей с Дубу Ворон говорит, —
Коль корни обнажишь, оно засохнуть может».
«Пусть сохнет, — говорит Свинья, —
Ничуть меня то не тревожит,
В нем проку мало вижу я;
Хоть век его не будь, ничуть не пожалею;
Лишь были б желуди: ведь я от них жирею».
«Неблагодарная! — примолвил Дуб ей тут, —
Когда бы вверх могла поднять ты рыло,
Тебе бы видно было,
Что эти желуди на мне растут».
Невежда так же в ослепленье
Бранит науку и ученье
И все ученые труды,
Не чувствуя, что он вкушает их плоды.
Что ни говори, а Крылов умел с только ему присущей лёгкостью, да ещё и в шутливой форме преподнести нам на блюдечке пороки людей во всей их неприглядной красе. Вот и басня «Свинья под дубом» не стала исключением. Кто же главный герой этой истории? Свинья, которая не способна видеть дальше собственного носа? Или Ворон, которого она не собирается даже слушать?
Нет. Главный герой этой басни — сам вековой Дуб. Именно он отражает образ умудрённого опытом человека, скорее даже праведного старца, который не пытается насильно наставить невежественную свинью на путь истинный, а лишь в сердцах горько констатирует очевидную истину.
Вот так и я в те минуты всем своим существом чувствовал себя этим умудрённым дубом. Огромная ответственность за этих маленьких, таких милых и искренне мной любимых учеников лежала на мне тяжёлым, почти невыносимым грузом. Они весело пели, беззаботно играли, и в силу своего нежного возраста им казалось, что окружающий мир безопасен и ласков, что они всегда будут защищены от любых невзгод и находятся под надёжным крылом. А под чьим именно? О подобных вещах они в своей детской беспечности даже не задумывались.
В те дни в моих частых мыслях и видениях менонитские сёла представлялись мне окутанными плотным, непроницаемым туманом, в то время как весь остальной окружающий мир и вовсе был погружен в глухую, пугающую тьму. Этот туман то медленно поднимался к небесам, то вновь тяжело опускался на землю, и со стороны это движение во многом походило на мерные, зловещие волны океанского прибоя. А окрестности всё равно оставались тихи, неподвижны и мертвенно черны.
Но вдруг сквозь эту удушливую тишину я услышал сильный, раскатистый грохот, донёсшийся со стороны Хортицы. Мрачный туман на мгновение расступился, и моему взору открылась удивительная, поразительная картина. Сотни рабочих рук дружно носили тяжелые бревна и кирпичи, и прямо на моих изумлённых глазах из ничего вырастало красивейшее, величественное строение.
— Что вы здесь строите, почтенный? — удивленно спросил я проходящего мимо пожилого мужчину с гладко бритым лицом, который неторопливо курил огромную трубку.
— Дом учителей! — гордо ответил старик, выпускающая изо рта густое облако ароматного дыма.
— Такой большой? И как же вы с таким огромным делом справитесь? — спросил я, волнуясь до такой степени, что мои ноги буквально тряслись от сильного возбуждения.
— Либо делать что-то приличное и по-настоящему нужное, либо не делать вовсе ничего! — строго и весомо ответил старик.
— Слушай, отец... — замирая от надежды, тихо спросил я. — А будут ли в эту новую школу принимать пятидесятилетних студентов?
— Именно для этого мы и созидаем здесь наш колледж! [^1] — старик лукаво усмехнулся в пышные усы и снова затянулся своей трубкой.
На этой пронзительной мысли видение моё рассеялось, уступив место реальности. Ну в самом деле, Эрнст?! Разве можно желать в этой жизни чего-то большего, чем этот красивый, аккуратный меннонитский центр подготовки учителей, который из года в год будет выпускать в мир отличных, преданных своему делу педагогов?

Глава 13. Его лучший друг. Былые времена
В районе Таврии, примерно за двадцать лет до описываемых мной событий, жил один старый учитель-инвалид по фамилии Л. [^1] Чтобы старик хоть как-то мог сводить концы с концами, он подрабатывал торговлей мучными товарами. Это была своего рода благотворительность второй категории, которую из чистого милосердия и сострадания оказал ему местный богатый мельник. Старый учитель Л., признаться честно, на роль бойкого лавочника совершенно не годился, да к тому же говорил на ужасном, ломаном русском языке.
Тем не менее этот нескладный старик носил в своей впалой груди удивительно доброе, любящее сердце. Маленькие, но живые и пронзительные глаза свидетельствовали о его неподдельной верности и мужском мужестве. В обычной жизни он был крайне молчалив и редко вступал в пустые обывательские разговоры. Но стоило кому-то за столом завести речь о школе или народном образовании, как происходило настоящее чудо: его согнутая годами спина мгновенно распрямлялась, глаза загорались ярким огнем, а бледное лицо наполнялось искренней радостью и воодушевлением. Бурный поток горячих слов вырывался прямо из его сердца, когда старик приступал вспоминать о том далеком, поистине золотом времени, когда судьба позволяла ему жить и трудиться в своей любимой учительской профессии.
Я всегда испытывал к этому мудрому старику особое, трепетное чувство благодарности. В ту пору я был совсем молодым учителем, который всеми силами стремился доказать общине, что ему не зря доверили святое дело — учить крестьянских детей. К тому же я был сыном его самого лучшего, самого близкого друга — то есть моего покойного отца Бернгарда.
И когда старик Л. со слезами на глазах повторял мне, что я — сын его лучшего друга, эти слова отзывались во мне особенно большим, благословенным счастьем. Для меня в ту пору было намного важнее и почетнее быть сыном лучшего друга этого старого учителя, нежели сыном какого-нибудь прославленного генерала. Ведь генеральские чины приходят и уходят, а старая верная любовь и бескорыстная дружба — это и есть единственное настоящее золото на Земле.
Старый учитель Л. был школьным товарищем моего покойного отца и в юности они разделили на двоих немало испытаний — как говорится, вместе прошли и огонь, и воду, и медные трубы. Он всегда с превеликим удовольствием и особой теплотой пускался в воспоминания о моём родителе:
— Сидит как-то Бернгард у окна, — с улыбкой рассказывал старик, — и мечтательно смотрит вдоль улицы, в то время как все остальные его товарищи упорно и до седьмого пота зубрят сложные правила немецкой грамматики. Вдруг он оборачивается к классу и заговорщически шепчет: «Мальчики! Сегодня на уроке учителя Костгенгера мы все как один будем мычать!» Мы, конечно, удивились: «С чего это ты пришёл к такому странному заключению?» А Бернгард ухмыляется: «Да наш учитель только что купил в уличном ларьке столько дешёвой рыбы, что мы в классе просто-напросто задохнемся от этой вони!»
И ведь как в воду глядел! Когда начался урок, в помещении запахло так невыносимо, что хоть святых выноси. Ну мы, подговорив весь класс, и начали дружно мычать, плотно не открывая рта. Попробуй разберись в этом гуле, кто именно хулиганит! Правда, учитель Костгенгер дураком не был. Он быстро вычислил зачинщиков, а после урока несколько раз заставлял Бернгарда и меня по очереди ложиться на специальную порку-лавку. Наставник с особым усердием и знанием дела бил нас плёткой, преспокойно куря при этом свою огромную трубку и выпускающий клубы дыма... Да, суровые были времена, но какая же это была чистая, незабвенная юность!
После окончания школы более одарённый Бернгард Гардер сразу стал школьным учителем. Яков Л., напротив, был вынужден поехать в Токмак и наняться на работу в мрачную винную лавку.
Старик глубоко вздохнул и продолжил свой рассказ:
— Как учителя меня тогда никто не хотел брать. В конторах для простого писаря тоже места не нашлось, и что мне оставалось делать? Я невыносимо страдал в этом тёмном, зловонном подвале. Мой бедный, старый отец ничем не мог мне помочь. От этих душевных мук я совершенно потерял сон и аппетит. Этот невыносимо противный, удушливый запах винной лавчонки я, признаться, до сих пор не могу выносить... В те дни моя жизнь казалась мне безнадёжно напрасной, пустой и бесцельной.
Но в один из дней, совершенно неожиданно, мне был дан спасительный ответ на все мои мучительные вопросы. И принёс его мой лучший друг — твой покойный отец Бернгард. К тому времени он уже стал проповедником, и слава о его вдохновенных речах вовсю шла по Украине среди всех меннонитов, во всех колониях, доходя до самого Крыма и, конечно же, до моего винного погреба.
Я и сейчас, спустя десятилетия, отчетливо вижу его — серьёзного, статного и молчаливого, спускающегося по деревянной лестнице в моё мрачное подземелье. Он подошёл ко мне вплотную, очень внимательно посмотрел в глаза и сказал приглушённым, ледяным, но твердым голосом:
— Яков, ты здесь погибнешь! Здесь — истинное жилище дьявола! [[^1]]
Больше он не проронил ни слова. Бернгард крепко пожал мою дрожащую руку и, прежде чем я успел прийти в себя, стремительно исчез в проёме дверей.
В ту же секунду моё истинное положение стало мне настолько ясно, что я в этот же самый день навсегда ушёл из этого проклятого места, бросив работу безо всякой перспективы получить что-то лучшее. Но едва я перешагнул порог, как на душе мне стало так легко и светло, словно я нанялся на службу к самому Богу! И чудо не заставило себя ждать: почти сразу после этого я получил своё первое настоящее место учителя в колонии М.
— Прежде чем человек должен иметь твёрдую веру, — тихо добавил Яков, — и только тогда ты получишь небесное благословение, и все чёрные облака над твоей головой рассеются!
Старик бережно утёр набежавшую слезу и, направив свой мечтательный взгляд в туманную даль, продолжил:
— Да, Бернгард был моим самым лучшим, самым верным другом... И когда мы бывали вместе, я переживал поистине счастливейшие часы в своей жизни. Одно только его присутствие невероятно вдохновляло меня, придавало мне новых, недюжинных сил в моей нелёгкой работе в школе.
Помню, когда во второй половине дня он неожиданно появлялся во дворе школы, широко протянув руки навстречу моим мальчикам и девочкам, дети с восторженным криком лавиной неслись к нему. Они мгновенно окружали его весёлой, шумной стайкой и так, гурьбой, шли вместе с ним в класс. Как же сильно они любили его, а он — их!
Каждый раз он обязательно пел с ними их любимые духовные гимны: «Овечки, моя песня!» и «Моего Иисуса я не отпущу!». Это были, пожалуй, единственные песни, которые он мог исполнить довольно-таки правильно. Он до глубины души любил эти мотивы и мужественно, во весь голос пел вместе со всеми. Тот, кто видел его в этот момент со стороны, был абсолютно уверен, что именно Бернгард ведет за собой всю мелодию и весь класс поет лишь благодаря его вдохновенному руководству. Однако те, кто стоял к нему ближе всех, были всё-таки вынуждены деликатно, потихоньку от него отстраняться — чтобы из-за его громогласного, но слегка не попадавшего в ноты пения не потерять правильную тональность...

Глава 14. Истинная величина
К слову, мой покойный отец Бернгард Гардер за свою праведную жизнь сочинил более тысячи песен и гимнов глубокого божественного содержания. Сборники его духовных трудов были изданы в Гальбштадте, и по сей день его прекрасные песнопения звучат в общинах и церквях по всему миру.
В один из тихих сентябрьских вечеров мы сидели с престарелым учителем Яковом Л. в его скромной мучной лавке и неторопливо беседовали о больших и маленьких людях. Причиной для этого разговора послужило недавнее грандиозное событие: мою сельскую школу соизволил лично посетить сам господин губернатор! И что было особенно важно и почетно — высокий чин приехал не один, а в сопровождении своего близкого друга, известного мецената и покровителя наук князя Трубецкого.
Представьте себе, каково было мне, двадцатилетнему провинциальному учителю, слышать столь высокую похвалу из уст столь благородных государственных сановников! Оценка моей работы была произнесена в высшей степени уважительно, в самых изысканных и лестных выражениях.
Находясь под глубоким впечатлением от пережитого триумфа, я буквально изливал на своего старого собеседника всё, что происходило в те дни со мной и моим любимым классом. Я говорил без умолку, а Яков слушал меня очень внимательно, и его маленькие глаза искренне блестели от тихой радости за сына своего друга.
Наконец старик осторожно, ласковым жестом прервал мой бурный поток восторгов:
— Пойми, Петька... Есть на свете люди такой духовной величины, которых невозможно измерить никаким обывательским аршином. И масштаб их личности совершенно не зависит ни от их официального статуса, ни от знатности рода, в котором им посчастливилось родиться. Вот именно такого великого человека я имел честь близко знать в своей жизни. И это был твой покойный отец, мой самый лучший друг. Бернгард был настолько мужественным, обладающим колоссальной внутренней силой мужниной, что противостоять ему в открытом споре вряд ли кто-нибудь осмелился бы. Но при всей этой своей исполинской мощи он до самых последних дней оставался человеком, полным истинного христианского смирения и глубокого послушания Богу.
Мы, его современники, — продолжал Яков, — искренне восхищались не только его великим ораторским искусством, но ещё больше — его неустанной, горячей пастырской заботой о людях. Одно его слово, сказанное вовремя, способно было потрясти покинутых, уничтожить спесь кощунников, выпрямить оступившихся людей и даже целый церковный приход привести в сильное духовное брожение. Но и в своей скрытой внутренней борьбе он тоже всегда оставался большим, сильным человеком. Помню, как-то раз после воскресной службы в церкви кто-то из прихожан восторженно сказал ему, что он проповедовал сегодня необычайно мощно. Бернгард выслушал это и почти печально ответил: «Знаю, друг мой... Сатана мне об этом в ухо уже нашептал». У твоего отца было слишком много тяжелых сражений с этим невидимым врагом.
Многие в общине ошибочно считали его от природы мягким, даже излишне покладистым и всепрощающим человеком. Но я-то знаю истину гораздо лучше других: по своей естественной природе Бернгард был жестким, резким и чрезвычайно вспыльчивым мужчиной. И велик он был как раз тем, что ценой нечеловеческих усилий мог полностью себя контролировать, подавлять гнев и правильно, честно себя оценивать. Таких великих, обуздавших себя людей на нашей грешной земле встретишь очень редко. Слишком редко...
Старик на мгновение замолчал, словно глубоко обдумывая сказанное, а затем с тихой иронией добавил:
— Да уж, встречаются они людям гораздо реже, чем по-настоящему большие арбузы! Вот, посмотри на этот экземпляр, — он бережно взял в руки огромный, великолепный арбуз, коих в его лавке в тот сезон было в избытке. — Остается лишь надеяться, что и его внутреннее содержание полностью соответствует столь роскошному внешнему виду. Чего, увы, далеко не всегда можно сказать о больших и важных людях нашей планеты.
С этими словами Яков Л. аккуратно воткнул острый нож в зелёную корку, и огромный арбуз со спелым, сочным треском сам аккуратно раскололся сверху донизу.
— В этом арбузе содержание точно соответствует форме! — ухмыльнулся старик.
Он ловко отрезал и протянул мне внушительный ломоть сочнейшей, сахарной мякоти.
— Ешь на здоровье! Это ведь был самый любимый плод твоего отца. Уж Бернгард-то точно знал толк в том, что по-настоящему вкусно.
Принимая угощение, я улыбнулся и вспомнил семейную притчу:
— А вы знаете, дядя Яков, отец мне как-то рассказывал, будто Ева в день изгнания тайно унесла с собой из рая несколько арбузных семечек. Ведь ни у одного другого земного фрукта не было ни единого шанса сравниться с этим райским вкусом.
— Ну, эту историю про праматерь Еву ты и сам от отца прекрасно знаешь, — добродушно прищурился Яков Л. — А я вот расскажу тебе другую, настоящую. Только погоди малость: мне нужно на минуту отлучиться и сделать одну спешную работу в лавке. Если обождешь меня здесь — я вернусь и всё поведаю.
Старик, прихрамывая, ушел в глубь амбара. Оставшись один, я невольно задумался: «Господи, как же можно заслужить и приобрести такую преданную, святую дружбу?» У дяди Якова ведь были свои родные люди, кровная родня, которая по всем законам природы должна быть ему куда ближе и дороже, чем мой давно почивший отец. Но о них за весь вечер он не проронил ни единого слова! Откуда же берется эта потрясающая верность? Эта удивительная смесь глубокой благодарности, искреннего уважения и чистой любви, которую этот пожилой человек бережно хранит в сердце к моему родителю, ушедшему в лучший мир много лет назад...
Видимо, отец в своей жизни не просто боролся с обстоятельствами — он умел приносить ради людей великие, невидимые миру жертвы. Один Бог знает, какую цену пришлось заплатить Бернгарду Гардеру, чтобы стать в глазах общины тем, кем он в итоге стал. Как же неистово мне захотелось в ту минуту снова, хотя бы на миг, увидеть и поговорить с человеком, которого я в детстве с гордостью называл своим отцом! От тех великих, живых картин, что нарисовал мне этот престарелый торговец мукой, я вдруг устыдился самого себя, почувствовав себя мелким, ничтожным эгоистом.
Вскоре дядя Яков вернулся из лавки, вытер руки о фартук и с улыбкой рассказал мне обещанную историю:
— Случилось это в один из знойных летних дней. Во время обеденного перерыва Бернгард прилёг немного вздремнуть, но, едва закрыв глаза, вдруг почувствовал непреодолимое, страстное желание отведать спелого арбуза из знаменитого бахчевого огорода колониста Д. Другой бы перетерпел, но только не твой отец! Он тут же поднялся, накинул сертук и пешком отправился в соседнее село. Придя к нужному дому, он без лишних предисловий прямо с порога заявил ошеломленной и растерявшейся хозяйке о своем внезапном желании.
Бернд был любезно принят женщиной и усажен за стол. Но во время еды его не покидала странная, настойчивая мысль, что всё происходящее — неспроста. Наш проповедник чутким сердцем ощутил: видимо, Господь прямо сейчас что-то задумал!
И действительно, в следующую минуту из соседней темной комнаты донесся хриплый, едва различимый слабый голос:
— Спасибо Тебе, Господи... Проповедник уже здесь! Это всё, чего я просил...
Оказалось, в том доме лежал умирающий человек. Твой отец, мгновенно всё осознав, бросился в комнату и в эти короткие, финишные минуты земной жизни помог испускающему дух бедняге с миром и чистым сердцем уйти к Богу. В вечности ведь часто первые становятся последними. И кто не покается искренне, без лукавства, как маленькое дитя, тот никогда не сможет войти в Царство Небесное.
Вот это его безусловное, мгновенное послушание, это поразительно тонкое, ювелирное чувство святой воли Божьей и постоянный, неразрывный контакт с Верховным Полководцем и сделали Бернгарда Гардера в моих глазах по-настоящему Великим человеком. И я могу твердо сказать тебе, Петька: лучшего и более верного друга на этой Земле я не имел никогда.