Один долгий день от рассвета до сумерек гл. 82-83

                Глава 82
     Глянув на Петра, который кажется тоже выглядел отчего-то довольным, может быть - от очередной порции спиртного, и с аппетитом уплетал закуски, Григорий, не думая о всех последствиях того, что он сейчас собрался сказать, с воодушевлением заявил:
     «Природа за меня всё уже решила. Она крутит-вертит любым человеком, и я могу тебе это доказать».
     «Что любым?»: с легкой долей язвительности спросил Петр.
     «Любым!»: жизнерадостно и довольно-таки самоуверенно объявил Григорий, поймавший кураж и почему-то уверенный в своих способностях доказать свои намерения. И он продолжил настаивать на своём:
     «Кем угодно крутит и вертит, и как хочет его вверх подбрасывает, а там наверху он уже сам, как может. Лапками, как крыльями перебирает, и трепыхается, кому сколько удается продержаться».
      «Вверх подбрасывает, а, в конечном счете, ловит его у земли-то или нет?»: подчеркнуто вежливо и с нарочитой заинтересованностью спросил Петр.
      А потом перейдя на язвительный тон, продолжил выспрашивать грубоватым тоном:
       «Или он шлепается об землю, как какая-нибудь пресноводная лягушка или, проще говоря, чтобы было понятно некоторым, как простая лягушка-квакушка».
       «Видишь, дело такое, Кого ловит, а кого нет»: сдержанно отвечал Григорий и добавил:
      «Я тебе уже говорил, что у Природы мы все в подчинении, что простые рядовые, что самые большие начальники! Так что даже самый большой начальник может навернуться, тут не угадаешь».
     Григорию пришла в голову какая-то очередная мысль, и он спросил, заранее зная ответ:
        «Знаешь, например, Наполеона?».
        «Это который Бонапарт?»: с ехидцей поинтересовался Петр и ответил:
        «Слыхал иногда что-то, очень отдаленно»
           и тонким голосом протянул, сложив губы трубочкой:
         «Чуть, чуть».
        А потом уже, перестав изображать из себя джентльмена, трубным голосом спросил:
         «Так он чё? Вверху летал или об землю шлепнулся?».
         «С ним особая история. Летал, летал и … долетался»: ответил Григорий.
         «То есть шлепнулся? Говори конкретней»: потребовал Петр.
         «В итоге - да!»: дал короткий ответ Григорий, подчинившись требованию друга.
         «Ну вот теперь понятно»: с удовлетворением сказал Петр и продолжил:
         «А то – «Летал, летал!». Ты еще скажи: «Летал, аки сокол!».
        Говори коротко, ясно, доходчиво, что в итоге – он приземлился на то место, на котором сидел. Всё, коротко и ясно … А-то – «Летал, летал!»: опять начал наседать на Григория, раздухарившийся от чрезмерно выпитого спиртного, Петр и совсем не замечающий, что он стал более пространно и многоречиво выражаться, чем его собеседник, которого он обвиняет в многословии.
      «Ладно, ладно!»: отбрыкиваясь от словесного напора брата, поморщился Григорий и, чтобы пресечь дальнейшее словоблудие Петра, сказал, как бы предостерегая того от пустословия:
      «Шутки в сторону. Разговор серьезный.
       Нет, Наполеон безусловно гордился тем, что он такой великий, такой крутой, круче его только яйца. Может думал, что он сам по себе такой великий и это его личная заслуга. Кто знает? Только он сам.
       Но кто дал ему его таланты? Он сам себе их что ли подарил? Или он что ли сам себе их родил? Какова его личная заслуга в том, что он родился с этими самыми талантами? Не одними только талантами дело ограничивается. Но тем не менее.
       Что его толкало эти самые таланты развивать? Он сам? Без внутренней природной мотивации? Нет, это дело скучное. Он бы не стал бы их развивать ни минуты, если бы ему не было интересно. Откуда у него появился этот самый интерес? Он сам его что ли холил, лелеял и этот интерес сам по себе на голом месте возрос?  Нет, всё это было у него изначально внутри».
      И при завершении своего велеречивого монолога Григорий задал брату вопрос:
         «Почему Наполеон не пошел, например, в садовники? Что тут плохого?».
       Петр, который был недоволен тем, что ему на протяжении длительного времени не удалось вставить ни словечка, обрадовался паузе, которую сделал собеседник, и поспешно, чтобы его не перебили, поторопился высказать свое ценное мнение:
         «Гляди-ка, какой привередливый! Нос морщит, да? Профессия садовника ему не нравится!».
         «Вот и я говорю»: воспрял духом от такой братской солидарности Григорий и с воодушевлением продолжил:
         «Пошел бы и радовался, что он какой-нибудь огурец огромный вырастил в виде буквы «Зю». Бегал бы, как ошпаренный, и всем показывал.
        Пытался бы его всучить какой-нибудь Жозефине за огромные бабки. Вместо того, чтобы делить супружеское ложе с Жозефиной, пытался бы впихнуть ей свой уникальный экземпляр за деньги. Деньги дело-то понадежнее, чем жена, а то и гляди рванет она от супруга с каким-нибудь любовничком».
      Петр поторопился выдвинуть свою версию событий, заявив:
        «И может, когда удалось бы всучить ей этот огурец, то он обрадовался бы этому больше, чем тому, что она могла бы стать его законной женой».
        «Вот, вот! В самую точку ты попал»: поддержал друга Григорий и продолжил:      
        «Так, нет же, не пошел он в садовники и многое потерял, огурцами бы за бесплатно объедался».
       Петр сделал вдруг строгие глаза и с назиданием сказал:
        «Я смотрю, он у тебя специалист строго по огурцам. А что ничего другого он не выращивает? Ленится?» и с чуть огорченным выражением лица добавил:
        «Так и пробегает все время с одним огурцом по бабам!».
        «Не пробегает!»: протянул Григорий и бросился заступаться за своего персонажа:
        «Не ленивый он у меня. Наоборот, трудяга! Такого еще поискать! Тяпкой знаешь, как любит махать! Как начнет с рассвета, так и пашет, так и пашет … пока от усталости в канаву не свалится, там и отдыхает, посасывает бутылочку какого-нибудь «Бужале».
        «Вот кстати нужно выпить!»: воодушевленно объявил хозяин – «У нас хоть и не «Бужале», но сорокоградусной я тебя угощу!».
         «Ладно. Давай»: согласился гость и сказал:
         «Только не по полной наливай».
         «Хорошо, как скажешь»: промолвил со всем согласный Петр.
           Друзья выпили.
         Продолжая разговор, Петр переспросил у брата:
        «Так чем он у тебя там пашет? Не понял я. Плугом что ли?».
        «Тяпочкой и пашет. Это тебе не шашкой махать»: безапелляционно заявил Григорий.
        «Да понятно»: соглашаясь, протянул Петр - «Куда уж там!».
      Григорий между тем, как заведенный, продолжал свой безостановочный рассказ:
         «Так на закате только и закончит. Трудится, не разгибая спины.
           А жрать захочет что-нибудь другое, кроме огурцов - займется еще выращиванием капусты! Придумает что-нибудь. Что-что, а голова-то у него соображает!
          Плохо ты о Наполеоне думаешь!».
                Глава 83
        «Ладно, так и быть»: согласился Петр, не зная, что еще сказать, впечатленный мощным потоком слов, которые просто водопадом изливались из товарища.
        «Пусть трудится на благо какой–нибудь Ламб…! Лобрар…  Как ее? Ламбрардии что ли? Забыл название».
        «Ломбардии!»: воскликнул Григорий, удивленный тем, что Петр такой безграмотный, что не знает или забыл название одной из областей Франции, и тут же он не побоялся высмеять друга, заявив:
        "Эх ты, голова два уха! Ты бы еще сказал – Лоллобриджиды!».
        «Ты что? Покушаешься на святое?»: воскликнул громко Петр и продолжил:
        «Лоллобриджиду я знаю! Видал ее в телике. Красивая деваха!».
        «Ну и фиг с ней!»: пренебрежительно махнул рукой, вошедший в раж от своего красноречия, Григорий.
        «Ты что мою Лоллобриджиду обижаешь?»: грозно спросил, напустивший на себя оскорбленный вид, Петр.
       Тут Григорию пришлось внимательно вглядеться в друга, и он отметил про себя: «Рожа, я смотрю, у тебя, Петя, довольная. Меня не обманешь». Ясно было, что хозяина весьма устраивает, царящая среди них, атмосфера, поэтому гость с деланным возмущением стал отвечать:
         «Да не обижаю я ее. Пускай себе живет с миром! Сто лет она мне сдалась!».
         «То-то! Смотри!»: шутливо пригрозил брату Петр.
       Он привстал на стуле, вытянул, лоснящиеся от жира, губы трубочкой и сделал воздушный поцелуй в пространство:
         «Ммм-у!»
         «Ты что там делаешь?»: с подозрением и недоумением спросил своего друга Григорий.
         «Целую свою любимую Лоллобриджидочку!»: ответил Петр, облизывая свои лоснящиеся губы за неимением лучшей альтернативы.
         «Я уже подумал, что ты мычать начал вдруг, ни с того, ни с сего! Я ему про Наполеона, а он мне какую-то Лоллобриджидочку подсовывает!»: стал возмущаться Григорий, искренне полагая, что, он-то дело стоящее говорит, а вот его собеседник несет всякую ахинею, недостойную внимания.
        «Ну говори про своего Наполеона! Я слушаю!»: милостиво разрешил хозяин.
        «Так вот, я и говорю»: продолжил снова вещать Григорий, пришедший в уравновешенное состояние духа из-за того, что ему опять можно беспрепятственно говорить всё, что придёт в его светлую голову.
        «Не пошел он в садовники и напрасно. Объедался бы вегетарианской пищей, овощами какими-нибудь, правильно бы питался, так и дожил бы до ста лет.
          А так, только и знал, что в рот себе всей пятерней какой-нибудь очередной деликатес запихивать. Эти деликатесы ему уже, наверное, и обрыдли.
          Во, как!» и Григорий провел себе ребром ладони по горлу и, подумав немного, задумчиво добавил:
         «Нос воротил, наверное, уже от них».
         «Не скажи!» протянул Петр и сказал, невольно облизнувшись:
         «Деликатесы вещь хорошая. Я деликатесы люблю. Правильно, что Наполеон не пошел в садовники. Одобряю. Молодец, не оплошал!
            Браво Наполеону! Ура! Ура! Ура!».
       Григорий, задумчиво, пьяно вслух размышлял:
         «Нет, всё-таки, лучше бы пошел. Да! Так я думаю.
            И последствий плохих, в виде отрубленных голов, было бы меньше, а пользы практической может было бы больше.
            А не пошел он в садовники, дорогой мой друг, не потому что это незначительная должность. Понял?».
      Петр иронично проронил:
         «Конечно, понял. Что тут не понять? Я на его месте поступил бы также».
         «А именно потому не пошел…» и тут Григорий сделал эффектную паузу и поднял вверх указательный палец, чтобы собеседник на этом моменте особо заострил свое внимание. И, нужно сказать, поднятый вверх палец возымел должный эффект.
         «Ну? И почему?»: спросил заинтригованный таким поворотом дела Петр, глядя завороженно на, указующей вверх, перст Григория.
         «А потому ...»: продолжил Григорий, явно обрадованный тем, что он смог так сильно заинтересовать Петра, - «…потому, что у него не было огромного интереса к этому занятию и у него были непомерные природные амбиции и все необходимые таланты, а также тяга, интерес к военному делу и завоеваниям.
       И это был всепоглощающий интерес; можно сказать, даже какой-то непреодолимый зуд и предназначение именно к ратному делу и ни к чему другому».
     Петр облегченно вздохнул оттого, что речь Григория закончилась всё-таки не столь драматически, как он ожидал, и произнес:
        «Если, конечно, у него был такой, как ты говоришь, непреодолимый зуд, то туда ему и дорога».
        «Вот туда он и поковылял с Божьей помощью»: завершил вводную часть своей речи Григорий, но, не собираясь останавливаться на достигнутом, он, набрав побольше воздуха в рот, через несколько секунд с энтузиазмом продолжил:
         «Были, вероятно, у него и другие какие-то интересы помимо грозного побряцывания оружием. Но об этом история умалчивает или, попросту говоря, я об этом ничего не знаю. А если и были другие интересы, то наверняка не столь всепоглощающие, как его амбиции к покорению мира военным путем.
      И, нужно сказать, эта страсть природная заставляла его, волей-неволей, тяжело трудиться, учиться, недосыпать, когда-то может и недоедать, страдать, кряхтеть, пыхтеть, но делал это он добровольно, с удовлетворением, потому что его заставляло это делать его внутренняя природа, которая была ему дана Свыше и которой он следовал беспрекословно».