26. Телевышка. Полный оборот

(Берлинская телевышка. Вращающийся ресторан)
Огни вечернего Берлина за панорамным окном двигались со скоростью ленивой улитки — ресторан «Сфера» на высоте двухсот метров делал один оборот в час. За столиком номер двенадцать разыгрывалась драма высшего пилотажа. Олег, тридцатилетний айтишник в непривычно тесном костюме-тройке, поминутно вытирал салфеткой капли пота со лба. В правом кармане его брюк жгла бедро бархатная коробочка с кольцом в два карата. По его гениальному, просчитанному до секунды плану, предложение руки и сердца должно было прозвучать ровно в тот момент, когда их столик проплывет мимо подсвеченных Бранденбургских ворот. Карина, тонкая ценительница прекрасного с безупречным каре, лениво ковыряла вилкой десерт и явно подозревала, что Олег сегодня либо признается в любви, либо в крупной растрате.
До Бранденбургских ворот оставалось примерно три градуса по дуге и четыре минуты времени. Олег сглотнул, набрал в легкие воздуха и уже нащупал пальцами бархат в кармане, как вдруг где-то под полом ресторана раздался утробный, металлический скрежет. Пол вздрогнул. Звякнули фужеры с шампанским. И Берлин за окном... остановился. Намертво.
Вместо обещанного триумфа немецкой инженерии наступила оглушительная тишина. Идеальный план Олега, выверенный точнее швейцарских часов, разбился о суровую реальность берлинского ЖКХ. Вместо величественных Бранденбургских ворот их столик намертво застыл напротив исполинской, покрытой слоем вековой пыли спутниковой тарелки технического этажа. Она смотрела на Олега со слепой укоризной, как бы намекая на его личную глупость. Прямо под тарелкой на ржавой балке мирно дремал жирный городской голубь, которому было глубоко плевать и на два карата, и на высокую романтику.
Карина медленно перевела взгляд с куска серого железа за стеклом на Олега. В её глазах читался приговор. Лицо айтишника приобрело оттенок вареной цветной капусты. Официант-немец, проходивший мимо с подносом, сочувственно шмыгнул носом и прошептал: «Капут, майн херр. Механизм устал. Минимум на два часа».
Два часа созерцать голубятню на высоте птичьего полета в гробовом молчании Олег не мог. Ставки были слишком высоки. Поняв, что терять больше нечего, он с треском рухнул на одно колено прямо в проходе, едва не опрокинув ведерко с тающим льдом.
— Карина! — взмолился он, выхватывая коробочку, как гранату перед броском. — Пусть всё пошло не по сценарию! Пусть вместо Бранденбургских ворот у нас этот памятник советской радиосвязи и птица сомнительного здоровья! Но я люблю тебя. Выходи за меня! Обещаю, наша совместная жизнь будет более подвижной, чем этот чертов аттракцион!
Соседние столики, сообразившие, что бесплатное шоу гораздо интереснее застрявшего Берлина, дружно затаили дыхание. Карина молчала долгие пять секунд. Она посмотрела на кольцо, затем на голубя, а потом на Олега, чья бабочка съехала куда-то к уху. На её строгом лице наконец прорезалась широкая, абсолютно девчоночья улыбка.
— Ладно, айтишник, я согласна, — хмыкнула она, протягивая тонкую руку. — Но учти: если семейный быт заклинит так же, как эту вышку, я уйду к технику, который нас отсюда вызволит.
В ту же секунду, словно благословение сверху, где-то в глубине башни оглушительно бахнуло, ресторан ощутимо дернулся и снова поплыл по кругу. Из-за технического козырька, наконец, вынырнули сияющие огни ночного города, а весь зал взорвался аплодисментами, заглушая звон бокалов новой ячейки общества.