Золотая осень-4. Престольный праздник

Сказки бабушки Варвары
Часть 5. Золотая осень
Глава 4.  Престольный праздник 

Наталья Овсянница
Утро нового дня выдалось пасмурным и холодным. Небо затянуло серой пеленой, будто кто-то накинул на деревню старое суконное одеяло — плотное, тяжёлое, не пропускающее свет. Холод шёл по земле, забирался под платки, щипал щёки, заставлял ёжиться. Моросил мелкий, упрямый дождь — такой, что не льёт, а словно сеется сквозь сито. И всё же изредка выглядывало солнышко: на миг осветит плетень, скользнёт по мокрой листве — и снова спрячется, будто дразнит.
В избе Кудрявцевых с самого утра пахло печным теплом и овсяной кашей. Анна Арсентьевна, стоя у печи, тихо напевала себе под нос старую песню, а Иван Дмитриевич уже собирался во двор: сегодня день особый — Наталья Овсянница. В деревне говорили: «На Наталью овсы закашивают, а в доме овсянку варят». Это был не просто день работы, а день благодарности: земле — за урожай, рукам — за труд, хлебу — за силу.
Рая сидела на лавке, куталась в платок и смотрела, как по стеклу бегут капли.
— Бабушка, а почему именно сегодня? — спросила она, когда бабушка Варвара села рядом, поправила на ней платок и улыбнулась.
— Потому что к этому времени овёс уже наливается, становится тяжёлым, зёрна в колосках твердеют. Раньше по бруснике судили, поспел ли овёс, а теперь по приметам да по глазам: если колос склоняется к земле — пора жать. А ещё говорили: «Наталья Овсянница овсы закашивает, а осень в двери стучится».

Престольный праздник в Жеребилово
День Натальи Овсянницы совпал в этом году с другим, ещё более важным днём — престольным праздником Владимирской иконы Божией Матери, который приходился на 8 сентября. В Жеребилово этот праздник чтили особо: ведь и храм, к которому деревня относилась, был посвящён именно Владимирской иконе. Храм стоял в соседнем селе Боговское, в пятнадцати верстах от Жеребилова, на высоком берегу реки Куси.
Правда храм уже не действовал. Колокола умолкли, двери были заперты, кресты на куполах покосились, а в окнах вместо свечного света виднелась пыль и пустота. Богослужений не было, и священника давно не видно было в этих краях. Но люди — они ведь не забыли. Традиция жила не в стенах храма, а в сердцах, в разговорах, в том, как этот день проводили: тихо, по-семейному, но с уважением, будто и не закрывалась церковь.
Утром, когда Анна Арсентьевна пекла овсяные блины, бабушка Варвара тихо сказала:
— Сегодня праздник. Владимирская. Нехорошо будет, если про неё забудем.
Иван Дмитриевич кивнул, посмотрел в окно, за которым серело пасмурное небо, и ответил:
— Не забудем. Вспомним с молитвой и добрыми делами.
И пятничный день прошёл как обычно: мужики работали на поле, женщины хлопотали по дому, дети были в школе. Но в воздухе чувствовалось что-то особенное: будто все знали, что к вечеру будет разговор, что вспомнят старое, что потянутся нити от сегодняшнего дня к тем далёким временам, когда храм ещё стоял открытый, а колокол звал на службу всю округу.

Овсяница - дух урожая
После школы  и обеда на скорую руку Александра, уже одетая и готовая к выходу, подмигнула Рае:
— Сегодня мужики будут жать, а женщины — стряпать. И мы с тобой не просто так посидим. Нам с тобой дело есть.
И правда: пока мужчины собирались на поле, женщины в деревне готовили особое угощение — овсяные блины и кисель, кашу с маслом и даже овсяное печенье, если мёд был. Считалось, что если в этот день в доме пахнет овсянкой, то весь год будет сытым, а семья — крепкой.
Но была и другая сторона этого дня — не только про еду и работу, а про память и поверья. Говорили, что на Наталью Овсянницу по полям ходит Овсяница — дух урожая, невидимая, тихая, в платке из соломы. Она смотрит, как люди жнут, не бросают ли колоски зря, не ругаются ли на землю. Если видят, что трудятся с уважением, она помогает: ветер стихает, косы идут ровно, снопы складываются сами собой. А если кто обижает поле — бросает серп, кричит на небо, — Овсяница может и наказать: косой порезать, ногу подвернуть или вовсе туман напустить, чтобы человек заблудился.
Иван Дмитриевич, Вячеслав и другие мужики шли на поле с особым настроем: не просто жать, а как будто договариваться с землёй. Иван Дмитриевич даже шепнул, проходя мимо последнего столба у дороги:
— Прости, матушка-земля, что тревожим. Но без хлеба нельзя. Мы бережно.
На поле дождь ненадолго стих, и мужики взялись за работу. Косы пели над полем, срезая тяжёлые колосья, и казалось, что это не люди работают, а сама осень собирает свой урожай. Снопы ставили в бабки, чтобы просохли, и в каждом движении чувствовалась привычка, выученная годами: здесь не торопились, тут не ленились, там не забывали перекреститься на восток, будто благодаря за солнце, даже если его не было видно.

Легенда про Овсянницу
А в деревне женщины хлопотали у печей. Бабушка Варвара вместе с Анной Арсентьевной варили овсяный кисель — густой, тёплый, с мёдом. Пока он томился в печи, бабушка рассказывала Рае и Александре старую легенду:
— Говорят, давным-давно, когда люди ещё не знали, как хлеб растить, пришла к ним Овсяница в образе старой женщины. Пришла и говорит: «Дайте мне зёрнышко, я покажу, как из него силу добыть». И показала: как молотить, как веять, как муку делать, как печь. А потом сказала: «Помните: в каждом колоске — жизнь. Не бросайте, не топчите, не забывайте». С тех пор и стали на Наталью Овсянницу не просто жать, а благодарить.
Рая слушала и думала, что теперь даже овсяная каша кажется ей не просто едой, а чем-то большим — будто в каждой ложке спрятан кусочек той самой древней мудрости.
Ближе к вечеру дождь снова усилился, и мужчины вернулись с поля мокрые, усталые, но довольные: первый овёс был убран, и он был хорошим — тяжёлым, золотистым, пахнущим солнцем, даже если солнца сегодня почти не было.
За столом в избе собрались все: Иван Дмитриевич, Вячеслав, Анна Арсентьевна, бабушка Варвара, Александра и Рая. Ели овсяные блины, макали их в мёд, пили тёплый кисель и говорили не о большом, а о простом: о том, как снопы стояли ровно, как ветер стих на минуту, будто специально, чтобы мужики успели дожать полосу, как петух утром кричал особенно громко, будто знал, какой день наступает.
А вечером, когда в избе стало тихо и только печка тихонько потрескивала, бабушка Варвара достала из сундука старую льняную тряпицу, на которой была вышита овсяная веточка — оберег.
— Это ещё от моей бабушки осталось, — сказала она, разглаживая вышивку. — Её вешали над дверью в день Овсянницы, чтобы в доме был достаток, чтобы мыши не грызли зерно, чтобы дети росли крепкими.
Она повесила тряпицу над дверью, и Рае вдруг показалось, что в этом жесте — вся деревня, вся её история: не про чудеса, а про заботу, про труд, про то, как люди стараются сберечь то, что им дорого.
Рая подошла, потрогала вышивку пальцами, будто хотела запомнить узор.
— Бабушка, а можно я тоже сделаю такой оберег? — тихо спросила она.
Бабушка улыбнулась:
— Конечно. Завтра возьмём лоскуток, нитки, и я покажу, как стежок за стежком выводить веточку. Главное — делать с добрым сердцем. Тогда и оберег будет сильным.
 
Воспоминания Ивана Дмитриевича и бабушки Варвары
После ужина, когда в избе стало тихо и тепло, когда огонь в печи притих и только лампа на столе бросала тёплый круг света, семья собралась вместе. Рая забралась на лавку, укуталась в платок и приготовилась слушать. Александра села рядом. Даже Вячеслав, который обычно после ужина уходил во двор, сегодня остался: знал, что разговор будет важный.
Иван Дмитриевич первым нарушил тишину. Он смотрел куда-то поверх лампы, будто видел там то, о чём хотел рассказать:
— Я помню, как бабушка водила нас в село Боговское на этот праздник. Храм стоял на горе, белый, светлый, с колокольней такой высокой, что, казалось, небо до неё достаёт. Идёшь по дороге, ещё не видно села, а уже слышишь колокол. Тихий сначала, далёкий, будто из другого мира, а потом ближе, ближе, и сердце замирает.
Бабушка Варвара подхватила, и голос её стал мягким, будто она погрузилась в те годы:
— Храм-то каменный, двухэтажный. Построен в 1817 году на месте старой деревянной церкви. А история у этого места древняя, куда древнее, чем сам храм. Боговское в старину звалось Никола-острог, потому что стояла тут крепость, острог. Валы от неё до сих пор в зарослях найти можно. Говорят, что ещё степчаки тут стояли ордой, а старожилы наши утверждают, что это пограничная крепость Галичского княжества была.

История храма и Владимирской иконы Божией Матери
Рая слушала, раскрыв рот:
— А церковь там давно стояла?
— С 1629 года, — кивнул Иван Дмитриевич. — Тогда ещё деревянная Николаевская церковь была. А в 1720 году пришли разбойники, сожгли и церковь, и дома помещичьи, и дворы священника. Но люди не сдались: в 1722 году построили новую — во имя Ильи Пророка, а потом ещё одну, в честь Николая Чудотворца. А в 1817 году на месте деревянных церквей возвели каменную, двухэтажную, и посвятили её Владимирской иконе Божией Матери.
— Почему именно Владимирской? — спросила Александра.
Бабушка Варвара улыбнулась, будто ждала этого вопроса:
— Потому что Владимирская икона — одна из самых почитаемых на Руси. Её, по преданию, написал святой апостол и евангелист Лука на доске от стола, за которым трапезовали Спаситель, Божия Матерь и праведный Иосиф. Богородица, увидев образ, сказала: «Отныне ублажат Меня все роды. Благодать Моя и Сына Моего будет с этой иконой». Потом икона попала в Константинополь, а в XII веке её привезли на Русь.
Иван Дмитриевич продолжил, и голос его стал тише, будто он рассказывал не историю, а секрет:
— Князь Андрей Боголюбский в 1155 году взял икону из Вышгорода и понёс на северо-восток, во Владимир. После строительства Успенского собора образ занял в нём главное место и получил имя Владимирского. Перед ней молились перед битвами, её выносили в крестных ходах, и всякий раз, когда Руси было тяжело, люди обращались к ней.
— А 8 сентября — это какой праздник? — спросила Рая.
Бабушка Варвара посмотрела на неё, и в глазах у неё блеснул огонёк от лампы:
— 8 сентября вспоминают, как Владимирская икона спасла Москву от Тамерлана. В 1395 году этот жестокий завоеватель шёл на Русь. Он уже взял и разорил Елец, и войско его было несметное. Великий князь Василий Дмитриевич вышел с дружиной к Оке, но сил было мало. Тогда митрополит Киприан повелел принести Владимирскую икону из Владимира в Москву. Двенадцать дней несли её крестным ходом, и по всему пути люди выходили навстречу, стояли на коленях и молили: «Матерь Божия, спаси землю Русскую!»
— И что было потом? — Рая подалась вперёд.
— А потом, — бабушка чуть понизила голос, — когда москвичи встретили икону на Кучковом поле, Тамерлан спал в своём шатре. И приснился ему сон: великая гора, с вершины которой шли святители с золотыми жезлами, а над ними в сиянии явилась Величавая Жена. Она повелела ему оставить пределы Руси. Тамерлан проснулся в ужасе и приказал войску отступать. Так и не дошёл до Москвы.

Празднование Владимирской иконы
В избе повисла тишина. Все будто представили это: огромное поле, толпы людей со свечами, икону в золотом окладе, и где-то далеко — шатёр, в котором спит жестокий завоеватель и видит во сне ту, что сильнее любого войска.
— А у нас в Боговском, — продолжил Иван Дмитриевич, — каждый год на этот день был крестный ход. После литургии священник выходил с иконой, за ним — хоругви, певчие, а потом весь народ. Идём вокруг храма, поём, а батюшка кропит святой водой. Деревья, дома, людей, даже скотину — всё кропит, чтобы благодать на всё живое сошла.
Бабушка Варвара кивнула, и глаза её стали далёкими, будто она снова шла в том крестном ходе:
— И не только вокруг храма. Иногда шли дальше: по деревням, по полям. Батюшка шёл впереди с крестом, а за ним хоругвеносцы, а потом бабы, мужики, дети. Идём тихо, поём молитвы, а на нас смотрят избы, деревья, небо. Будто весь мир замирает и слушает. И чувствуешь: что-то большое происходит, не просто шествие, а… как будто небо с землёй встречаются.
Рая попыталась представить это: длинная процессия, белые хоругви на ветру, тихое пение, и она сама — маленькая, рядом с бабушкой, идёт и не понимает ещё всех слов, но чувствует, что это важно. Что это нельзя забывать.
— А храм какой был внутри? — спросила Александра.
Иван Дмитриевич закрыл глаза, будто восстанавливал в памяти каждую деталь:
— Светлый. Стены белые, а на них росписи: святые, ангелы, Богородица с Младенцем. Иконостас резной, позолоченный, такой тонкой работы, что резчики, наверное, из тех мест были, что на Куси жили. Внизу — два придела: Сретения Господня и Николая Чудотворца. А наверху, на хорах, — придел Илии Пророка, Параскевы Пятницы и Макария Унженского. На потолке — своды высокие, и когда певчие запоют, голос уходит вверх, будто к небу летит.
Бабушка Варвара добавила тихо:
— А вокруг храма — кладбище. Старинное. Надгробия каменные, с надписями, некоторые ещё с позапрошлого века. Тихо там, благостно. Тополя шумят. И стоит храм на горе, и видно с него далеко: и реку Кусь, и поля, и леса, и деревни окрестные.

Храм в Душе и сердце
— А почему его закрыли? — Рая задала вопрос, который витал в воздухе, но никто не решался задать.
Иван Дмитриевич помолчал, потом ответил просто и без обиняков:
— Времена такие. Власть поменяла отношение к вере. Многие храмы закрыли, священников разогнали. Но камни не перестают быть святыми от того, что в них не служат. И люди не перестают верить от того, что двери заперты.
Бабушка Варвара погладила Раю по голове:
— Мы вот и храним. Не в храме сейчас, а дома. В словах, в памяти, в том, как живём. И когда я тебе рассказываю про крестный ход, про колокол, про икону, — это тоже служение. Может, самое важное: передать то, что знаешь, чтобы не потерялось.
Рая прижалась к бабушке, и ей вдруг стало тепло и спокойно, будто она стоит не в избе, а на той самой горе в Боговском, и вокруг неё — те самые люди, что шли с иконой, и поют, и крестятся, и верят.
— Бабушка, а когда-нибудь храм снова откроют? — тихо спросила она.
Бабушка Варвара посмотрела в окно, за которым темнела ночь, и сказала:
— Не знаю, Раечка. Но знаю одно: пока люди помнят, храм не разрушен. Даже если стены стоят пустые, в сердце-то он живой.
Иван Дмитриевич кивнул, и все помолчали. Потом он встал, подошёл к окну, посмотрел в темноту и сказал:
— Завтра, если погода будет, поеду в Боговское. Просто постою у храма. Поговорю. Может, услышит кто.
Вячеслав тихо добавил:
— Я с тобой поеду, тятя.
Когда Рая легла спать, дождь уже не стучал по крыше, а тихо шептал, будто убаюкивал деревню. Ей снилось поле, по которому идёт невидимая женщина в платке из соломы, и за ней, как след, остаётся ровная полоса скошенного овса. А рядом бежит Рая и старается не отставать, потому что знает: если идти рядом с Овсяницей, дорога будет лёгкой, а хлеб — добрым.
А потом  Рая закрыла глаза и представила: белый храм на горе, колокольня, у которой нет колоколов, но ветер поёт в её пустых проёмах, будто звонит тихо-тихо, только для тех, кто умеет слушать.

Продолжение следует
©Сергей Весенин   #сказкибабушкиВарварыродРодинанарод