Элли-бэлли

На той платформе я вышел единственный. Как и планировал. Мой расчет не подвел. Состав стоит одну минуту. Ровно столько, чтоб никто не передумал и не зашёл обратно в вагон, и не следовал до своей станции назначения. Пока не закроются двери, нежелательно отсвечивать на платформе, потому и вагон я выбрал последний - так удобней сразу притаиться за ним будто зацепер. Никому нет дела до меня, вот и хорошо. 

 

В моем случае само слово "хорошо" странно звучит, простите, но другого не подобрать. Все, что я взял с собой, уместилось в одном кармане: паспорт – для посадки в поезд, зажигалка - чтобы уничтожить паспорт и бутылочка амитриптилина - это мне выписал тот старый филин вместе с другими препаратами, от которых не будет никакой пользы. Блокнот, без которого я не выхожу из дома, остался в мусорном баке на пути до метро, очки были брошены в урну у вокзала. Там, в том городе, думают, что я уехал в другой. В котором думают, будто я остался и не приеду. Никто не хватится и не заподозрит. Если только Вера. Но я её обидел. И после заблокировал везде. И номер поменял. Она говорит: "Давай займёмся любовью, а то ты уезжаешь надолго". А я отвечаю: "Верааа, нам не нужна Любовь, нам нужна Надееежда". Ее это бесит, бесит, бесит, я знаю. Мне, если по правде, уже не нужно никакой надежды, я нарочно так сказал. И она сложила телефон в сумочку, надела свои часики, обула свои туфельки, и, гневно раздув ноздри, напоследок просканировала меня змеиным взглядом. Она не будет искать. Неделю точно не будет. И мне не жаль. Вера когда-то была рыжая, а теперь всё равно она сивая какая-то, и глаза как бельма. Я и сам серый, мутный, выцветший, как и всё вокруг меня. 

До всего этого, раньше… все, кто видел мои работы, говорили: " Ах, какие краски! Ах, какой свет". Да я и сам не стеснялся и так говорил. Рисовать – это счастье. Как же тошно, когда больше не видишь ни цвета, ни света. Вот видите, какая дрянь случилась со мной. 

 

Наступил вечер, и стало чуть темней. В моем случае это опять звучит странно, но даже я понял: стемнело. Сначала бежал прочь от станции, потом быстро шел, потом брел по пролеску. Нужно уйти в лес, подальше от человеческих троп и там никого не встретить. Особенно на половине моего пути, на границе. 

За пролеском обнаружился высокий забор. На карте я его как-то не приметил. Погладив шершавые пирамидки, отлитые в бетоне, мне невольно вспомнилось, как недавно в метро я с омерзением водил рукой по табличке, написанной шрифтом Брайля. Отогнав неприятные воспоминания, я прищурился и долго смотрел вверх. Там, на высоте трех-четырех метров, похоже, щедро накрутили колючей проволоки. В мои планы не входило ни висеть на заборе, ни оставаться тут, на хорошо просматриваемом участке. Так я и пошел вдоль забора. Налево. На уроках композиции нам говорили - движение справа налево может символизировать конец. Или смерть. 

Я шел в темноте, опираясь на плиты. Как мне и велено теперь ходить, пока мерзость в моей голове не доберется до того, что поважней зрения. Оказывается, вдоль забора можно идти даже быстро, только некуда мне торопиться, да и незачем. Поспешишь, как говорится, людей насмешишь. К моей ситуации это слово вообще не подходит, тут не до смеха. Вряд ли люди будут смеяться, обнаружив мое тело. Но нет смысла спешить, у меня вся жизнь впереди. Надеюсь, коротенькая, ведь сейчас она целиком в моей власти. 

 

Спустя, наверное, с полчаса, руки мои погрузились в пустоту, и я нырнул за ними, неведомо куда. Как с берега прыгаешь в незнакомом месте, не задумываясь о глубине. Не гадая, какие сюрпризы приготовило дно. Там я почиркал зажигалкой. Бесполезная вещь, надо было прихватить фонарик. Я не продумал этот момент, теперь в темноте мне не оценить, хорошо я спрячу себя или нет. 

За забором открылся совсем другой мир. Под ногами что-то постоянно скользило, рассыпалось, шуршало и звенело. Иногда за штаны цеплялись гнутые железки, торчащие из земли, из-под плит, раскиданных по неровной площадке не то завода, не то большого склада. Иногда под ноги подворачивались рельсы и шпалы. Пару раз потеряв равновесие, я опустился на четвереньки и перемещался теперь так. Наверное, это не очень хорошее место, но теперь уже разницы нет никакой. И пострашней места видал. Главное сейчас случайно не выйти к людям. Хорошо, если территория эта заброшенная. А если нет? Сторож, собаки, или люди в форме набегут. Разведут суету, проверят карманы. Или ещё не легче: найдут меня на полпути, у границы. 

 

Наконец я задолбался и устроил привал, надо было отдышаться, собраться с мыслями и поджечь паспорт. Вы никогда не пробовали это сделать? Паспорт, оказывается, не очень хорошо горит. А ещё из-за пламени, которое я разжёг, темнота вокруг стала гораздо плотней. И я, похоже, заплутал. 

Человек такое существо, он более восьмидесяти процентов информации получает с помощью зрения, так нам объяснили в академии. Но если человек теряет зрение, то слух пытается ему это скомпенсировать. Стараясь не дышать, я прислушался. 

Услышал ровный гул автомобильной трассы где-то далеко-далеко. 

Услышал, как зудит и стрекочет какая-то насекомая братва. 

А ещё я услышал зов… 

- Воооваааа 

Вот тут мне и стало не по себе. Голос был низкий и печальный: 

- Вооовааа 

 

Твою мать, святые угодники и тысяча чертей! И это пока я ещё ничего не принимал. Пытаясь вспомнить слова хоть какой-то молитвы, я вспомнил только, как мне тетя Наташа в отделении лучевой посоветовала выучить хотя бы "Отче наш". Тогда я на хрен её послал. Есть, правда, вариант, в котором молиться нет смысла, например, когда это просто берется из головы. В голове как раз теперь не по порядку всё. Надо просто идти дальше и не обращать внимания, уже финал. Осталось уйти подальше от забора, ещё хотя бы метров на пятьсот, и исполнить свой план. Между плитами и кочками, в каких- нибудь кустах потеряться. 

- Аууу! Вооовааа! 

Оно меня теперь ищет. Раз так, то нужно идти без остановок прямо, пока не набредешь на бурелом какой, или яму. И на голос не отзываться. Никто меня здесь не знает и не зовет. 

 

Наконец нашлась уютная ложбинка, поросшая внушительными лопухами по краям. Уютная - это комплимент для моего последнего пристанища. Подходящая, лучше назовем это так. Первые три таблетки я сразу проглотил. Чем я думал, когда не взял с собой воду? План мой оказался не такой уж гениальный. Я заботился о чувствах других, и забыл позаботиться о себе. Вторая порция пошла гораздо тяжелей, одна таблетка тормознула где-то у корня языка, она оказалась невыносимо горькой. Третью порцию даже проглотить не удалось. Потому, что меня стошнило. 

В отчаянии я принялся рвать и швырять траву. В таком случае лучше бы успокоиться и найти воду. Так я и сделал. Опираясь на ноги и на руки, громко ругаясь на себя, за то, что не взял самые нужные вещи, я перемещался зигзагами по пустырю. Иногда привстав, чиркал зажигалкой. Иногда поджигал подвернувшийся под руку пучок травы. Это будет большая удача, если вдруг найдется какая-нибудь дождевая вода. И когда показалось, будто все было напрасно, под ногой чавкнуло, и руки заскользили. Грязь! Я начал светить вокруг и вскоре нашел не то лужу, не то пруд, не то небольшой ручеек. Зачерпнуть воды ладошкой можно. Правда, принять таблетки придется здесь, а потом искать, где переночевать. Ха-ха, опять не то слово, ну и хватит уже придираться к словам. Стою тут на четвереньках, без документов, по уши в грязи, собираюсь пить из лужи, мне теперь можно гавкать, кукарекать, мычать, и... 

- МААМ! МААМАА! 

 

Я услышал это так близко, что равновесие потерял и немного искупался. Наспех запив то, что успел положить в рот, я начал чиркать зажигалкой. 

- ВОВА, ВООВА...- горько запричитал кто-то совсем недалеко. 

На фоне ночного неба метрах в пяти от меня раскачивалось нечто косматое. Вот как раз так я всегда и представлял себе страшилище из детских песенок. Шурале, лесной дух. Из тех, кто не к ночи будь помянут. И не простой этот Шурале, а в рамочке. Квадратная рама торчит из травы, а в ней гора шерсти. Это, наверное, уже действуют таблетки, которые усвоились в прошлый раз. Сейчас ещё, как назло, вырублюсь и не успею принять нужную дозу. Я закинул ещё щепотку и зачерпнул воды. Голос продолжал звать меня. И тогда я пошел. Зажигалка упала в воду. Таблетки высыпались в кармане, ведь пробка потерялась. Несколько раз я спотыкался и падал, мне стало даже весело и совсем не страшно. Из-под дуги, похожей на ручку детской коляски, на меня смотрела собачья морда. 

- Собакен! - я почему-то страшно обрадовался, - что ты здесь делаешь? 

- Воувоу... - ответил пёс. 

Я сначала осторожно дотронулся до рамы и провел вдоль нее рукой. Ручка была зачем-то приделана к жилетке, надетой на собаку. Я нашел даже крепления для этой ручки. И кривой арматурный стержень, торчащий из земли, попавший в это крепление тоже нащупал. Пёс, похоже, долго так просидел. Он почти не реагировал на то, что я делаю. Выходит, он пытался, как и я, напиться из лужи, но зацепился. Я подёргал ручку. Пёс слабо вильнул хвостом и вздохнул. 

 

- Щас, щас, - я подобрал обломок кирпича, ухватился за стержень и начал крушить конструкцию крепления, раскачивая арматуру. Пёс замер. Я решил, что он-то как раз знает много молитв, в том числе и "отче наш". Вот пусть сидит и молится за двоих. Я даже забыл, что не успеваю выпить таблетки. Теперь главное - освободить зверя, пока сам не отключусь. Не смотря на то, что пёс этот странный, и, возможно, я сам его выдумал. Мне внезапно стало жалко его, аж до спазмов внизу живота. Отстегнув раму каким-то чудом, пусть и не с первой попытки, я освободил его. Пес сразу кинулся к воде. Сделав пару глотков, он обернулся и весело спросил: 

- А что ты тут потерял? Я смотрел, как ты ищешь на земле. Хочешь, найду, а ты меня за это отведешь в город? Я живу в городе. Ты ведь тоже в городе живёшь? 

- Ну да, - почти не удивился я, - только, наверное, в другом. 

- Фигня, - ответил пёс. 

- Слушай, ты сам иди. Вон туда, там в заборе есть дыра, целая секция выбита, а от забора видно станцию. Мне нужно остаться здесь. Ты только не рассказывай, пожалуйста, что меня встретил! 

- Ты, знаменитый артист? 

- Нет, я дизайнер. 

Пёс ухмыльнулся, как это делает большинство людей, когда я им об этом говорю. Он приблизился, обнюхал меня и отрезюмировал: 

- Ты умрёшь, если здесь останешься, и перестанешь быть дизайнером! Пошли вдвоем на станцию! 

- Да я и так перестану, поверь мне, пёс. Я уже не вижу почти ничего. А скоро и вообще… 

- Ну, тем более! Тебе и так недолго осталось, пошли, отведешь меня, а потом снова попробуешь. Я там был и не нашел дыру в заборе! Пойдем, покажешь мне. 

Он сел рядом. Я достал несколько таблеток из кармана и легко проглотил. 

- Ты настоящая собака? 

- О, да! А ты настоящий человек? Поступил-то как кот. Люди так не ведут себя. Люди умирают дома. У них все для этого приготовлено. Все документы. А ты свои документы сжёг. 

- Откуда ты знаешь? 

- Я знаю, только то, что ты знаешь. Как-то так. 

Я принял ещё одну порцию и решил прилечь. Собака уселась рядом. 

- Ты всё ещё думаешь, что можно исчезнуть без следа? – спросил пес. 

- Ну теперь-то сомневаюсь, конечно, - я устроился поудобней, - Мы встретились здесь, и теперь ты свидетель. Придумал, чем займешься теперь? 

- Придумал. Когда ты уснешь, я тебя съем. 

Я приоткрыл глаза и увидел его силуэт. Пес сидел напротив, смешно наклонив башку набок. Шутит, наверное. Могут ли шутить собаки, мне нигде не рассказывали. 

- Ладно, шучу, - подтвердил мой свидетель, - Ты много таблеток сожрал. Я сбился со счета. Скоро ты перейдешь на ту сторону. Там тебя мама ждет. А ещё Саня. Он уже стол накрывает, хорошо посидите, как в былые времена! 

- А вот про Саню я и забыл… - улыбнулся я. 

- Как это забыл? Я знаю только то, что ты помнишь. Хочешь колыбельную спою? Вспомнил одну. Угадай, какую? Закрой скорей глаза и слушай: 

«Элли-бэлли, бэбкэсе, 

Тэрэзэдэ кем басып тора? 

Озын бармак, мэгезле — 

Шурале карап тора » 

 

Бабушка мне эту колыбельную пела. Мама ругалась, мол песня страшная, а мне нравилось и я просил ещё и ещё. И пес пел для меня ещё и ещё, пока ночь не стала абсолютно черной. 

 

*** 

А когда наступило утро, он был рядом. Пес радовался, поддевал меня головой, будто звал играть, лизал руки, дышал в лицо. По всем признакам это точно золотистый ретривер, но такой же мутный и серый, как всё вокруг. А ещё грязный, точь-в-точь как я. На его черной жилетке я обнаружил нашивку. 

- Ах, вот оно что! Ты поводырь? А где твой слепой? 

Последнее слово эхом отрикошетило мне куда-то, где по рассказам очевидцев должна находиться душа. Слово, которое я не хотел ни слышать, ни произносить. Я поднялся из грязи, блевотины и битого кирпича. Сначала на колени. Потом подобрал раму, и, опираясь на нее, встал. Мы посмотрели друг на друга, и отправились искать дыру в заборе. Собаку надо вернуть. Таблетки, которые я не успел принять, шуршали в моем кармане, их осталось как-то слишком много, но прежде, чем что-то решить, я должен избавиться от свидетеля. 

- Собакен, вот скажи, как мне быть теперь? 

Он шел рядом, у самой ноги, толкаясь, если на моем пути появлялась яма или кочка. И ничего не сказал. 

- Молчишь? Ну и молчи. Поживем – увидим.