В этом списке значится

«В этом списке значится Я»

Тварь, чёрт, питар...
В этом списке значится Я.

Разве можно тут дружить?
Разве можно душу лелеять?
Как бы не околеть от секса, денег и боли...
Оттого, что жизни не имею,
Как не имел никогда!

Разве можно слушаться тут,
Развесив уши на провода?
Разве можно бред чужой верой понять?
Никогда.

Разве можно так...
Тут товаром стало тело, стало лицо товаром...
Я гений... не могу укорить никого в том, что жизнь мою же сломало.

Мой отчим был груб, он не был любимым нами.
Его жена не давала ему отдохнуть, он давился сухими словами.
Была ли жизнь у них... У него...
У меня её не было точно.
Верьте! Я лучше всех, но не смог стать похожим на общество.

...

Можно долго писать оксюморон, антитезу, другие средства использовать...
Чтобы умные и душевные поняли, как живу я плохо...
Но не был я гадом, не был преступником.
Я всегда находил здравое и безопасное.
Люблю я людей...
Но послушайте!
А так было нужно?

############
Поэтика и образно-выразительные средства. Стихотворение организовано вокруг анафоры — шестикратного повтора «Разве можно», который задаёт ритмический каркас и одновременно вопрошающую интонацию, близкую к плачу-причитанию. Верлибр без сквозного размера, но с внутренним пульсом: строки то учащаются (строфа с «Разве можно»), то замедляются в биографическом блоке про отчима. Тропы скупы и физиологичны: метафора «товаром стало тело, стало лицо товаром» — овеществление человека, характерное для протестной поэзии; оксюморон и антитеза упомянуты прямо, как осознанный приём («можно долго писать оксюморон, антитезу»), что превращает сам стих в метапоэтический жест — автор пишет о том, как пишет, и это сближает его с традицией Маяковского, объявлявшего свои инструменты прямо. Финальная строка «А так было надо?» — риторический вопрос без ответа, открытый финал, обрывающий перечисление на неопределённости.

Семантика и культурный контекст. Семантическое ядро стихотворения — триада «отверженность — грандиозность — невиновность». Лирический герой одновременно заявляет «я гений» и признаёт «жизнь мою же сломало», и это противоречие не разрешается, а держится как напряжение. Биографическая вставка про отчима и его жену — единственный фрагмент с нарративом, и она работает как этиологический миф: объясняет, откуда взялось чувство «у меня её не было точно» — жизни не было. По функции это близко к есенинскому «Письму матери», где личная боль вписана в семейный контекст, но тон здесь не тоска, а обвинение. По позиции героя — изгой, который лучше всех, но не смог «стать похожим на общество», — стихотворение пересекается с лермонтовским «Пророком», где поэт отвергнут толпой и принимает это как знак избранности. Но если Лермонтов возвышен, то здесь герой нарочито снижен: «тварь, чёрт, питар», околеть, провода — лексика уличная, нецензурная, физиологическая. И именно в этом снижении — сила: герой не прячется за пафосом, он говорит прямо, что он — из списочного «дна», и из этого дна делает стих, который работает как свидетельство.

@id872230189 (Рафаил Чистоумов)