Мир глазами феи пыльца забвения

Вы думаете, мы питаемся нектаром? Это меню для туристов. Настоящая аристократия моего народа сидит на диете из куда более странных вещей.
Метрология времени.
Для вас время — это прямая линия, уходящая в кредитную историю и пенсию. Для меня оно похоже на старый капроновый чулок, который вы зачем-то растянули между прошлым и будущим.
Ваш час тянется мучительно долго, когда вы ждёте автобус под дождём. Мой «час» может сжаться до щелчка языком. Я могу провести вечность внутри одной капли дождя, катящейся по стеклу. Внутри неё своя гравитация, своё небо и свой конец света, наступающий через полторы секунды, когда она «шлёп» — и исчезает в небытии вашего подоконника. Мы измеряем возраст не в годах, а в количестве увиденных микровзрывов споровых облаков у грибов-дождевиков.

Анатомия пыли.
То, что вы называете «уборкой», для нас — геноцид.
Слой серой пушистой массы под вашим диваном — это Библиотека Александрии нашего мира. Каждая пылинка — это летопись. Вот эта серая спираль — чешуйка вашей старой кожи (вы сбрасываете её миллионами, даже не замечая этого каннибализма). А вот этот золотистый шарик — высохшая капсула радости; он пахнет апельсином и смехом, здесь вчера сидела влюблённая пара. Когда вы включаете пылесос, этот рёв демона Максвелла засасывает в чёрную дыру мешка целые цивилизации. Выбрасывая мусорный пакет, вы хладнокровно сжигаете архивы эмоций этой квартиры. Мы прячемся за ножками стульев, закрывая лица крыльями от ужаса, пока ваш циклон смерти пожирает память стен.

Ртутная кровь.
У великанов кровь красная, густая, солёная. Пафосная.
Наша кровь — жидкое серебро. Если мне отсекут крыло зазубренным краем консервной банки, которую вы бросили в кусты, я не пролью ни капли цвета. На траву упадёт тяжёлая ртутная бусина. Она будет дрожать, пытаясь сохранить форму, прежде чем впитаться в землю. Эта жидкость холодная. Именно поэтому мы так любим сидеть на человеческих ладонях — ваша кожа излучает тепло, как маленькая печка. Мы приходим погреть свои серебряные жилы.

Оптика слёз.
Вы плачете, потому что вам больно или грустно. Ваша слеза — это просто перегретая морская вода организма.
Для меня человеческая слеза — это портал. Идеально огранённый кристалл смятения. Когда такая капля повисает на ваших ресницах, мир сквозь неё искажается до неузнаваемости. Я часто приземляюсь прямо на край гигантской (для меня) слезинки. Вода вибрирует от вашего горя. И если прислушаться очень-очень внимательно, прижавшись брюшком к прозрачной сфере, можно услышать гул всех остальных слёз, которые этот человек пролил за свою жизнь. Они звучат как колокола затопленного собора. В такие моменты мы не смеёмся. Мы садимся рядом и начинаем петь тихую ультразвуковую песню, чтобы успокоить воду. Иногда это помогает. Капля падает вниз, разбиваясь о клавиатуру, а великан вдруг делает глубокий вдох и перестаёт плакать, сам не зная почему.

Музыка проводов.
Те толстые чёрные змеи, висящие между столбами... ваши люди называют их проводами. Они несут электричество — ту же субстанцию, из которой сделаны молнии Юпитера.
Мы используем их как скоростные шоссе. Но есть секрет: они поют. Если сесть на изолятор и приложить ухо к металлу, можно услышать гул всей планеты. Провода передают новости быстрее ветра. По ним бежит информация о том, где зажгли свет, где выключили рубильник, где кто-то умер, разорвав цепь. Ночью провода остывают и начинают играть джаз — низкий, вибрирующий блюз трансформаторных будок. Мы танцуем на них, балансируя руками, рискуя быть испепелёнными одним скачком напряжения, просто ради того, чтобы почувствовать ритм города.

Так что да, я живу в вашем саду. Но мой дом находится в тени ржавого гвоздя, моя кухня — на шляпке мухомора, а моя библиотека — в солнечном пятне на старом паркете.
Я вижу, как бьётся сердце цветка. Слышу, как растут корни травы под землёй. Чувствую запах мысли, которая только что родилась у вас в голове — она пахнет озоном и жжёным сахаром.

А теперь извините. Солнце коснулось края лужи именно тем углом, который бывает раз в сто лет. Мне нужно успеть поймать этот луч и смотать его в клубок, иначе ночью моей малышке-сестре нечем будет вышивать узоры на крыльях бабочек.