Цвет настроенья чёрный

В коридоре обычной средней школы, обычным сентябрьским днём дребезжащим визгом прозвенел звонок на урок.

Дети в классе рассаживались по своим местам, доставали из портфелей альбомы и карандаши. Кто-то ронял пенал — тот с грохотом катился под парту, кто-то торопливо договаривал соседу: «Да потом расскажу!», кто-то щёлкал колпачком ручки, будто этим можно было ускорить начало урока.

За окном стояла золотая осень, начиналось бабье лето — погода была по-летнему тёплая. Учебный год только-только начался: альбомы были гладкие и чистые, карандаши — острые.

Солнце, ненадолго выглянув из-за облаков, то и дело заглядывало в окна, словно пыталось подсмотреть, что там рисуют дети. Оно скользило по партам, подсвечивало цветные грифели в раскрытых коробках, ложилось золотыми пятнами на листы бумаги. Листья клёнов за стеклом горели жёлто-оранжевым.

— Карандаши у всех есть? — спросила Светлана Александровна.

— Да! — почти хором ответили дети.

Ребята уже раскрыли альбомы. Лёха сразу схватил коричневый — он всегда начинал с земли или дерева. Маринка потянулась к розовому: ей хотелось нарисовать торт со свечками. Дима аккуратно раскладывал карандаши по цветам. Катюня, как всегда, не выбирала — хватала подряд зелёный, синий, фиолетовый, торопясь успеть всё сразу.

— Тема сегодняшнего урока, — сказала Светлана Александровна, — «Нарисуй свою семью».

Второй класс. Восемь лет. Кому-то легко — семья вот она: мама, папа, кот, дом, машина, дача. Лёха рисовал маму, папу и собаку — собака получилась похожей на медведя, но Лёха был доволен. Маринка рисовала маму с тортом — мама у неё пекла торты по выходным, и Маринка запомнила её такой: в фартуке, с ложкой, весёлую. Дима рисовал папу с удочкой — папа брал его на рыбалку по субботам, и Дима рисовал это каждый раз: папа, река, удочка, он сам рядом. Катюня малевала что-то фиолетово-зелёное, но зато весело.

А Вика сидела у окна, на предпоследней парте. Альбом у неё был раскрыт, лист — белый и чистый, но она не тянулась к карандашам. Она сидела, подперев голову рукой, и молча смотрела в окно.

За окном, по ту сторону стекла, мир был залит светом. Ветка клёна качнулась, сорвался лист — медленно, будто нехотя, поплыл вниз. Где-то на спортплощадке мальчишки гоняли мяч, слышались крики, смех. Дворник мёл дорожки, собирал листву в кучи. Обычный день, обычная школа, обычная осень.

Катюня ткнула её локтем.

— Вика, ты чего? Рисуй давай!

Вика не ответила. Не потому что не хотела — просто не знала, что сказать. Она отвела взгляд от окна и начала рисовать. Только чёрным. Пустой стул. Закрытую дверь. Тень в коридоре. Цветные карандаши лежали в коробке нетронутыми.

Звонок прозвенел снова — такой же визгливый, такой же дребезжащий. Дети захлопнули альбомы, повскакивали с мест, загомонили. Лёха скинул пенал на пол — снова. Маринка показывала Кате свой торт. Дима аккуратно сложил карандаши обратно в коробку, по цветам. И все выбежали — гурьбой, с криком, с топотом, хлопая дверью.

А Вика осталась сидеть. Не шелохнулась. Так и сидела, подперев голову рукой, и смотрела, как за стеклом медленно кружатся жёлтые листья.

Светлана Александровна подошла, остановилась рядом, заглянула в альбом. А там — всё чёрным-чёрно. Пустой стул. Закрытая дверь. Тень в коридоре. Цветные карандаши лежали в коробке нетронутыми — девочка даже не притронулась к ним, только чёрный, только один.

Светлана Александровна тихо спросила:

— Вика, почему только одним чёрным?

Вика не ответила. Она смотрела прямо перед собой, на свой рисунок, и молчала. А потом у неё начали литься слёзы. Не громкие, без крика, без всхлипов — просто катились по щекам, одна за другой, потому что сил держать это внутри больше не было.

Светлана Александровна не стала тянуть к себе, не стала хватать в объятия. Знала: сейчас любое резкое движение только сильнее напугает. Она просто придвинула стул, села рядом и тихо сказала:

— Всё, всё, не надо. Можешь не объяснять. Я посижу тут. Рядом.

И сидела. И ждала, пока Вика перестанет прятать лицо в локоть.

В этот момент Светлану Александровну накрыло.

Она смотрела на эту девочку — восемь лет, чёрный карандаш, молчит и плачет — и вдруг увидела себя. Себя в детстве. Тоже маленькую, тоже испуганную, тоже запертую в доме, где взрослым не до неё.

У Светланы Александровны детство было тоже нелёгким. Мать одна, без денег, вечный страх, что сейчас придёт опека и заберёт. Она это прошла на своей шкуре. И никто — никто из тех, кто тогда приходил и проверял — не присел рядом, не сказал: «Я посижу тут. Рядом».

И вот сейчас перед ней сидит такая же девочка, и всё повторяется. Только теперь она — по другую сторону. Теперь она взрослая. И от этого тошно, потому что понимает: она ничем не лучше тех, кто не помог ей тогда.

Но эти слёзы в классе её останавливают. Восемь лет — и уже умеет молчать громче, чем Светлана Александровна кричит.

После уроков Светлана Александровна долго сидела в пустом классе. Столы были отодвинуты, на полу — крошки и обрывки бумаги. Она собрала тетради, сложила в стопку, потом снова раскрыла Викин альбом. Чёрный стул. Чёрная дверь. Чёрная тень. Она смотрела на этот рисунок и не могла оторваться. В голове крутилось одно: где-то живёт эта тишина. Где-то за этими чёрными линиями есть дом, квартира, кухня, коридор. И там, за нарисованной дверью, — то, от чего восьмилетняя девочка выбирает только чёрный цвет.

Она закрыла альбом, сунула в сумку и вышла из школы.

Шла пешком — два квартала через двор, мимо магазина «Продукты», мимо детской площадки, где качели скрипели на ветру. Листва лежала на тротуаре мокрым ковром, пахло землёй и чем-то сладким — то ли поздними цветами, то ли яблоками из чьего-то сада. Светлана Александровна шла и думала: не с проверкой, не с бумагой. Просто посмотреть. Просто увидеть.

Подъезд был обшарпанный, кодовый замок сломан — кнопки вдавлены, на полу окурки. Она поднялась на второй этаж, постучала.

Дверь открыл мужчина. Не отец — это было понятно сразу. Немолодой, помятый, лицо красное, от одежды несло перегаром, таким плотным, что Светлана Александровна невольно задержала дыхание. Он посмотрел на неё мутным взглядом — не враждебно, скорее безразлично, — посторонился, буркнул что-то невнятное и ушёл куда-то вглубь квартиры. На кухне звякнула кружка.

Она шагнула в коридор — и тут навстречу поднялась собака. Крупная, лохматая, с густой спутанной шерстью. Не бросилась, но и дорогу не дала — встала посреди прохода, опустила голову, рыкнула глухо, коротко. Глаза у неё были тёмные, умные, и смотрели прямо на Светлану Александровну. Не мигая. Собака не играла — она держала коридор.

Светлана Александровна замерла. Сердце стучало в груди. Собака не отступала.

И тут из дальней комнаты раздался быстрый топот — Вика выскочила в коридор, схватила собаку за ошейник. Та сразу обмякла, прижалась к девочке боком, уткнулась мордой ей в руку. Чужим не доверяла — а эту защищала.

— Это Найт, — сказала Вика тихо. — Он не злой. Он просто... проверяет.

Светлана Александровна прошла. Вика шла впереди, не оборачиваясь, и Найт — тяжёлый, молчаливый — шёл за ней след в след.

Квартира была маленькая и тесная. Кухня — впритык к коридору, оттуда доносился звук льющейся воды и глухой стук кружки о стол. В комнате — две кровати, застеленные кое-как, на подоконнике сохли тряпки. Старшая сводная сестра, лет двенадцати, лежала на дальней кровати лицом к стене. Она не повернулась, когда вошли. Младшая родная — маленькая, лет пяти — сидела в углу на полу и тихо плакала. Не громко, не капризно — так плачут дети, которые привыкли, что никто не подойдёт.

В соседней комнате мать кричала в телефон. Голос — срывавшийся, хриплый, яростный: требовала алименты. Кричала долго, без пауз, будто боялась, что если замолчит, то звонок закончится и деньги снова не придут. Вика стояла у стены и слушала. Лицо у неё было ровное — она к этому привыкла. Найт сел у её ног и положил голову ей на колено.

Светлана Александровна стояла посреди коридора и смотрела. На грязный пол, на мятые постели, на девочку в углу, на сестру лицом к стене, на мать, которая орёт в телефон, на сожителя, который допивает что-то на кухне. И поняла: это не бедность. Бедность — это когда нет денег, но есть тепло. Здесь тепла не было. Это был дом, где взрослые не справлялись, а дети выживали сами.

Мать Вики когда-то преподавала музыку. Играла на фортепиано, пела — голос от природы сильный, чистый, профессиональный. Но потом муж ушёл, работу потеряла, деньги кончились, и она схватилась за единственное, что осталось: дочкин голос. Решила, что Вика должна петь. Не для себя — для них всех. Выиграет конкурс — будут призовые. Станет известной — будут приглашения, концерты, может быть, кто-то заметит, может быть, жизнь повернёт.

Каждый вечер после школы — репетиция. Мать садилась рядом, открывала ноты, заставляла повторять. «Снова. Чисто. Не тяни. Не глотай». Вика пела. Послушно, тихо, без сопротивления. Мать кивала, поправляла, заставляла снова.

Но когда мать уходила на кухню или в спальню, Вика доставала телефон, находила ту самую песню — старую, не конкурсную — и слушала. Потом убирала телефон, закрывала дверь и пела шёпотом. Одними губами. Тихо, чтобы за стеной не услышали.

Это была папина песня. Он напевал её дома, когда ещё жил с ними. Когда приходил с работы, снимал куртку, шёл на кухню мыть руки — и тихо, себе под нос, тянул эту мелодию. Не выступал, не выводил — просто пел, потому что любил. Вика не помнила слов — помнила голос. Помнила, как он тянул одни ноты и обрывал другие, как замолкал на середине, будто забывал, а потом снова подхватывал.

Она учила эту песню по кускам. Сегодня один фрагмент, завтра другой. Закрывшись в комнате, шёпотом, чтобы мать не услышала, чтобы не отняла и это. Потому что Вика знала — ей восемь, а она уже знала: то, что тебе дорого, лучше прятать.

Каждый день в школе ей напоминали о том, чего у неё нет.

Когда звенел последний звонок, дети выбегали из дверей — и там, у крыльца, стояли родители. Лёхин папа в рабочей робе, прямо со стройки, пах цементом и потом, но Лёха летел к нему, повисал на шее, и тот подхватывал его, смеялся, подкидывал. Димин папа садился рядом на скамейку, клал руку на спинку стула и тихо говорил: «Молодец». Катюнин — шумный, весёлый, всех обнимал, всем раздавал конфеты.

На утренниках папы сидели в первом ряду. Махали, снимали на телефоны, подмигивали. Вика сидела на своём стуле и смотрела на пустой стул рядом. Не было. Никогда не было.

Это не зависть к игрушкам. Не к курткам, телефонам, кроссовкам. Это было другое — зависть к чужому папе, который просто пришёл.

Отец Вики работал дальнобойщиком. Раньше был десантником. О том времени он не говорил почти — только иногда, редким вечером, обронял: «Там человек узнаёт, из чего он сделан». После службы долго не мог найти место — пробовал то, это, ничего не держало. А потом сел за руль фуры и понял: дорога — это то, что нужно. Километры, трасса, бак, заправка, снова трасса. Думать не надо. Просто ехать, держать руль, смотреть вперёд. Так он держал дистанцию — от всех, от своей усталости, от своего молчания, от ночей, когда сон не шёл.

Но в нём осталось то, что дал десант: выдержка. Умение ждать. Умение не сдаваться, когда все вокруг уже сдаются. И однажды именно это помогло ему сделать то, что надо было давно.

Светлана Александровна сама едва держалась.

Зарплата маленькая, каждый месяц — боялась, чтобы хватило на коммуналку и еду. Трижды писала заявление на увольнение, трижды директор возвращал: «Кем я тебя заменю?» Она хотела уйти — устала, выгорела, не видела смысла. Оставалась. Огрызалась на детей, срывалась, кричала: «Вы ничего не добьётесь!» Знала, что не права. Знала, что они дети. Но остановиться не могла — потому что если остановится, придётся смотреть в зеркало. А там — то же лицо, что у тех взрослых, которые не помогли ей.

Но Викины слёзы — чёрный карандаш, молчание, мокрые щёки — держали её внимание. Не отпускали.

Светлана Александровна рассказала о семье коллегам в учительской. Не со зла — просто не знала, что ей делать одной. И тут как из-под земли — представитель опеки. Женщина с папкой, деловитая, с тёмными кругами под глазами. Ей нужна статистика. План по сдаче детей. И эта семья подходила — как карандаш по линейке.

— Ты была в доме, — сказала она. — Ты видела. Пойдём вместе, покажешь, что видела. Я составлю акт.

Светлана Александровна согласилась. Не потому что хотела зла — потому что помнила рисунок, помнила слёзы и верила, что так лучше. Что так Вику вытащат.

Они пришли вместе. Найт снова встал в дверях — рычал, скалился, не пускал. Сожитель сидел на кухне и делал вид, что ничего не происходит. Мать металась: то кричала на опеку, то лезла обниматься, то хватала детей за руки и прижимала к себе. Представитель опеки ходила по комнатам, заглядывала в шкафы, заполняла бумаги.

Светлана Александровна вошла вперёд — и вдруг почувствовала странное. В школе на неё никто не смотрит. А тут — от неё зависит, кого заберут. Впервые в жизни она почувствовала власть. И от этой власти ей стало страшно.

Детей увезли в приёмник. Найт носился по пустой квартире и выл — долго, надрывно, так, что соседи стучали в стену.

Потом детей вернули. Не потому что всё хорошо — формально не хватило оснований. Сожитель снова сидел на кухне. Мать снова кричала в телефон. Ничего не изменилось.

Светлана Александровна надеялась: после этого скандала её наконец уволят. Директор — нет. Оставила. Денег нет, уйти нельзя.

И тут её сорвало. От бессилия, от обиды, от того, что она прошла через эту систему ребёнком — и ничего не изменилось. Ни-че-го. Она снова кричала на детей, огрызалась, говорила обидное. Знала, что ей плохо. Остановиться не могла. Потому что если остановится — придётся признать: она такая же, как все взрослые в Викиной жизни. Те, кто не помог.

Вика стала носить чёрное. Не потому что модно — потому что хотела стать невидимой. Чёрное платье, чёрные колготки, чёрный бант. Восемь лет, и готка — выглядит странно, немного пугающе. Но это был не наряд. Это была стена. «Не трогайте меня. Я вас не вижу. Вы меня не видите».

А потом однажды вечером Светлана Александровна шла домой мимо детской площадки. Было уже темно, фонари горели жёлтым, листва лежала на асфальте мокрыми хлопьями. И она услышала — тонкий детский голос.

Вика сидела одна на качелях. Ноги в чёрных колготках не доставали до земли. Она качалась чуть-чуть, просто чтобы качели скрипели, и пела. Тихо, себе, глядя вниз. Песня была незнакомая — старая, не детская, не та, что поют на уроках музыки.

Светлана Александровна остановилась. Слушала. Голос тонкий, но ровный — не дрожал и не сбивался. Девочка пела так, будто делала это давно. Дома. Одна.

И Светлана Александровна узнала в ней себя. Ту себя, которая тоже сидела когда-то одна и тоже пела — чтобы заполнить тишину, чтобы не сойти с ума от пустоты.

Она подошла, села на соседние качели. Вика не вздрогнула, не испугалась. Словно ждала.

— Ты чего поёшь? — спросила Светлана Александровна. Спокойно, без нажима.

— Это папина песня.

— А можно мне послушать? Не нужно всю, хотя бы кусочек.

Вика посмотрела на неё. Долго. Глаза — серьёзные, взрослые, не детские. Проверяла: не соврёт ли, не отнимет ли. Потом кивнула и тихо, одними губами, спела несколько строк.

Светлана Александровна слушала и поняла: не надо ничего делать. Не надо спасать, не надо решать, не надо тащить, не надо звать опеку. Надо просто услышать. Просто быть рядом.

— Знаешь, — сказала она, когда Вика замолчала. — Ты имеешь право петь то, что хочешь. Даже если это не конкурсная песня. Даже если она никому не нужна, кроме тебя.

Вика ничего не ответила. Но качели качнула чуть сильнее.

Конкурс был в субботу. Мать готовила Вику к нему месяцами — репетировали каждый вечер, зубрили слова, отрабатывали ноты. Все ждали обязательную песню, ту, что должна принести победу. Мать верила: если Вика выиграет — призовые деньги, может быть, приглашения, может быть, удача наконец повернётся к ним лицом.

Зал был небольшой — дом культуры, занавески, ряды пластиковых стульев, жюри за столом с бумагами. В первом ряду сидел почётный гость — известный певец, его пригласили в жюри. Он сидел, скрестив руки на груди, и не ждал ничего. Обычный детский конкурс. Обычные дети.

Вика вышла на сцену. Восемь лет. Чёрное платье, чёрный бант в волосах. В зале стало тихо — так всегда бывает, когда выходят самые маленькие.

Она открыла рот и начала обязательную песню. Ту, которую мать заставляла учить месяцами. Правильные ноты, правильные слова, всё как надо. Голос чистый, послушный, выверенный.

На середине она сбилась. Замолчала. Просто — замолчала. Стоит на сцене, восемь лет, чёрное платье, и молчит. Зал начал перешёптываться. Мать в третьем ряду побледнела, вцепилась в сумку. Жюри переглядывалось. Тишина длилась несколько секунд, которые тянулись невыносимо долго.

И тогда Вика сделала вдох. Глубокий, как перед прыжком в воду.

И запела другую песню.

Не ту обязательную, а отцову. Которую учила шёпотом в закрытой комнате. Которую помнила не по словам, а по голосу. Песню про то, как ждёшь, когда в двери кто-то появится. Про пустой стул. Про то, что ты держишь, сколько можешь.

Голос — тонкий, детский, но в нём было всё. Не техника, не диапазон. Страх. Боль. И просьба — не отпускать.

В дверях зала стоял мужчина.

Куртка дальнобойщика, пыль на ботинках, лицо усталое — он приехал прямо с рейса, даже переодеться не успел. Он не знал про конкурс. Он знал одно: Светлана Александровна нашла его номер, позвонила и сказала — просто, прямо, без объяснений: «Она каждый день рисует пустой стул. Она хочет, чтобы вы пришли».

Он стоял в дверях и слушал. Слышал свою песню — ту, что напевал когда-то на кухне, когда мыл руки. Теперь её пел голос его дочери. И он слышал не ноты — слышал: «Я тут. Ты мне нужен».

Известный певец в первом ряду застыл.

Он выступал двадцать лет. Слушал тысячи голосов. Но это было другое. Девочка пела не для жюри, не для зала, не для оценки. Она пела для одного человека — того, кто стоял в дверях. И каждый в зале это почувствовал. Певец достал телефон и снял. Не для себя. Потому что почувствовал: это нельзя не сохранить.

Зал сначала не понял. Это не та песня — что происходит? А потом до них наконец то дошло. И один за другим люди начали вставать. Сначала — задние ряды. Потом — средние. Потом — весь зал. Встали и аплодировали стоя. Не за мастерство. Не за победу. За правду.

Мать стояла тоже. Руки прижаты к груди, губы сжаты, по щекам текли тихие слёзы. Она слышала голос дочери — и впервые за долгое время не слышала конкурс, не слышала призовые, не слышала слово «надо». Она слышала ребёнка, который просил вернуть отца.

Отец шёл к сцене. Не бежал, просто шёл. Спокойно, ровно, потому что теперь ему не надо было спрашивать разрешения. Поднялся на сцену, сел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, и тихо сказал:

— Прости, что долго не приходил.

Вика не ответила. Просто положила голову ему на плечо.

Певец выложил видео в интернет в тот же вечер. И к утру уже были десятки тысяч просмотров. Через два дня уже сотни. Через неделю — миллионы. Комментарии: «Это голос ангела», «Она поёт не нотами, а сердцем». Люди пересылали друг другу, плакали, узнавали в этой девочке себя или своих детей.

Потом Вику позвали на телевизионное шоу — то, где поют дети, которым пришлось быть сильнее, чем положено в восемь лет. Вика вышла и снова спела отцову песню. Зал встал. Потом пригласили на другое шоу большое, на главном канале. Не ради шоу, а потому что это была настоящая история, и все это понимали.

Но для Вики главное было не в камерах.

Главное, что папа вернулся.

Не на выходные и не «когда получится», не «если рейс позволит», а он вернулся домой на совсем. Сожитель ушёл. Квартира стала тише. Найт по-прежнему спал у двери, но теперь дверь открывалась чаще, и за ней были свои.

Отец Вики сначала брал короткие маршруты — возил недалеко, возвращался через день-два. Успевал на её маленькие победы: школьный концерт, четвёрка по математике, первый велосипед без страховочных колёс. Потом и вовсе перешёл на работу поближе к дому — не потому что не мог крутить баранку, а потому что понял: самое важное — быть там, где тебя ждут. В нём по-прежнему чувствовалась та десантная выдержка, спокойная, без лишних слов, — но теперь она работала не на преодоление, а на защиту.

Мать тоже поменялась. Не сразу и не в один день. Но перестала торопить, перестала требовать, перестала заставлять её учить обязательные песни. Теперь она просто садилась рядом и слушала. И впервые слышала не голос, который должен спасать всю семью от нищеты, а голос своего ребёнка.

Однажды вечером, когда все были дома, отец сел рядом с Викой на диван. Она подняла на него глаза.

— Пап, а мы куда-нибудь поедем?

— Думаю, можем на картинг съездить. Там трассу новую открыли.

— Ладно. Но только если после будет мороженое.

— Мороженое? Я думал, тебе нельзя — у тебя же скоро выступление.

— Ну и что. Один раз можно.

— Ты хитрая.

— А ты смешной. Смешной-страшный.

Он засмеялся. Тихо, коротко, словно давно не смеялся и заново учился. Она обняла его за шею, прижалась, и он обнял в ответ — крепко, но осторожно, как обнимают то, что боялись потерять.

Вечером, когда все разошлись, Вика села рисовать.

Открыла альбом и достала коробку карандашей. Рука привычно потянулась к чёрному. Она взяла его и начала штриховать — уверенно, быстро, словно рука знала: чёрный — это безопасно. На бумаге снова появилась дверь. Та самая. Закрытая. За которой никого нет.

Потом остановилась. Посмотрела на рисунок. Потом — на отца. Он сидел рядом на диване, чуть наклонив голову, и смотрел на неё. Не торопил, не советовал и не говорил «сделай красивее». Просто смотрел.

Вика медленно положила чёрный карандаш обратно в коробку. Не резко и не со злостью, а спокойно. Словно прощалась с чем-то, что ей больше не нужно.

Потянулась к цветным. Взяла жёлтый и красный — самые яркие. Раскрасила дверь — ярко, по-новому, как будто открывала её заново. Потом нарисовала отца стоящего у двери в куртке дальнобойщика. Потом сестёр. Найта. Маму, которая теперь сидела рядом, а не кричала в телефон. И Светлану Александровну — чуть в стороне, но на своём месте.

Чёрный остался как основа и контур. А цвет лёг поверх и стал главным. Все вместе. Все, кто есть. И подпись детским почерком: «Мы вместе. Мы семья».

Через несколько дней Вика пришла к Светлане Александровне. С цветами и этим рисунком.

Светлана Александровна взяла цветы, посмотрела на рисунок — мать, отец, сёстры, собака, и она сама, там, чуть в стороне — и теперь заплакала она. Не от боли. В первый раз — от чего-то тёплого.

Может, в этом всё и дело.

Чёрный карандаш — это не отсутствие цвета. Это тот цвет, которым рисуешь, когда боишься, что другие цвета отнимут. Ребёнок не выбирает чёрный, потому что ему нравится темнота. Он выбирает его, потому что темнота хотя бы не врёт. В ней не надо притворяться, что всё хорошо. В ней можно просто быть.

А когда появляется кто-то, кто остаётся рядом — не на минуту и не для проверки, а по-настоящему, — чёрный сам становится лишь контуром, на который ложится цвет. Сначала один штрих. Потом другой. И однажды ты обнаруживаешь, что на рисунке больше нет закрытой двери. На нём — семья.

Нельзя спасти человека, решив за него. Можно только сесть рядом и подождать. И если повезёт — однажды он сам отложит чёрный карандаш и потянется к цветному.