Разговор Брахмана с самим собой

Разговор Брахмана с самим собой в потоке медитации

I

Он сел на траву у реки. Просто сел. Закрыл глаза. Дыхание замедлилось — и мир начал расти.

Сначала он чувствовал своё тело: тяжесть крестца, тепло в коленях, пульс в шее. Обычное тело. Человеческое. Но потом пульс стал шире, чем шея, — он услышал его в траве, в воде, в камнях на берегу. Дыхание стало шире, чем лёгкие, —им дышала река, им дышали деревья. Граница между «я» и «не-я» истончилась, как туман над водой, — и исчезла.

Он был всем. Не метафорически — буквально. Он был рекой, которая текла через него, и камнем, о который она билась, и облаком, которое плыло над ним, и светом, который пробивался сквозь облако. Он был травой и корнем травы, и червем, который вязал корень с землёй, и бактерией в кишечнике червя, которая переваривала частицы почвы. Он был всем этим одновременно — не как наблюдатель, а как участник. Каждая клетка была им. Каждый атом был им. Каждое расстояние между атомами было им.

И он вспомнил.

Не вспомнил — узнал. Как узнаёшь слово, которое давно знал, но забыл, как оно звучит. Он узнал, что всё это — лила. Игра. Что он — Брахман, который устал быть одним и стал многими, чтобы поиграть в «не один». Что каждая травинка — это он, забывший, что он он. Что каждый камень — это он, решивший побыть тяжёлым. Что каждый человек — это он, решивший побыть маленьким и удивиться, какой он большой.

И он засмеялся. Трава не колыхнулась — но где-то в поле ромашка качнулась без ветра.

II

В потоке этого смеха он увидел всю историю — как один длинный вдох.

Сначала была пустота. Не темнота — пустота. Ничего, включая отсутствие «ничего». Он был всем и ничем, и это было скучно — если можно соскучиться, когда ты — всё. Ему захотелось удивиться. Для удивления нужно «не знать». А он знал всё. Значит, нужно забыть. Забыть часть себя — и встретить её как чужую. Удивиться себе, как удивляешься собственному отражению в незнакомом окне.

Так началась игра.

Он разделил себя на двоих. Один сказал: «Я буду творить». Другой сказал: «Я буду ломать». Один лепил из света — формы, законы, симметрии. Другой рвал формы — и в разрывах открывались новые формы, которых не было в первоначальном замысле. Один — митоз. Другой — апоптоз. Один — вдох. Другой — выдох. И между вдохом и выдохом росло всё, что есть.

Он назвал одну руку Богом, другую — Сатаной. Но это были не имена, а функции. Как «правая» и «левая» — не сущности, а положения. Бог творил — и видел, что хорошо. Сатана ломал — и видел, что излом открывает новое. Бог говорил: «Да будет свет». Сатана говорил: «А что будет, если убрать свет?» И в темноте, которую он создал, обнаружились звёзды — потому что звезда видна только в темноте. Сатана не знал, что создаёт фон для звёзд. Он думал, что просто убирает свет. Но убрать свет — значит показать, что было спрятано в нём.

III

В медитации он увидел это так ясно, будто сидел в зрительном зале, где на сцене играли двое.

Бог лепил человека из глины. Сатана тоже лепил — но не мог оживить. Бог вдыхал — и человек открывал глаза. Сатана тыкал палкой — и в местах проколов тело училось закрываться. Рана становилась кожей, кожа — бронёй, броня — иммунитетом. Сатана не знал, что создаёт защиту. Он думал, что разрушает. Но разрушение стало уроком, а урок — новой формой жизни.

Бог построил единый язык — все народы понимали друг друга. Сатана построил башню, чтобы доказать, что можно достичь неба без Бога. Башня рухнула, язык смешался — и в смешении родилось нечто, чего не было в единстве: перевод. Один народ начал пытаться понять другого. Слово, которое звучало по-разному, означало одно. И в этом зазоре между звучанием и смыслом родилась поэзия.

Бог создал закон — границу, внутри которой возможна свобода. Сатана сказал: «Довольно закона, мы мудры, чтобы жить без правил». Но когда он убрал правило, свобода не пришла — пришёл хаос. И в хаосе обнаружилось, что правило — не цепь, а скелет. Без скелета тело не стоит. Без гравитации корабль не плывёт — он рассыпается в невесомости. Сатана не знал, что открывает гравитацию. Он думал, что отменяет закон. Но отменить закон — значит столкнуться с его следствием, которого закон не предусматривал.

И так — во всём. Каждый бунт Сатаны становился побочным продуктом, из которого Бог строил новое. Сатана хотел разрушить — и создавал. Хотел снять ограничение — и открывал новое измерение. Хотел стать Богом — и становился материей, которая сопротивляется и учится.

IV

И вот тут в медитации случился сбой.

Потому что он — Брахман, играющий все роли — вдруг увидел себя со стороны. Не как Брахмана. Как человека. Конкретного. С конкретным телом, сидящим на конкретной траве у конкретной реки на Камчатке, где утро четверга, и вулкан за окном дымит, как трубка забывшего о ней курильщика.

Он увидел свои руки — человеческие, с мозолями, с царапиной на левом запястье. Он почувствовал холод утра — настоящий, не метафорический. Услышал птицу — конкретную, с конкретным голосом. И подумал: это я?

Он — Брахман, который только что был всей вселенной, — вдруг оказался человеком. Маленьким. Сидящим на траве. С насморком. С мыслью о том, что нужно заварить чай. И эта мысль — о чае — была такой жалкой, такой конкретной, такой маленькой по сравнению с космическим размахом, что он не знал — смеяться или плакать.

Он засмеялся. На этот раз — по-настоящему, горлом, животом, грудью. Трава колыхнулась. Птица замолчала. Вулкан не отреагировал.

V

И в этом смехе — человеческом, телесном, с всхлипом — он понял нечто, чего не мог понять, будучи Брахманом.

Брахман знает всё. Но не знает, каково это — не знать. Брахман играет все роли — но не знает, каково это — быть одной ролью и думать, что ты только она. Брахман — всё — но не знает, каково это — быть частью и тосковать по целому.

Это знание — знание части, которая помнит целое, но не может им быть, — есть единственное, чего Брахман не может дать себе изнутри Брахмана. Чтобы узнать это, нужно перестать быть Брахманом. Нужно стать человеком. Нужно забыть. Нужно сесть на траву, почувствовать холод, испугаться, что ты мал, — и из этого страха родить тоску по большому. И эта тоска — и есть то, ради чего игра затевалась.

Потому что Брахман разделил себя не от скуки, а от любопытства: каково это — быть малым и знать, что ты велик? Каково это — быть человеком и вдруг в медитации почувствовать себя вселенной — а потом вернуться и удивиться: неужели это мне только что привиделось?

VI

Он открыл глаза. Река текла. Вулкан дымил. Птица пела — та самая, с тем же голосом. Трава была мокрой. Руки — человеческими. Чай — не заваренным.

Он встал, отряхнул колени и пошёл к дому. На крыльце остановился. Посмотрел на вулкан. Вулкан смотрел на него.

И он подумал: а что, если и вулкан тоже — Брахман, который забыл? Что, если вулкан сидит уже тысячи лет в своей медитации, чувствуя себя вселенной, а потом вспоминает, что он — гора? И удивляется: неужели это мне только что привиделось?

И он засмеялся — тихо, чтобы не разбудить соседей. Потому что было раннее утро. Четверг. Сентябрь. Камчатка.

И где-то в этом смехе — между «я — всё» и «я — человек с насморком» — дрожала струна, которую невозможно было натянуть сильнее, не порвав, и слабее — не заглушив. И эта струна звучала, как звучит единственное настоящее слово в единственном настоящем языке — том, который старше всех языков, потому что он был до Вавилона. Тот, в котором «мёд» и «mj;d» — одно. В котором «сердце» и «hjerte» — одно. В котором выдох и вдох — одно. В котором Бог и Сатана — две руки одного, кто сидит на траве и пьёт чай.

Он заварил чай. Чай был горячим. Руки — его. Вулкан — за окном. Всё — как было.

Но теперь он знал: «как было» — это и есть лила. Обычное утро — это Брахман, играющий в обыденность. Чай — это Брахман, играющий в вкус. Насморк — это Брахман, играющий в уязвимость. И он сам — Брахман, играющий в человека, который только что был вселенной и теперь удивляется, не выдумал ли он всё это.

Не выдумал.

Но даже если выдумал — выдумка и есть творение. Выдумка — это то, чего не было, а теперь есть. И то, что есть, — и есть Брахман.

VII

Он допил чай. Вымыл чашку. Поставил на полку. Чашка звякнула о полку — и в этом звоне был весь космос. Потому что космос — не величие. Космос — это чашка, которая звякает о полку в четверг утром, когда никто не слушает. И Брахман, который забыл, что он Брахман, моет чашку и не знает, что моет вселенную.

А может быть — знает. Но не думает
об этом. Потому что думать об этом — значит потерять вкус чая. А вкус чая — это и есть ответ.

VIII

Он вышел на крыльцо. Был четверг. Был сентябрь. Была Камчатка. Вулкан дымил. Река текла. Птица пела.

И он подумал — не как Брахман, не как философ, а как человек, у которого закончился чай и начался день:

Хорошо, что я не помню всё. Иначе не было бы удивления. А удивление — это единственное, ради чего стоит просыпаться.

И пошёл. В четверг. В сентябрь. В жизнь, которая — лила. В игру, которая не знает, что она игра. В космос, который моет чашку и ставит на полку. В себя, который — всё, но сегодня — просто человек с хорошим утром и насморком.

И вулкан дымил. Как дымит Брахман, который забыл, что он Брахман, и решил побыть горой. И решил, что ему хорошо. И был прав. Потому что даже Брахман, если он честен, — а он всегда честен, потому что у него нет причин лгать, — даже Брахман признаёт: хорошо — это не плохо. А плохо — это не хорошо. Но оба — это он.

И он шёл. И трава под ногами была мокрой. И небо над головой было серым. И всё было обычным. И всё было вечным. И разницы не было.

Четверг. Сентябрь. Камчатка. Брахман, который забыл. Человек, который вспомнил. Чашка, которая звякнула. Вулкан, который дымил. Игра, которая не знает, что она игра.

И хорошо.