Ничей

Повесть
 Август 1979 года, город N.
Летом здесь нечем дышать. Южное солнце раскаляет асфальт до мягкости, тень от тополей не спасает — воздух всё равно стоит густой и горячий, как в бане. Люди тянутся к воде. Фонтанов в городе много, и к вечеру каждый из них облеплен детворой. Ребятишки с визгом суетятся под струями, взрослые стоят рядом, делая вид, что просто проходят мимо, но тоже тянутся к брызгам.
Фёдоров Николай Петрович сидел на лавочке в тени старого каштана и наблюдал за ребятнёй. На губах его застыла лёгкая, чуть рассеянная улыбка.
Хорошо. Мирно.
Страна живёт без войны уже больше тридцати лет. Дети, которые сейчас визжат под фонтаном, не знают ни голода, ни бомбёжек, ни концлагерей. Растут, веселятся, учатся.
Сын поступил в институт. Геологом будет. Жена уже с утра на кухне — пироги печёт, стол накрывает. Вечером придут друзья. Повод серьёзный.
— Пойди погуляй, — сказала жена. — Не мешай.
Вот он и гуляет.
Фёдоров смотрел на прохожих. Спокойные, уверенные лица. Советские люди. Граждане победившей страны.
Мысли сами собой поползли назад. Война. Концлагерь. Дора. Подземные штольни, где температура не поднималась выше восьми градусов. Трупы, которые увозили каждое утро. А потом — освобождение, американская зона, Нью-Йорк, русский клуб, тоска по родине, страх вернуться, стыд за этот страх.
Прошлое дышало в затылок.
Фёдоров встряхнул головой, прогоняя непрошеные воспоминания.
Вот оно, мирное небо. Бежит мимо стайка девчат — наверное, студентки, как и его Витя. Проходит женщина с коляской, внук в ней машет ручонками и засыпать не собирается. Солидный мужчина с портфелем — наверное, бухгалтер.
Чужие лица. А кажется — свои.
Он уже собрался вставать и идти домой, помогать жене, как вдруг заметил ещё одного прохожего.
Мужчина лет шестидесяти, сутулый, с тёмными, тронутыми сединой волосами. Лицо скуластое, глаза чуть раскосые, брови тонкие, нос прямой и заострённый. Одет неброско: серый пиджак, потёртые брюки, старые туфли.
Фёдоров привстал. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто.
Этого человека он узнал бы даже среди ночи. Разбуди — назовёт фамилию не задумываясь.
Но увидеть его здесь, в СССР, в родном городе N, — этого Фёдоров не мог себе представить.
Смирнов.
Виктор Иванович Смирнов.
Тот самый.
Фёдоров не раздумывал. Поднялся и пошёл следом.
Смирнов шёл не спеша, глядя себе под ноги. Он никого не узнавал, ни с кем не здоровался — просто шёл, сутулясь, будто нёс на плечах невидимый груз. Фёдоров держался на расстоянии, прячась за спины прохожих. Сердце колотилось, во рту пересохло.
Он знал этого человека по Нью-Йорку. По тем годам, когда сам, бывший узник Доры, не решился вернуться в СССР и осел в Америке. По русскому клубу на Второй авеню, где собирались такие же, как он, — перемещённые, потерянные, тоскующие по родине и боящиеся её.
Смирнов тогда был завсегдатаем клуба. Всегда вежливый, всегда внимательный, всегда слушающий больше, чем говорящий. И всегда — по другую сторону.
Фёдоров узнал правду о нём случайно. Кто-то из эмигрантов, вернувшихся из Парагвая, рассказал: Смирнов работал на тамошние спецслужбы. Его подсаживали в камеры к политзаключённым, он выявлял коммунистов и доносил. А тех расстреливали.
В США он делал то же самое, только без расстрелов. Выявлял инакомыслящих, тех, кто симпатизировал Советскому Союзу. Стучал в ФБР.
И теперь этот человек — здесь. В городе N. Свободно ходит по улицам. И никто не знает, кто он на самом деле.
               
Смирнов свернул к гостинице «Центральная», толкнул дверь и скрылся внутри.
Фёдоров постоял у входа, переждал с десяток секунд — и зашёл следом.
Фёдоров скользнул в тень за колонну и замер.
Смирнов стоял у стойки администратора, повернувшись к нему спиной. Пожилая женщина в синем халате листала журнал, затем произнесла фамилию и номер:
— Смирнов Виктор Иванович. Номер четыреста двенадцатый, временно на время ремонта квартиры.
Смирнов взял ключ, кивнул и пошел к лестнице.

Фёдоров, не выдавая себя, дождался, пока шаги на лестнице стихнут. Сердце колотилось. Он запомнил: комната 412.
Администратор подняла глаза, заметила его.
— Вам кого?
— Извините, ошибся, — сказал Фёдоров и быстро вышел на улицу.
Солнце всё так же пекло. Дети визжали у фонтана. Мирная, беззаботная жизнь шла своим чередом.
А в гостинице «Центральная», в комнате 412, жил человек, который в Парагвае отправлял людей на смерть, а в Нью-Йорке продавал своих же соотечественников.
И никто, кроме Фёдорова, не знал об этом.
               
 Домой Николай Петрович вернулся сам не свой.
Жена хлопотала у плиты. Пахло пирогами. На столе уже стояла посуда.
— Ты чего такой бледный? — спросила жена. — Солнце перегрело?
— Всё нормально, — ответил он. — Я на минутку.
Он прошёл в комнату, закрыл дверь.
Сегодня вечером — тост за сына, за будущее, за мирную жизнь. А завтра…
Завтра он пойдёт.
Фёдоров посмотрел в окно. За стеклом всё тот же августовский день, всё та же спокойная, уверенная жизнь.
— Не бывает чужой земли, — сказал он тихо. — Бывают чужие люди.
 Утром он не стал завтракать. Вышел из дома рано, пока жена ещё не проснулась.
Управление КГБ находилось в старом двухэтажном здании на окраине. Фёдоров бывал здесь однажды — когда устав скитаться по чужбине, запросил разрешение вернуться на родину. Тогда он мялся в приёмной, переминался с ноги на ногу и не знал, куда девать глаза.
Сейчас он вошёл твёрдо.
Дежурный поднял голову.
— Вам к кому?
— На приём. По важному делу.
— Запись?
— Нет. Скажите, что гражданин Фёдоров Николай Петрович, реэмигрант, хочет сообщить сведения об иностранном агенте.
Дежурный посмотрел на него внимательно, взял трубку.
Через десять минут Фёдорова провели на второй этаж.
 
 Капитан Карцев

 Карцев Михаил Александрович не собирался в органы.
После института он попал в проектный институт — инженером отдела перспективного планирования энергосистем. Работа оказалась странной: чем быстрее он решал задачи, тем больше начальство хмурилось.
— Ты не гони, — сказал ему однажды старший инженер. — У нас план. Есть сроки. Если сделаешь раньше — кто потом эти дни заполнять будет?
Карцев подчинился. Но бездельничать не привык. Занялся общественной работой, организовал совет молодых специалистов, проводил собрания, выступал с лекциями.
Говорил он хорошо. Ярко, убедительно, с огоньком. Коллеги уважали. Руководство тоже присматривалось.
Спортсменом был отличным — в молодёжную сборную республики по волейболу входил. В шахматы играл, в настольный теннис.
Когда в 1973 году райком комсомола дал ему рекомендацию для службы в органах госбезопасности, никто в институте не удивился.
Карцев прошёл спецпроверку, получил офицерское звание, окончил учебный центр КГБ. Через два года вернулся в родной город уже оперуполномоченным контрразведывательного подразделения.
Первое задание он запомнил на всю жизнь.
— Зайди, — сказал ему тогда замначальника управления полковник Антоненко.
Он вошёл. Начальник сидел за столом, в руках — конверт.
— Читай.
В конверте лежало анонимное письмо. Кто-то сообщал: в Центральной гостинице, на пятом этаже, седьмое окно справа от торца, по вечерам работает радиопередатчик.
— Проверь, — сказал Антоненко. — Тихо. Без шума.
Карцев вышел. Немного подумал и отправился в ту самую гостиницу.
— Здравствуйте, — сказал он администраторше. — Ваш сын со мной учился.
— А, Миша! — обрадовалась женщина. — Давно не заходил.
— Служба, — уклончиво ответил Карцев. — Можно посмотреть, кто у вас на пятом этаже живёт?
Та не стала спрашивать зачем. Показала журнал.
Карцев заранее, по приметам из письма, вычислил номер. Но называть его не стал — попросил данные на весь этаж.
Нужная комната оказалась свободной.
— Откройте, — попросил он дежурную.
В комнате было темно. Дежурная нажала на выключатель.
И тут Карцев всё понял.
Люминесцентная лампа под потолком не зажглась сразу. Она моргала. Три раза. Пять. Десять.
Моргала так, что любой радиолюбитель, взглянув на окна с улицы, решил бы: там работают ключом.
Карцев вернулся в управление, зашёл в кабинет к Антоненко.
— Проверил, товарищ полковник. Радиопередатчика нет. Лампа бракованная.
Антоненко слушал, слушал, а потом засмеялся.
— Молодец! Разоблачил диверсанта — сказал он сквозь смех. — Орёл.
Смеялись и другие сотрудники, сидевшие в кабинете. Карцев стоял красный и молчал.
                ***
 Полковник Громов, начальник отдела, был человеком старой школы. Невысокий, плотный, с седыми усами и усталыми глазами. Он не торопился, не повышал голоса, но каждое его слово резало, как скальпель.
— Заходи, — сказал Громов, когда Карцев появился в дверях.
Карцев вошёл, доложился, сел на стул у стола.
— Читал заявление? — Громов кивнул на папку.
— Так точно.
— Что думаешь?
— Пока ничего конкретного. Только слова. Проверять надо.
Громов помолчал, барабаня пальцами по столу.
— Помнишь своё первое задание? — спросил он неожиданно.
Карцев почувствовал, как к щекам приливает кровь.
— Отлично помню, — сказал он.
— Тогда была ложная тревога. А здесь, возможно, нет. — Громов пододвинул к нему папку. — Смирнов Виктор Иванович. Бывший эмигрант. Сейчас живёт в нашем городе. Задача: проверить всё. Архивы, контакты, образ жизни. Соблюдай строжайшую конспирацию. Если подтвердится — будем решать. Если нет — никто не должен знать, что его проверяли.
— Есть, товарищ полковник.
Карцев взял папку, вышел в коридор. Остановился у окна.
— Ладно, Смирнов, — сказал он тихо. — Посмотрим, что ты за птица.

  Досье

 В тот же день Карцев разложил перед собой чистый лист. Сверху написал: «Смирнов». Ниже — три вопроса. Кто он? Откуда? Зачем здесь? Ответов не было. Он начал с того, что лежало на поверхности: заявитель. Фёдоров видел Смирнова в Нью-Йорке. Может, помнит что-то ещё. А дальше — архивы. КГБ, МИД, пограничники. Всё, что есть на Смирнова, 1913 года рождения, уроженца Петербурга. И гостиница. Надо понять, кто он сейчас и чем дышит.
Утвердил план у Громова и приступил.
— Начнём с Фёдорова, — решил Карцев.
Встретились в сквере за Дворцом культуры. Карцев не хотел привлекать внимания.
Фёдоров пришёл точно в назначенное время. Был собран, серьёзен, но заметно нервничал.
— Спасибо, что согласились, — начал Карцев. — Я понимаю, прошло много лет. Но постарайтесь вспомнить всё, что вы знаете о Смирнове. Даже то, что кажется неважным.
Фёдоров помолчал, собираясь с мыслями.
Карцев не торопил. Фёдоров сидел, сцепив пальцы, смотрел куда-то в сторону.
— В Нью-Йорке это было, — сказал он глухо. — В начале пятидесятых. Клуб такой был — «Общество дружбы с Советским Союзом». Я туда ходил. И он ходил.
— Часто? — спросил Карцев.
— Постоянно. Всегда в одном и том же углу. Сидел, слушал. Никогда не спорил, не рассказывал о себе. Только слушал.
Фёдоров замолчал. Карцев ждал.
— А потом, — Фёдоров понизил голос, — до меня слухи дошли. От ребят, которые из Парагвая вернулись. Говорили, Смирнов
там на полицию работал. В камеры его подсаживали. Он с людьми разговаривал, а потом доносил. И тех — расстреливали.
Карцев слушал внимательно, не перебивая.
— Вы сами это видели?
— Нет. Но те, кто видел, не врали. Один парень, Сергей, сам сидел в той тюрьме. Ему повезло — выпустили. А Смирнова он запомнил на всю жизнь.
— Фамилия Сергея?
— Не помню. Он в Австралию уехал. Связь потерялась.
Карцев сделал пометку в блокноте.
— Что ещё?
— В США Смирнов тоже работал. Уже на ФБР. Выявлял тех, кто симпатизирует СССР. Я потом с одним парнем встретился — Ильёй. Он рассказал, что Смирнов его сдал. Были неприятности.
— То есть прямых доказательств у вас нет. Только слова третьих лиц.
— Да, — Фёдоров опустил глаза. — Только слова. Но я этих людей знал. Они не клеветали.
— Я не говорю, что клеветали, — мягко сказал Карцев. — Я говорю — нам нужно больше. Вы не в курсе, где сейчас эти люди?
— Кто-то умер. Кто-то в других странах. Я уже не следил.
Карцев вздохнул.
— Ладно. Спасибо, Николай Петрович. Если вспомните что-то ещё — вот мой телефон.
Он протянул визитку. Фёдоров взял, спрятал в карман.
                ***               
 На следующий день Карцев направился в гостиницу «Центральная». Через своих доверенных людей он узнал, что Смирнов остановился в номере 412 на время ремонта квартиры. Утром он уходил, а вечером возвращался. Его жизнь была размеренной, и посетители к нему не приходили. Ничего предосудительного за ним не замечали.
Всё просто. Смирнов не прячется, не пользуется чужими документами. Чувствует себя в безопасности.
Вечером Карцев вернулся. Сел на скамейку напротив гостиницы — ту самую, где сидел Фёдоров, — и стал наблюдать.
Около семи часов Смирнов вышел. Сутулый, неказистый, с раскосыми глазами. Направился в сторону парка. Шёл не спеша, ни на кого не глядя.
Карцев пошёл следом, держась на расстоянии.
Смирнов прошёл мимо фонтана, мимо детской площадки, остановился у киоска с газировкой. Купил стакан, выпил. Постоял, глядя на воду. Затем повернул обратно — и скрылся в гостинице.
Ничего подозрительного. Обычный пожилой человек.
Но Карцев уже знал: внешность бывает обманчива.
Через два дня Карцев снова сидел на скамейке напротив гостиницы. На этот раз с утра.
Смирнов вышел в десять. Не спеша прошёл к киоску, купил газету. Присел на лавочку у фонтана. Достал из кармана маленький блокнот и что-то записал. Карандаш. Короткие, быстрые движения.
Потом спрятал блокнот и пошёл дальше.
«Что он пишет? — подумал Карцев. — Список покупок? Напоминания? Или имена?»
Он не мог проверить — не сейчас. Но запомнил.
                ***               
Запросы в архивы пришли не сразу.
Первым ответила пограничная служба. Карцев развернул бумагу и прочитал:«Смирнов Виктор Иванович прибыл в СССР 23 августа 1954 года на теплоходе „Победа“ из Нью-Йорка. Сопроводительные документы — реэмиграция. Прибыл вместе с женой, Дышко Клавдией Сергеевной. Следовали к её матери в город Ростов-на-Дону».
Карцев машинально отметил название теплохода. «Победа». Что-то знакомое. Потом вспомнил: тот самый теплоход, который несколько лет спустя снимали в комедии Гайдая. Только в фильме он назывался «Михаил Светлов». На его палубе Андрей Миронов пел про остров невезения.
Карцев усмехнулся. Невезучих дикарей в этой истории хватало с обеих сторон.
 Второй ответ пришёл из Министерства иностранных дел:
«Смирнов Виктор Иванович — сын белогвардейского офицера. Родился в Санкт-Петербурге в 1913 году. В 1922–1924 годах вместе с родителями бежал из России в Китай. В Харбине получил китайское гражданство. Дальнейшая судьба родителей неизвестна (предположительно арестованы СМЕРШем в 1945 году)».
 Третий ответ оказался самым скудным — из архивов КГБ по линии внешней разведки:
«Смирнов упоминается в нескольких агентурных сообщениях из Нью-Йорка как лицо, поддерживающее контакты с эмигрантскими кругами. Прямых указаний на связь со спецслужбами нет».
Карцев разложил бумаги на столе.
— Мало, — сказал он вслух. — Очень мало.
Оставался еще один источник, который мог дать больше, — китайские товарищи.
Карцев написал запрос в Министерство государственной безопасности КНР. Вежливо, дипломатично, с благодарностью за сотрудничество. Попросил сообщить всё, что известно о семье Смирновых в Харбине в двадцатые-сороковые годы.
Ответ пришёл через три недели. На русском языке, с печатями.
«Смирнов Иван Иванович, поручик Российской императорской армии, прибыл в Харбин в октябре 1922 года. В 1925–1928 годах служил рядовым в отряде подполковника Нечаева, действовавшем под началом маршала Чжан Цзочана.
— Значит, отец воевал, — пробормотал Карцев. — Не просто бежал, а воевал.
В 1924 году получил китайское гражданство. В 1945 году арестован управлением СМЕРШ и вывезен в СССР. Дальнейшая судьба неизвестна.
Смирнов Виктор Иванович, сын, родился в 1913 году в Санкт-Петербурге. В Харбине окончил русскую гимназию, затем Коммерческий университет. Владел русским, английским, китайским, французским языками. В политической жизни русской эмиграции участия не принимал. После ареста отца в 1945 году покинул Харбин. Дальнейшее местонахождение в наших архивах не отражено».
Карцев перечитал дважды.
— То есть он был обычным эмигрантом, — пробормотал он. — Учился, работал, ни в какие кружки не ходил. А потом вдруг — Парагвай, ФБР, доносы?
Что-то здесь не сходилось.
                ***
 Параллельно с архивами Карцев занялся тем, что было под рукой, — настоящим Смирнова.
Тот работал в Доме быта. Часовщиком.
Карцев зашёл под видом клиента — нуждался в починке старых настенных часов. В мастерской пахло маслом и металлом. На стеллажах — десятки механизмов: от крошечных женских «Зари» до громоздких будильников.
Смирнов сидел за верстаком, склонившись над чем-то мелким. В руке — пинцет. Лупа на глазу.
— Здравствуйте, — сказал Карцев.
Смирнов поднял голову. Посмотрел спокойно, без интереса.
— Слушаю.
— Часы нуждаются в починке. Старые, немецкие. Маятник сбился.
Смирнов взял часы, повертел в руках. Кивнул.
— Хороший механизм. Швейцарский. Но маятник и правда сбился. Бывает.
Он помолчал, не глядя на Карцева.
— Главное в часах — вовремя остановиться. Чтобы не сломать окончательно. Оставьте до завтра.
Карцев забрал квитанцию и вышел.
Фразу он запомнил.
 На следующий день  Карцев вернулся, но Смирнова в мастерской  не было — тот ушёл на обед. Зато удалось поговорить с заведующей Зинаидой Андреевной.
— Виктор Иванович? — переспросила она. — Хороший мастер. Спокойный, вежливый. Никогда не опаздывает. Клиенты его хвалят.
— Давно он у вас работает?
— С 1954 года. Как приехал — сразу устроился.
— А где живёт?
— Здесь же, неподалёку. На улице Парижской коммуны.
 Вечером он прошёся по этой улице. Дом Смирнова стоял в двух кварталах от режимного завода — того самого, почтовый ящик № 6. Завод выпускал системы радиоэлектронной борьбы. Секретная продукция. Допуск — в основном по первой форме.
Карцев постоял у подъезда. В одном из окон горел свет.
— Ну что ж, — сказал он тихо. — Будем работать дальше.
                ***
 Круг знакомых Смирнова ограничивался в основном работниками завода. Он был хорошим часовщиком — специалистов таких в городе почти не осталось. К нему обращались часто. Он никому не отказывал.
И сам иногда просил у работников завода дефицитные радиодетали, которых в магазинах не купишь.
Ближе всех он сошёлся с главным инженером завода Григорьевым Алексеем Алексеевичем. Вместе на охоту ездили, на рыбалку.
А через Григорьева познакомился и с подполковником погранслужбы Быковым Алексеем Петровичем.
По утрам, ровно в семь, соседи видели Смирнова в трусах и майке — он бегал вокруг квартала. Никто другой во всём доме так не делал. На работе его уважали — не за подвиги, а за то, что никогда не подводил. Премировали раз в квартал. В личном деле, которое Карцеву предоставили в отделе кадров, было написано: «Политически выдержан. Морально устойчив». Карцев перечитал эти фразы дважды. Слишком гладко.

 На одном из совещаний капитан Зуев предложил Карцеву подружиться с этим самым Быковым. При этом охарактеризовал его с положительной стороны.
. Он отметил, что он — хороший человек и любит рыбалку.
Карцев решил подойти к нему через общее знакомство с Зуевым. Узнал, что тот часто рыбачит на городском пруду, и однажды «случайно» оказался там же — с удочкой, термосом и парой бутылок пива.  Однако Быков, заметив соседнюю машину со специальным номером, который приметил ещё при въезде,  сам подошёл, чтобы познакомиться.
— Ты на службе?
— А ты? — ответил Карцев вопросом на вопрос.
Познакомились. Быков оказался плотным, краснолицым любителем выпить.

Они стали встречаться — то в городе, то на рыбалке, куда ходили по выходным. Разговоры были о службе, погоде и о том, что рыба в этом году плохо ловится. Однажды, похвалившись очередным уловом, Быков сказал:

— У моего знакомого Виктора Ивановича всегда клюёт. Как будто заколдованный. Он хоть и не рыбак, а рыба сама к нему идёт. Сидит, молчит, а рыба так и лезет к нему на крючок.

— Виктор Иванович? — переспросил Карцев, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Да, Смирнов. Часовщик из Дома быта. Мы с ним уже лет десять дружим. И часы починит, и по жизни совет дельный даст.
Карцев поддержал разговор, расспросил, чем ещё занимается Смирнов. Быков охотно рассказывал: тот, мол, и по радио всё понимает, и в походы ходит, а сам тихий, скромный, никуда не лезет. Карцев слушал и запоминал.  Затем кивнул и перевёл разговор на другую тему.

Но про себя отметил: Смирнов — не просто часовщик. Он радиомеханик. И у него есть доступ к людям, которые работают с секретной аппаратурой.
                ***
Через месяц Быков неожиданно позвонил Карцеву.
— Надо посоветоваться, — сказал он. — Дело есть.
Встретились в сквере. Быков был возбуждён, говорил сбивчиво.
— Тот друг, про которого я рассказывал… Смирнов… Он в последнее время странный стал.
— В каком смысле? — спросил Карцев.
— Стал интересоваться, как в погранзону попасть. Сначала вроде шутя, а потом всё настойчивее. А на прошлой неделе прямо предложил заплатить, если я его провезу.
— И что ты?
— Сказал, подумаю. А он мне — ты, говорит, реэмигрант? Я говорю, нет. А он — а я реэмигрант. Долго в США жил. И если кто узнает, что ты мне про службу рассказывал, — неприятности будут. Так что лучше помоги, и разойдёмся.
Быков вытер пот со лба.
 — Я испугался, — признался он. — Решил обратиться к тебе.
Карцев молчал, обдумывая услышанное.
— Ничего не предпринимай, — сказал он наконец. — Найди повод уехать в командировку дней на десять. Чтобы со Смирновым не встречаться. Я позвоню.
Быков кивнул и ушёл.
                ***
Неделю Карцев уговаривал руководство.
— Ты понимаешь, что предлагаешь? — Громов отодвинул папку. — А если он ничего не замышляет? Мы подставим человека.
— А если замышляет? — Карцев не отводил взгляда. — Если мы его не проверим, а он исчезнет — кто ответит?
Громов молчал. Долго. Потом вздохнул.
— Хорошо. Составь подробный план действий.
План был хитрый. В соседнем районе, не граничащем с Китаем, но похожем на приграничную зону, создали видимость закрытой территории. Егеря, пограничники, сигнализация — всё по-настоящему.
Быков согласился участвовать. Куда ему было деваться?

Он провёз Смирнова в зону, оставил у егеря и уехал. Смирнов был с небольшой сумкой — «с провиантом», как он сказал.
Егерь доложил: поведение Смирнова странное. Всё время оглядывался, что-то высматривал. А потом сработала сирена. Такие сирены иногда включались сами, когда животные пересекали границу.
Смирнов испугался. Быстро собрался и уехал.
Но сумки при нём уже не было.
Солдаты прочесали место — ничего не нашли.

На следующий день Смирнов не вышел на работу. И дома его не было.
                ***      
Через три дня из Москвы пришла шифровка.
«В посольстве США находится житель города N Смирнов Виктор Иванович. Срочно подготовить документы для его выдачи».
Карцев прочитал дважды. Похолодел.
Как он туда попал?
Над головой сгущались тучи. Карцев ожидал выговора — а то и увольнения.
Но надо было выполнять указание.
Позвонил директору Дома быта.
— Проведите инвентаризацию на рабочем месте Смирнова. Он материально ответственный.
Комиссия насчитала недостачу на двести двенадцать рублей. Зарплата у Смирнова была семьдесят пять.
Возбудили уголовное дело — хищение государственного имущества.
Смирнова объявили в розыск.
                ***
 Не успели отправить документы в Москву, как пришло новое сообщение: военный атташе вывез Смирнова из посольства конспиративно, на заднем сиденье дипломатической машины. Оставил в городе. Где — неизвестно.
 
Карцев потом восстановил картину по кускам, по обрывкам телефонных переговоров и показаниям случайных свидетелей.
Американцы рассуждали просто. Смирнов засветился — пограничники его запомнили, егерь видел, машину Быкова засекли. Значит, рано или поздно КГБ выйдет на посольство. Держать его у себя — значит раздувать скандал. Вывозить в США — дорого и бессмысленно: доверия он уже не заслуживает, материал ненадёжный.
Но и просто выбросить на улицу — не по-людски. Хотя какое там «по-людски»?
Смирнову объяснили коротко: «Ты нам больше не нужен. Иди сдавайся сам. Скажешь, что хотел бежать, но одумался. Может, поверят. Может, нет. Нам всё равно».
Смирнов не спорил. В посольстве его не оставят. В городе ищут. Один шанс выжить — прийти самому.

 Ночь перед явкой.
Он сидел на краю кровати. За окном — темно.
Завтра идти.
Он снял часы. Положил на тумбочку. Механизм тикал — мелко, нервно. Как сердце.
— Двадцать пять лет, — сказал он вслух. Пустой комнате.
Двадцать пять лет он делал вид. Будто советский человек. Будто забыл. Будто не снится Парагвай каждую ночь.
Не снился.
Снилась мать. Та, что выбежала за отцом в ночь ареста. Он тогда стоял у окна и смотрел. Они уходили по пустой улице. Отец — впереди. Мать — на полшага сзади, кутаясь в платок.
Ни разу не обернулись.
Завтра он пойдёт сам. Не как отец — с конвоем. А на своих ногах.
Он посмотрел на свои руки. Чинили чужие часы двадцать пять лет. Механизмы любые — немецкие, швейцарские, советские. Собирал из кусочков. Налаживал ход. А свои так и не собрал.
— Всё равно, — прошептал он.
Что «всё равно» — не понял сам.
Встал. Подошёл к окну. Город спал. Ни огонька.
Он вернулся к кровати. Лёг. Не раздеваясь.
Часы на тумбочке тикали.
— Никто не придёт, — сказал он. — Никто уже не придёт.
Закрыл глаза.
Утром он пошёл. Не потому что смелый. Не потому что раскаялся. А потому что больше некуда.
Не к матери. Не к отцу. Не к тем, кого сдавал.
А к чужим.
Только считал. Запоминал. Предавал.
А теперь — тишина.

Переступив порог КГБ, обратился к дежурному:
— Я хочу заявить о явке с повинной. Хотел бежать в Китай, но передумал.
Его задержали — по делу о хищении. Поместили в следственный изолятор.
                ***
Оперативная проверка.
 Карцев сидел в своём кабинете, перед ним лежало заявление Смирнова о явке с повинной. «Хотел бежать в Китай, передумал». Три строчки. И всё.
— Не верится, — сказал он вслух. Если человек решил бежать в Китай — то готовится. Изучает маршрут, достаёт карты, ищет проводников, копит деньги. А Смирнов? Попросил знакомого пограничника подбросить до зоны. Взял одну сумку. Ни карт, ни денег, ни явок на той стороне.
— Дилетант, — пробормотал Карцев. — Или врёт.
Он сел за стол, перечитал показания Быкова.
«Смирнов сказал, что хочет посмотреть на границу. Пофотографировать. Предлагал заплатить».
Зачем человеку, который хочет бежать, фотографировать границу? Он что, сувениры на память собирает?
Карцев отложил бумаги. Всё это не сходилось.
Либо Смирнов действительно плохой беглец — неподготовленный, несерьёзный. Либо он придумал эту историю с побегом, чтобы скрыть нечто другое.
— Что же ты прячешь, Смирнов? — спросил он вслух.
               
                ***
 Карцев вызвал егеря.
Кравцов пришёл в назначенный час — коренастый, с красным лицом, в старой телогрейке. От него пахло лесом и махоркой.
— Садитесь, — сказал Карцев.
Кравцов сел на край стула, замялся.
— Вы не бойтесь, — Карцев подвинул к нему пачку папирос. — Рассказывайте, как было. Подробно.
Кравцов закурил, шумно выдохнул дым.
— Нервный он был, тот Смирнов. Всё оглядывался. Сумку держал при себе — маленькую, как чехол от фотоаппарата. Я ему: «Чего ты там нафоткаешь, тут звери одни». Молчит.
— А потом?
— Потом ушёл в кусты. Я его не видел минут двадцать. Вернулся — а сумки нет. Я спрашиваю: «Где сумка?» А он: «В машине оставил». Врун, конечно. Машина далеко была.
— Что было дальше?
— Сирена завыла. Он как побежит! Я за ним. А он уже в машине сидит, Быков заводит. Уехали.
— Сумку так и не нашли?
— Не нашли.
Карцев записал показания. — Спасибо. Если вспомните ещё что — звоните.
 
Оперативник не торопился. Оформил запрос, согласовал, подписал. Три дня ушло на бумаги.
На четвёртый день он сам выехал к границе. Взвод солдат растянулся цепочкой. Собаки бежали впереди, принюхиваясь. Карцев стоял у машины, смотрел на лес. Два часа — ничего.
— Может, ошибка? — спросил сержант.
— Ищите, — сказал Карцев.
На третьем часу собака залаяла у старого дуба. Солдаты подбежали. Под корнями, заваленный камнями, лежал полиэтиленовый пакет.
— Не трогать! — крикнул Карцев.
Вызвал криминалистов и оформил официальное изъятие с понятыми.
Развернули. Чертежи. Схемы. Пояснительные записки.
 
                ***
 
Эксперт в лаборатории работал три дня.
На четвёртый день Карцев сидел в кабинете Громова. На столе — заключение.
— Документация на станцию радиопомех, — прочитал Громов. — Система подавления сигналов противника. Степень секретности — гостайна.
Он отложил бумагу.
 
— Ну что, капитан? Поздравляю. У вас не хищение. У вас шпионаж.
— Уголовное дело? — спросил Карцев.
—  Статья 64.
Карцев вышел из кабинета. Остановился в коридоре, постоял у окна.
— Теперь держись, Смирнов, — сказал он. — Теперь серьёзно.

 Допрос Клавдии Дышко
 
Карцев вылетел в Ростов на Дону.
Клавдия Дышко жила в коммунальной квартире на окраине. Старая, больная, с воспалёнными глазами. Карцев показал удостоверение.
— Что вы знаете о Смирнове? — спросил Карцев.
— Всё, — сказала она. — Я знала, что вы придёте. Я ждала двадцать пять лет.
— Рассказывайте.
Она начала. Голос был ровный, без надрыва.
— В Нью-Йорке он был стукачом. Работал на ФБР. Ходил в русский клуб, слушал, запоминал, доносил. Людей, которые хотели вернуться в СССР, сдавал. У них потом возникали проблемы.
— Вы это видели?
— Нет. Но все знали. В клубе его боялись. Шёпотом называли «стукач». Он делал вид, что не слышит.
— Почему вы вышли за него замуж?
Клавдия помолчала.
— Я хотела домой. К матери. Меня угнали в Германию, потом перевезли в США. Я жила в лагере для перемещённых, работала официанткой. Каждый день просила разрешения вернуться. Мне отказывали.
— А Смирнов?
— Ко мне подошёл человек. Сказал, из ФБР. Сказал: «Хочешь домой — выйди замуж за Смирнова». Я сказала: «Он же стукач». А он: «Это не важно».
— Вы согласились?
— Не сразу. Три недели отказывалась. Но поняла: другого шанса не будет. Согласилась.
— Вы знали, что он делал в Парагвае?
— Знала. В клубе рассказывали. Он там сидел в камерах с коммунистами, доносил на них. Их расстреливали.
— И вы всё равно вышли за него?
— Я хотела домой. К матери.
— А когда приехали в СССР?
— Он уехал якобы в Казахстан. Я в Ростов. Я больше никогда его не видела.
— Почему вы не заявили о нём?
Клавдия опустила голову.
— Боялась. Думала, меня тоже накажут. За то, что знала и молчала. За то, что вышла замуж. За то, что согласилась.
— А теперь?
— Теперь уже всё равно. Мать умерла. Мне нечего терять.
Карцев записал показания.
— Вы подтвердите свои слова официально?
— Да.
Она подняла глаза. В них не было страха. Не было жалости. Только усталость.
Карцев закрыл блокнот.
— Спасибо. Вы нам очень помогли.
Он вышел на улицу. Ростовское солнце слепило глаза.
 
Всё, что рассказала Дышко, было важно. Но эти сведения не имели доказательственной силы и не могли лечь в основу обвинения. Только в основу допроса.
 
                ***
Карцев вернулся в город N. Зашёл к Громову.
— Докладывайте, — сказал полковник.
Карцев разложил на столе бумаги.
—  Дышко подтвердила, что от членов русской общины ей было известно, что Смирнов в Нью-Йорке сотрудничал с сотрудниками ФБР. Собирал информацию о настроениях среди советских эмигрантов. Она сама была свидетелем, как он писал доносы.
— Доказательства?
— Словесные. Кроме того, у нас есть показания Фёдорова — он тоже подтверждает, что в эмигрантской среде Смирнова считали стукачом.
Громов помолчал.
— А Парагвай?
— Тоже подтверждает. Со слов Дышко, в русском клубе знали, что Смирнов работал на тамошнюю полицию. Подсаживался к политзаключённым, доносил. Тех расстреливали.
— Этого мало для суда, — сказал Громов.
— Знаю, — ответил Карцев. — Но достаточно, чтобы использовать эту информацию при допросах.
Громов усмехнулся.
— Действуй.
 
Карцев вызвал Смирнова в кабинет.
Тот вошёл, сел на стул. Глаза пустые, руки спокойно лежат на коленях.
— Я был в Ростове, — сказал Карцев. — Беседовал с вашей женой.
Смирнов не изменился в лице.
— Она много рассказала. О Нью-Йорке. О клубе. О том, как вы работали на ФБР. О том, как доносили на эмигрантов.
— Она врёт, — сказал Смирнов.
— Врёт? А почему тогда в эмигрантской среде вас боялись? Почему называли «стукач»? Почему вы ни с кем не дружили, только слушали?
Смирнов молчал.
— Она рассказала и о Парагвае, — продолжал Карцев. — О камерах. О доносах. О расстрелах.
— Это было давно, — сказал Смирнов. — Другая страна. Я не убивал.
— Вы писали доносы. Их расстреливали. Разница?
Смирнов опустил голову.
— У нас есть ваши чертежи, — сказал Карцев. — Экспертиза подтвердила: государственная тайна. У нас есть показания свидетелей, которые видели, как вы прятали свёрток. У нас есть показания вашей жены. И у нас есть вы — с явкой с повинной, в которой вы солгали.
— Я не лгал, — тихо сказал Смирнов. — Я хотел бежать в Китай.
— Зачем?
— Увидеть родные места.
— Взрослый человек, реэмигрант, бывший агент ФБР — и вдруг захотел увидеть родные места. Не подготовив документов, не купив билетов, а через границу, тайно, с сумкой чертежей?
Смирнов молчал.
— Вы можете молчать, — сказал Карцев. — Но будет лучше если Вы сами обо всем расскажете.
— Подумайте до завтра.
Смирнов не ответил.
На следующее утро он попросил вызвать следователя.
— Я расскажу, — сказал он. — Всё.
Смирнова привели в кабинет к десяти утра.
Карцев уже сидел за столом. Перед ним — чистый блокнот, ручка, диктофон.
— Садитесь, — сказал Карцев.
Смирнов сел. Помолчал.
— С чего прикажете начинать?
— С самого начала.
 
Смирнов помолчал.
— Вы не возражаете, если я буду рассказывать... как бы не о себе? Мне так легче. Как будто это не я, а кто-то другой. Чужая жизнь в виде рассказа.
Карцев кивнул:
— Не возражаю.
Смирнов начал. Голос был ровный, отстранённый.
 
Город на Сунгари.
 Октябрь 1922 года выдался холодным. Пар изо рта смешивался с сыростью, поднимавшейся от Сунгари. Трёхлетний Витя Смирнов спал на руках у матери, укрытый её шалью. Она шла, не чувствуя ног, — от Владивостока до Харбина добирались больше месяца.
Отец, Иван Иванович Смирнов, бывший поручик, нёс два узла. В одном — остатки приличной одежды. В другом — серебряные ложки, иконы и около трёхсот золотых рублей, зашитых в подкладку шинели.
Всё, что осталось.
— Живы, — сказал он тихо. — И это главное.
Харбин был русским городом. Не похожим на Россию — другой воздух, другие лица. Но говорили здесь по-русски. Соборная колокольня отбивала часы, как в Петербурге. На улице Пограничной торговали московские купцы.
Для Смирновых это стало спасением.
 
Отец.
Иван Иванович не был героем. Воевал с немцами, потом с красными. Не рвался в генералы, но и не прятался. Когда армия Колчака рассыпалась, успел вывезти семью.
— Мы не бежали, — говорил он жене. — Мы отступили. Разница есть.
Она молча кивала.
В Харбине он работал кем угодно: грузчиком, счетоводом, учителем французского. Денег едва хватало.
— Ты — русский, — учил он сына. — Русский офицерский сын. Твоя страна — там, — он показывал на запад. — Но сейчас там чужие люди. Они не власть. Они — наказание, которое надо пережить.
Витя запоминал. Ему было пять, семь, десять лет. Он впитывал ненависть отца, как губка — воду.
 
Отряд Нечаева.
В 1925 году отец вступил в отряд подполковника Константина Петровича Нечаева.
Нечаев был легендой — участник Ледяного похода, соратник атамана Семёнова. Он нашёл себе нового хозяина — маршала Чжан Цзочана. Тот воевал с коммунистами и охотно брал русских офицеров.
Иван Иванович, несмотря на чин капитана, служил рядовым.
— Главное — быть на передовой, — говорил он сыну. — Смотри и учись.
Отряд Нечаева просуществовал до 1928 года. Воевал с хунхузами, с бандитами, иногда — с китайскими красными отрядами. Иван Иванович вернулся домой с сединой на висках и с пулей в левом плече.
— Мы их ещё встретим, — сказал он. — Коммунистов.
 
Китайский паспорт
В 1924 году Китай и СССР подписали соглашение. КВЖД перешла под совместное управление. Русских без гражданства начали выживать.
Иван Иванович стиснул зубы и пошёл получать китайский паспорт.
— Надо заполнить бланки, — объяснял чиновник. — И двух поручителей из китайских граждан.
Поручителей нашли. Бланки заполнили.
Витя запомнил лицо отца, когда тот смотрел на паспорт с иероглифами. Там, где должно было стоять «русский подданный», стояло «китайский гражданин».
— Ничего, — сказал отец. — Пройдёт время — и мы вернёмся.
 
Гимназия и университет.
 
Витя учился хорошо. Русская гимназия в Харбине давала образование не хуже петербургской.
К восемнадцати годам он говорил на пяти языках: русском, английском, французском, немецком, китайском. Был остёр, честолюбив и зол — на Советскую Россию, на отца, который проиграл, на мать, которая плакала по ночам.
— Не будь дураком, как я, — сказал ему однажды отец. — Я был рыцарем без лошади. Ты будь с деньгами.
Витя поступил в Коммерческий университет. Учился на бухгалтера — скучно, зато практично.
В политику не лез. Слушал, как другие спорят о реставрации монархии, о возвращении, о борьбе. Кивал, но про себя думал: всё это слова. Словами сыт не будешь.
 
 
Арест.
В августе 1945 года в Харбин вошла Красная армия.
В ночь на 23 августа в дверь постучали.
— Смирнов Иван Иванович?
Отец вышел из комнаты — спокойный, бритый, в чистой рубашке. Мать заплакала.
— Не шуми, — сказал он ей. — Всё хорошо.
Виктор рванулся к отцу, но солдат упёр приклад ему в грудь.
— Ты кто?
— Сын.
— Сын останется. Отец поедет.
Ивана Ивановича увели. Мать накинула пальто и выбежала следом.
Больше он их не видел.
 
Один.
Что случилось с родителями, Виктор так и не узнал. Соседи говорили — отправили в СССР. Другие — расстреляли на границе.
Он не искал. Боялся найти.
Ему было тридцать два. Квартира пустая. Денег нет. Работы нет. Красная армия вычищала Харбин от «белых элементов».
Оставалась Америка.

 Решение
Американское консульство в Харбине закрыли в 1941 году. Ближайшее — в Шэньяне, в пятистах километрах.
На велосипеде.
У Виктора был старый «Прогресс» — ржавый, с дребезжащей цепью. Он собрал рюкзак: спальный мешок, сухой паёк, флягу с водой, китайские деньги. Взял паспорт — тот самый, китайский.
И уехал.
 
Ночь на стройке
Первая ночь выдалась неудачной — стемнело раньше, чем он успел отъехать. Трасса гудела грузовиками. Он съехал в кювет, потом увидел забор.
Заброшенная стройка.
Он пролез под тросом, натянутым вместо ворот. Внутри — бетонные блоки, ржавая арматура, трава по пояс.
Поставил палатку. Спальник промок от росы. Ботинки положил под голову — вместо подушки.
Утром проснулся — небо серое, китайцы уже снуют по дороге. Свернул палатку, выпил зелёного чаю со сливами — и дальше.
Собака сорвалась с цепи, догнала его, но не укусила. Только обнюхала велосипед и отстала.
 
Шэньян
На пятый день он добрался.
Город оказался огромным, серым, шумным. Консульство США — старое здание, похожее на европейский особняк.
Витя постоял у входа. Сердце колотилось.
— Либо сейчас, либо никогда.
Он вошёл. Объяснил дежурному на чистом английском:
— Я русский. Родителей арестовали советские власти. Я остался один. Хочу уехать в США.
Дежурный посмотрел на него — тощего, небритого, в пропылённой одежде.
— Заполните анкету.
Виктор заполнил. Всё подробно: биографию, отношение к СССР, связи.
Связей не было.
— Приходите через десять дней, — сказали ему.
Он вышел на улицу. Солнце садилось. Вокруг шумел Шэньян.
Виктор сел на велосипед и поехал искать ночлег.
Он не знал, что через десять дней ему предложат не Америку, а Уругвай. И что потом будет Парагвай. И тюрьмы. И доносы. И смерть, которую он будет видеть каждый день.

 Пёс на цепи
Уругвай
— В США вы не поедете, — сказал чиновник. — Но есть другой вариант. Уругвай. Там нужны русские. Работа, земля, вид на жительство.
Виктор согласился.
Его отправили самолётом до Сан-Паулу, затем пароходом до Монтевидео. В столице встретили люди в штатском, говорившие по-русски с акцентом. Заполнили бумаги, выдали документы, дали денег.
— Поедете в Энкарнасьон, — сказали ему. — Там пригодитесь.

Город оказался пыльным, на берегу Параны. Жара, облезлые здания, патрули на улицах.
Виктора поселили в гостинице. На следующий день пришёл крепкий мужчина в светлом пиджаке.
— Рамон, — представился он. — Ты говоришь по-испански?
— Немного.
— Будешь учить. Быстро.
Виктор учил. Через месяц уже объяснялся. Ещё через месяц — говорил свободно.

 Вербовка
— У нас есть тюрьмы, — сказал Рамон. — В них сидят коммунисты. Твоя задача — сесть с ними в камеру. Подружиться. Выяснить, кто лидер, кто слаб. Потом рассказать нам.

— А что с ними будет потом? — спросил Виктор.

Рамон замолчал. Ждал.

Виктор смотрел в стол. Дерево старое, в царапинах. На одном — буквы. Кто-то вырезал ножом: «Viva la libertad».
— Я русский, — сказал он тихо. — Вы хотите, чтобы я сдавал русских?
— Они коммунисты, — ответил Рамон. — Не русские. Коммунисты. Ты не сдаёшь соотечественников. Ты помогаешь очистить мир от заразы.
Виктор молчал.
Вспомнил отца. Тот стоял на перроне во Владивостоке — с двумя узлами, с матерью на руках. Говорил: «Мы вернёмся». Не вернулся.
Коммунисты забрали его. Мать. Всё.
— Ты не убиваешь, — сказал Рамон. — Ты просто говоришь. А решают другие.
— А если я откажусь?
Рамон развёл руками.
— У тебя нет документов. Нет денег. Ты никто в этой стране. Откажешься — завтра окажешься на улице. А послезавтра — в той же камере. Только не как сотрудник, а как заключённый. Понял?
Виктор понял.
— Я согласен, — сказал он.
Рамон улыбнулся. Хлопнул по плечу.
— Умный мальчик.
Виктор вышел. На улице — жара. Он сел на лавку, закрыл лицо руками. Долго сидел.
Мыслей не было.

Только слова отца: «Ты — русский». И голос Рамона: «Ты никто».
Он поднял голову. Посмотрел на небо. Чужое. Жёлтое. Ни облака.

— Прости, — сказал он кому-то. Отцу? Матери? Себе?
Сам не знал.

Его подсадили под видом политзаключённого.
 Камера была рассчитана на десять человек, но сидело пятнадцать. Спёртый воздух, запах немытого тела.
Виктор слушал. Запоминал.
Через неделю он знал всех в камере. Коренастого звали Хосе. Он был ветераном интербригад.
— Они меня не сломают, — сказал Хосе. — Я видел смерть.
Виктор передал его имя Рамону.
Через три дня Хосе забрали на допрос. Он не вернулся.
 
Виктора переводили из камеры в камеру. Новые лица, новые истории.
Запомнил одного. Старика. Лет шестидесяти. Звали Андрес.
Андрес учил детей читать в деревне. Коммунистом не был — просто раздавал листовки. За это — пять лет.
— Ты русский? — спросил он на второй день.
— Да.
— А я испанец. Воевал за республику. В тридцать девятом бежал. Теперь вот снова.
Виктор промолчал.
На четвёртый день Андрес сказал:
— Знаешь, кто ты? Крыса.
Виктор не ответил.
Через неделю Андреса забрали. Перед этим старик посмотрел на него долго. Спросил:
— Ты своих тоже сдаёшь?
Виктор не ответил.
Андреса расстреляли.
Ночью Виктор лежал на нарах и смотрел в потолок. Плакать не умел.
Он привык. Привык слушать, улыбаться, поддакивать. Привык передавать записки через охранника.
— Ты хорошо работаешь, — сказал Рамон.
— Сколько это будет продолжаться?
— Пока не засветишься.
Он засветился быстрее, чем думал.
Однажды в камеру посадили молодого парня.
— Ты стукач? — спросил он прямо.
— С чего ты взял?
— Тебя знают. Ты работаешь на полицию.
В камере стало тихо.
Ночью его избили. Не сильно — так, для острастки.
Виктор попросил охранника передать Рамону.
Через два дня его забрали.
— Засветился, — сказал Рамон. — Поедешь в США.
Виктор не спросил зачем.

 Нью-Йорк. Чужие среди чужих
 
Америка встретила его дождём.
Нью-Йорк, 1950 год. Небоскрёбы, гудки такси, толпы.
Виктора поселили в Бруклине, в комнате с видом на пожарную лестницу. Дали работу — официантом в русском ресторане «Медведь».
Куратор, молодой человек в очках, представился Майком.
— Будешь слушать, — сказал он. — К тебе будут приходить русские. Эмигранты, бывшие военнопленные. Они будут говорить. А ты будешь запоминать.
— Что именно?
— Всё. Кто хочет вернуться в СССР, кто поддерживает Советы. Вообще всё о каждом. Имя, адрес, место работы.
Виктор кивнул.
— А потом, — Майк понизил голос, — будет кое-что посерьёзнее. Но это потом.
 
«Общество дружбы с Советским Союзом» находилось на Второй авеню, в старом здании с облупившейся краской.
Виктор стал завсегдатаем.
Он не спорил о политике, не рассказывал о себе. Только слушал.
Люди привыкают к тому, кто умеет молчать.
Через три месяца он знал всех.
 
Она появилась в клубе в 1951 году. Невысокая, худая, с печальными глазами. Звали её Клавдия Дышко.
В 1942 году немцы угнали её из Ростова на принудительные работы. После войны она оказалась в лагере для перемещённых лиц, потом — в США.
— Хочу вернуться домой, — сказала она однажды. — Мать у меня там. Одна.
— Не пустят, — ответил кто-то.
— Знаю.
Виктор смотрел на неё и почему-то вспоминал свою мать. Ту, что выбежала за отцом в ночь ареста.
Он не стал записывать её имя в отчёт.
Первый раз за много лет.
 
Через полгода Майк вызвал Виктора.
— Есть задание. Долгосрочное. На особый период.
— Что значит «особый период»?
— Война. Которая может начаться, а может и нет. Ты поедешь в СССР. На длительное оседание. Если война начнётся — ты будешь нашим человеком внутри. Поселишься в городе N.
Виктор хотел отказаться. Но слово «отказаться» уже не было в его лексиконе.
— Кто поедет со мной? У меня же в Союзе никого нет.
— Мы подберём тебе жену. Для прикрытия. Дышко. Она хочет вернуться к матери.
— А если она откажется?
Майк усмехнулся:
— Заставим полюбить.
 
Клавдия отказывалась три недели.
— Я знаю, кто он. Стукач.
— Это не важно, — ответил Майк. — Хочешь домой — выходи замуж.
Она согласилась.
Свадьба была в мэрии Нью-Йорка. Без гостей, без цветов.
— Я не буду с тобой спать, — сказала Клавдия.
— Я и не прошу, — ответил Виктор.
 Два года они прожили в Бруклине — чужие друг другу, но связанные одной ложью
 
23 августа 1954 года они отплыли на теплоходе «Победа».
В Одессе проверили документы, задали несколько вопросов и пропустили.
Клавдия уехала в Ростов — к матери.
Виктор сказал, что поедет в Казахстан. Ему было приказано осесть в городе N.
Он прибыл в сентябре 1954 года. Устроился часовщиком в Дом быта. Снял комнату на улице Парижской коммуны.
Жизнь началась заново.
 
Шли годы. Связи из США не было.
Виктор ждал условного сигнала — открытки с приглашением в гости. Но почтовый ящик был пуст.
 
Он не знал того, что стало известно позже. У американцев была программа по массовой заброски агентов в СССР. Но она оказалась неэффективной. Многие провалились, другие отказались, третьих просто забыли.
Смирнова забыли.
Куратор ушёл на пенсию. Дело закрыли.
Он остался один в чужой стране. Без приказа. Без поддержки. Без права на возврат.
 
А когда я сам пришёл в посольство в Москве, — продолжал Смирнов, — меня проинструктировали и вышвырнули»
— А чертежи?
— Хотел передать им. Думал, пригодятся. Но не успел.
— Где взяли чертежи?
— Григорьев дал. Главный инженер завода.
— За деньги?
— Нет. У меня был на него компромат. Фотография.
— Какая фотография?
Смирнов помолчал. Потом сказал:
— Он изнасиловал девушку. Я заплатил ей, чтобы она не заявляла. А фотографию оставил.
— Вы организовали это?
— Да.
— Григорьев знал?
— Нет. Думал, что сфотографировали случайно.
— Кто ещё давал вам чертежи?
— Технолог. Начальник цеха. Я спаивал их. Они сами рассказывали.
— Быков знал?
— Нет. Он просто возил меня на границу. Думал, на охоту.
— Вы ему платили?
— Иногда. Деньгами. Водкой.
— Сколько лет вы собирали информацию?
— С 1954 года. С момента приезда в СССР.  Сам решил. Чем больше соберу — тем дороже продам.
Карцев помолчал. Потом сказал:
 — Значит, не ничей. Продавец.
Смирнов не ответил.
Карцев закрыл блокнот.
— Вы осознаете, содеянное?
Смирнов поднял голову.
— Я хотел жить, — сказал он.
— Вы часовщик, — Карцев не спрашивал, он утверждал. — Вы знаете, как устроен механизм. Шестерёнка цепляется за шестерёнку. Вы были той шестерёнкой. В Парагвае. В Нью-Йорке. Здесь.
Смирнов покачал головой.
— Нет. Я был стрелкой. Меня двигали. Сначала американцы, потом парагвайцы, потом снова американцы. А сам я никуда не шёл. Только крутился по кругу.
— А чертежи? Шантаж? Вы кого-то двигали сами.
Смирнов опустил глаза.
— Это был не я. Это был… кто-то другой. Я просто смотрел.
— Вы всегда только смотрели?
Смирнов молчал долго. Потом сказал тихо:
— Я стал просто… ничей.
 
Карцев  подписал протокол, подвинул к Смирнову.
— Прочитайте. Если всё верно — подпишите.
Смирнов прочитал. Подписал.
Карцев вышел в коридор. Остановился у окна. Постоял молча. Потом вернулся в кабинет.
 
Следствие
 
Григорьева за разглашение гостайны арестовали  на следующий день.
Он не сопротивлялся, не отрицал. Сидел на допросе бледный, старый, раздавленный.
— Я знал, что это случится, — сказал он. — Я тысячу раз жалел. Но он меня держал. Фотография.
— Какая фотография?
Григорьев закрыл лицо руками. Не ответил.
Технолога и начальника цеха не арестовывали — они были свидетелями. Но с работы их попросили.
 Быкова за аморальное поведение уволили из погранвойск без права восстановления. Он не просил, не жаловался. Ушёл молча.
 
Атташе — того самого, что инструктировал Смирнова в посольстве — объявили персоной нон грата, но по другому поводу и выслали из страны.
Карцев узнал об этом через неделю.
— Жаль, — сказал он Громову. — Я хотел предложить игру. Смирнов пишет открытку — «Рад встрече». Они выходят на связь. Мы берём связника.
— Не вышло, — ответил Громов. — Дипломата выслали.
— А если бы не выслали?
— Тогда могли бы попробовать. Но — не судьба.
Карцев помолчал.
— И всё же, — сказал он, — без Смирнова мы бы не узнали про инструктаж в посольстве. Не подтвердили бы, что атташе — кадровый сотрудник ЦРУ. Не выслали бы его.
 
Приговор
Суд закрытый.
 В зале было душно. Судья — пожилой, с седыми бакенбардами — поправил очки и начал читать: «Обвиняется в покушении на измену Родине в форме шпионажа».
Смирнов стоял в клетке. Осунувшийся, бледный, глаза запали. Но держался ровно. Не просил пощады.
Карцев сидел на скамье для свидетелей. Рядом — Громов.
Прокурор говорил сухо, без пафоса. Перечислял факты: чертежи, экспертиза, показания свидетелей, шантаж Григорьева, спаивание сотрудников, явка с повинной.
— Прошу суд учесть, что преступление не было доведено до конца по независящим от подсудимого обстоятельствам. Смягчающим обстоятельством является частичное признание вины.
 Адвокат говорил о тяжёлом детстве, о гибели родителей, о том, что Смирнов был вынужден выживать в чужой стране.
— Он не хотел зла, просто хотел жить.
Карцев слушал. Вспоминал показания Клавдии Дышко. Представлял камеры Парагвая, доносы, расстрелы. Нью-Йорк, русский клуб, людей, которых Смирнов сдал ФБР.
«Не хотел зла, — думал он. — А расстрелы? А доносы? А шантаж? Это что, добро?»
Но он молчал. Суд не место для эмоций.
Судья дал последнее слово Смирнову.
Смирнов встал.
— Я виноват, — сказал он. — Виноват во всём. Но я не хотел вредить Советскому Союзу. Я хотел только одного — спокойной жизни. Чтобы меня не трогали. Чтобы были деньги. Чтобы не бояться.
— И вы думали, что шпионаж даст вам спокойную жизнь? — спросил судья.
Смирнов молчал.
— Я просто… — он замолчал. — Не знаю. Ничего уже не знаю.

Судья удалился на совещание.
Через час вернулся.
— Приговор: четыре года лишения свободы с отбыванием наказания в исправительно-трудовой колонии общего режима. С учётом того, что преступление не было доведено до конца, подсудимый добровольно явился с повинной (пусть и неполной) и дал показания, способствовавшие раскрытию других лиц.
Смирнов не изменился в лице.
— Суд удаляется, — объявил судья.
Конвой увёл Смирнова.
Карцев вышел на улицу. Стоял у крыльца, смотрел на небо. Небо серое, низкое.
Громов догнал его.
— Четыре года, — сказал он. — Нормально. Могло быть больше.
— Могло, — согласился Карцев.
Они разошлись.
 
Освобождение
   Смирнов отбыл три года. Освободили досрочно — за хорошее поведение.
Он вернулся в город N. Квартира на Парижской коммуны стояла пустая. Соседи отводили глаза. Заводские знакомые отреклись.
Устроился часовщиком в другую мастерскую — на другом конце города. Никто не знал, кто он. Никто не спрашивал.
Через год его нашли мёртвым.
Карцеву позвонил дежурный.
— Тот самый, Смирнов. Инфаркт. Соседка вызвала скорую, но было поздно.
 Карцев приехал на квартиру.
В комнате — бедно, но чисто и пусто. Запах лекарств. Старые часы на стене стоят — заводить некому.
На столе — дневник. А рядом — другие часы. Настенные, с открытой задней крышкой.

Карцев пригляделся.
Механизм разобран. Маленькие шестерёнки, пружины, винтики — всё аккуратно разложено на газете. И одна пустая ячейка. Не хватает самой маленькой детали — той, что соединяет колёсную систему с маятником.
Он взял газету. Под ней — ещё одна. Надкусанный карандаш. Несколько винтиков отдельно — будто их перебирали, примеряли, но так и не нашли нужный.
Перевернул газету. На обороте — каракули. Цифры. Схема. И одна фраза, обведённая несколько раз:
«Шестерёнка № 4. Не хватает.»
Оглядел стол. Под ним — ни одной детали. На полу — тоже. У кровати — пусто.
Соседка сказала: он вчера целый день сидел за столом. Что-то крутил, примерял. А под вечер лёг — и не встал.
Карцев посмотрел на часы. Механизм был стар. Очень старый. Довоенный. Может, ещё из Харбина? Или из Нью-Йорка?
Смирнов пытался его собрать в последний день жизни.
И не смог.
Карцев сел, открыл дневник.
Смирнов писал: «Я как старые часы. Завожу себя каждое утро, но механизм изношен. Стрелки идут по кругу, а время для меня остановилось в Харбине, в сорок пятом. Я думал, что играю. А оказалось, что играют мной. Но поздно. Я уже всё сломал.
Всю жизнь я чинил чужие часы. Настраивал, смазывал, менял пружины. А свои собрать не смог. Не хватило одной шестерёнки. Самой главной.
Сегодня я сидел у фонтана. Мимо бежали дети. Один мальчик уронил мяч, и я подал ему. Он сказал "спасибо" и улыбнулся.
Я не помню, когда в последний раз улыбался сам.
Может, никогда».
Карцев закрыл дневник и вышел на улицу.
 Вспомнил, как американцы сказали Смирнову: «Иди сдавайся сам». Он пошёл. Потому что больше некуда было.
 
У фонтана резвились дети. Один из них случайно выронил мяч. Карцев машинально его поднял. Мальчик поблагодарил и убежал.

Оперативник пошёл дальше, не оглядываясь. И только ветер играл с опавшими листьями, кружил их в воздухе, как будто пытался собрать что-то, что уже нельзя собрать.

«Был ничей, — сказал он вслух. — Так и остался».