Круговорот

Голос просит: «Отомсти за меня».

Летний день, жаркий настолько, что даже в лесной тени не укрыться от зноя. Робы священника, белее снега горных вершин, скользят, будто плывут над гладью лесного покрова. Ни грязь, ни мелкий сор, ни ветки, живые или мёртвые, не смеют цепляться за это белоснежное полотно. Священник шагает неспешно, точно зная, куда надо идти. Его не сбивают с пути ни овраги, ни густые и колючие заросли, ни узкие тропы, манящие так или иначе свернуть с пути.

Он идёт к существу, похожему на помесь медведя с дикобразом, гигантскому, с тёмно-коричневой шкурой, из которой, от загривка, и вниз, по хребту, торчат длинные белые иглы. Существо сидит на камне точь-в-точь, как сидел бы на нём уставший с дороги человек. Существо сидит давно, и смотрит в сторону Туалимана, города, из которого и двигался незваный гость.

Несмотря на плотные робы, священник словно не чувствует жары, митра идеально сидит на коротко подстриженных волосах. Пройдя большую часть поляны, расположившуюся между лесом и камнем, так, чтобы можно было говорить друг с другом, не повышая голос, мужчина останавливается. И прежде, чем первое слово успевает слететь с чьих-либо уст, он поднимает руку, держащую посох, и с небес на зверя обрушивается океан огня.

Несмотря на стоящую вокруг жару, я просыпаюсь в холодном поту, и перед взором моим ещё долго стоит навершие того посоха: золотой диск, на котором розовыми топазами выложен контур святого символа – опущенной вниз правой ладони, из которой восходит солнце.

Меня зовут Кир, мне тридцать девять лет, я пастух, как и мой младший брат, это нехитрое ремесло досталось нам в наследство от отца. Я задремал под деревом на склоне холма, разнеженный после полуденной трапезы, и во сне я увидел, как Туалиманский первосвященник убил Хранителя этих земель.

Я знаю, что это не просто игры моего воображения. Я знаю, я чувствую, что это произошло на самом деле. Каждая травинка, каждый камень на мили вокруг тихонько звенел о тревоге и печали. Точнее, это не был звон, но я слишком мало времени провел с Хранителем, чтобы узнать, как именно должно называться это ощущение. То, как я внемлю, что хочет и чувствует природа вокруг меня.

Впервые мы, если можно так сказать, встретились, когда моя мама носила моего младшего брата. Отец занимался переделом нашего дома, чтобы у матери и будущего ребёнка были все удобства, когда он появится на свет, а на меня свешивались все обязанности, касающиеся нашего стада. «Я забочусь о твоей маме, поэтому ты должен пристальнее смотреть за всем остальным», – сказал мне тогда отец. Сейчас я понимаю, что в этих словах было проявление доверия и уважения. Я понимаю это сейчас, но совершенно не понимал тогда.

В сотый раз обходя надёжно сколоченную изгородь, через которую даже медведю, как мне думалось тогда, не перебраться, мне казалось, что и отец, и мать совершенно помешались на этом ребёнке. Настолько, что им совершенно не было до меня дела. Больше того, думал тогда я, они настолько были одержимы ещё не родившимся существом, что они хотели сослать меня куда-нибудь подальше, чтобы моё присутствие не отвлекало их от него.

И вот я, девятилетний балбес, накрутивший себя невероятными глупостями, перемахнул через ненавистный мне забор, и побрёл в лес. Вот они расстроятся, вот они поймут кем пренебрегали, когда хватятся меня, думал я, а меня уже к тому времени и след простыл.

Глушь становилась всё непроходимее, а я всё шел и шёл, пока не сообразил, что, если я не вернусь вечером, они подумают, что я остался ночевать со стадом где-нибудь на холмах. Так делал мой отец, и, нередко, так делал и я сам. Это было нехитрое дело, ведь у меня с собой была и еда, и вода, на несколько дней вперёд.

Такая задержка перед ожидаемым результатом моих стараний меня не устроила, да и дурной мой порыв за долгие часы преодолевания порослей и бурелома успел подвыветриться. Погоревав ещё немного о бездарно проведённом дне, я наскоро перекусил и решил-таки возвратиться домой. А для того, чтобы разобраться, куда именно идти – залезть на дерево. Какой-нибудь хвойник был бы предпочтительнее, но я, по-видимому, зашёл в лес так далеко, что надёжные ветки росли у самых верхушек.

Поскольку я был не настолько ловок, чтобы лазить по голому стволу, мне пришлось довольствоваться серолистом. Эта порода деревьев быстро росла вверх, но легко обламывалась, стоило только какому-нибудь шторму разыграться сильнее обычного. Тем не менее, с верхнего яруса его, как мне думалось, можно было бы взглянуть над кронами, ну, или хотя бы подняться настолько высоко, чтобы понять, куда вообще склоняется солнце.

Однако, планам моим не суждено было воплотиться в жизнь. То ли я выбрал слишком молодое деревце, то ли то, что с весеннего шторма не опало, но и целости не сохранило. С хрустом, ствол дерева подломился подо мной, отправляя меня в ужасающе долгое падение вниз.

Я пришёл в себя от того, что влажные, острые зубы тянули меня за щеку. Я подумал, что это один из наших пастушьих псов решил разбудить меня, и попытался отмахнуться от него, но рука не послушалась. А в следующее мгновение пришла боль. Я как будто тонул в ней, хотя сосредоточена она была в районе затылка и шеи. А всё, что было ниже, наоборот, ощущалось пугающе, ужасающе холодным. Настолько холодным, что не ощущалось вовсе.

Когда я очнулся в следующий раз, я уже был на поляне у Хранителя. Я лежал на животе, мою голову и шею надёжно сковывали какие-то ветки, совершенно не позволявшие пошевелиться. Во всём остальном теле, в каждой мышце чувствовалось глухое покалывание, будто я разом умудрился отлежать всё тело целиком.

Как и во сне, он сидел на камне, и смотрел над разведённым костром, на котором в котелке что-то тихо варилось. Была ночь, и отсветы огня на тёмной шкуре не давали мне рассмотреть его колоссальный размер. Образ этого существа, вместе с проснувшейся чуть позже меня болью, подстегнули меня, и я стал ворочаться активнее. Заскрипели верёвки, которыми была зафиксирована моя голова, и, в ответ на это, Хранитель повернулся ко мне. Я видел только правую сторону его головы, безусловно звериной, но с таким по-человечески грустным выражением лица.

– Травнитса-а.. – Медленно, словно хвойной смолой, облачённой в звук, протянул он. – Ты пахнешь почти как травница. Ты её детеныш. Она слушает Природу. Она – наш друг. Поэтому я вылечу тебя.

Он говорил о моей матери. Она собирала и сушила всевозможные травы, и кое-чему даже научила меня с братом. Счёту, уходом за стадом и за домом, умению постоять за себя учил нас отец. Но ещё моя мама учила меня слушать Природу. Жить с ней в гармонии, понимать её и стараться не ссориться с Ней.

Хранитель поил меня зельями, от которых мои руки и ноги начинало колоть сильнее, кормил, и временами рассказывал о таинствах. Он говорил со мной о магии, которую ему доводилось творить, и, не глядя на меня всё тем же грустным взглядом, размышлял, смогу ли и я когда-нибудь. Но не все его рассказы были безобидны. Хранитель оберегал эти земли, и порою ему приходилось проливать кровь. Он заваливал шахты, чтобы людям было неповадно копаться во внутренностях Матери Земли. Он наказывал и охотников, и лесорубов, если те имели дерзость взять больше, чем мог дать лес. Я был ребёнком, и мало что понимал. Мне казалось, что он пытался заворожить меня историями о волшебстве, но почему-то за каждой его историей мне виделись бедные люди, такие же изломанные, как и я в тот момент. Но им не суждено было исцелиться.

Я не знаю, сколь долго я был без сознания, но даже с момента, как я пришёл в себя, прошло больше двадцати дней, прежде чем мать с отцом нашли меня. Была пара часов до полудня, я был накормлен, зелье делало своё дело, потихоньку возвращая мне власть над конечностями. Хранитель задумчиво смотрел куда-то вдаль, а я прислушивался ко звону скромной радости окружавшей меня природы. Я не был уверен, что мне хотелось становиться его учеником, ведь у меня уже было ремесло, но время для ребёнка тянулось крайне медленно, и потому я волей-неволей пробовал некоторые из приёмов, о которых он мне рассказывал. Мне кажется, чему-то такому учила меня и мама, но здесь, на поляне, на склоне, слушать было особенно легко. Я лежал, и пытался понять, чему же могут радоваться песчинки.

Отец вёл лошадь под поводья, мать, по-видимому, была верхом. Ей было уже немного тяжело ходить, тем более, по такому дремучему лесу. Я лежал всё также лицом к камню, и не видел, кто приехал. Когда мама увидела меня, она вскрикнула:

– Кир! Харад! Что случилось?

Едва услышав вопрос, Хранитель, которого, к моему удивлению, мама знала по имени, обернулся к ней всё с тем же грустным взглядом. В свете дня на тёмно-буром лице особо ярко горели двумя пуговицами его жёлто-зелёные глаза.

– Травница… Он упал, повредил ствол. Я выхожу его.

– Матушка моя, бедный мой сынок. – С тяжёлым вздохом произнесла мама.

– Мы заберем его домой. – Уверенно сказал отец. Хранитель покачал головой.

– Он не сможет ходить. Нужно лечение.

– Я могу сама изготовить для него зелья. – С сомнением в голосе сказала мать.

– В лесу нет таких сильных трав. Ты знаешь. Будешь часто здесь – Хранитель опять покачал головой – нет. И здесь – нет, и другой детёныш – нет. Дай жизнь маленькому, а я пригляжу за этим.

После этих слов на некоторое время повисла тишина.

– Когда он сможет, ну… ходить? – Это снова был мой отец, хотя уверенности в его голосе сильно поубавилось.

– Он сможет вернуться в гнездо, как пожелтеют листья, если захочет.

– Что ты имеешь в виду? – В голосе матери звучала интонация, мною ранее не слыханная. Нотки стали. Угроза.

– Ты учила его слушать. Я тоже его учу.

– Ты не можешь забрать его у меня! – Её ответ прозвучал настолько резко, что мне вдруг стало страшно. Я видел, что, несмотря на размер, Харад умел двигаться быстро. Выпрямляясь в полный рост, он был футов под десять в высоту, и я бы никогда не посмел с ним так разговаривать. На короткое мгновение, мне стало страшно за своих родителей, но это чувство быстро улетучилось, когда Хранитель ответил с абсолютно той же тягуче-долгой интонацией.

– Природа даёт, и Природа забирает. Я забрал его у волка, я даю ему его тело. Я даю ему знание, и Природа забирает его от людей.

Снова тишина. Я изо всех сил пытался осознать услышанное.

– Но ведь он сказал «если захочет». – По-видимому, обращаясь к матери сказал отец. Хранитель кивнул.

– Ты обещаешь, что отпустишь его, если он не захочет оставаться?

– Не умею держать. Ты знаешь. – Сказав эту фразу, Харад отвернулся от моих родителей и тяжело вздохнул. Он вновь смотрел куда-то вдаль, туда же, куда и большую часть дней. Я был тогда ещё слишком молод, чтобы понять, но от этого ответа мне стало тяжело на сердце.

– Спасибо тебе, Харад.

– Иди. – Медленно ответил Хранитель. – Выноси второго детёныша.

И мои родители ушли. А через двенадцать дней я уже мог шевелить конечностями настолько уверенно, что мог сам и помыть, и накормить себя. Хождение давалось мне нелегко, и, несмотря на уход, я исхудал, да и сил в бездействовавших мышцах значительно поубавилось. Не очень хорошо дела у меня шли и с перенимаемым ремеслом. Размышляя сейчас, наверное, больше всего сказались истории о погибших от его колдовства. Я рос спокойной жизнью, и мне не хотелось перенимать искусство, чтобы потом быть обязанным использовать его против ничего не делавших мне людей. Я слышал звон, он менял тональности, менял настроения, но мне казалось, что, стоит только перевести внимание, отвлечься на что-либо, как он пропадёт, станет столь тихим, что и вовсе не будет мне мешать.

Несмотря на то, что у меня и получалась кой-какая магия, четырёх месяцев тренировки было совершенно недостаточно для моего ослабленного тела, чтобы выработать хоть сколь-значимый запас энергетических сил. Поляна, на которой я тренировался, и отвары, которыми поил меня Хранитель, конечно, помогали отодвинуть эту проблему, но и это тоже стало аргументом, почему я должен был вернуться домой.

Харад отнесся к моему решению также, как и, кажется, он относился ко всему. Тяжело вздохнул и продолжил смотреть вдаль.

– Смогу ли я в таком случае попросить тебя сделать кое-что для меня, Кир?

Вопрос показался мне странным, он спас мне жизнь, и мог требовать чего угодно взамен. Пускай его принципы и запрещали ему вынудить меня стать его учеником, но в остальном мне, девятилетнему мальчишке, казалось, что я был бы готов сделать для него всё, что угодно.

– Да, конечно, о чём ни попросишь, всё сделаю.

Он обернулся, чтобы взглянуть на меня, и, после даже более долгой чем обычно паузы, продолжил.

– Я дам тебе камень, в котором будут силы. Тебе надо будет пойти вдоль реки вверх, в горы, до места, где она будет мельче подошвы твоих ботинок. Возьми все силы из камня и призови дождь. Это всё.

Я так и сделал. Мне казалось, что это должно было быть вроде финального экзамена, а может быть и показательного исполнения, чтобы заворожить меня мощью волшебства. А может быть и тем, и тем одновременно, или ничем из этого. В конце концов, я был ребёнком, и совершенно не отдавал себе отчет, почему же именно Харада звали Хранителем этих земель.

Камень оказался каплей янтаря, размером с костяшку моего большого пальца. Сотворенный дождь – штормовым ливнем, что обрушился и на холмы возле меня, и на горы вокруг. Вода была холодной, какой ей и подобало быть в середине осени, но я знал, что будет, и заблаговременно нашел себе уступ на возвышенности, под которым и переждал шторм, бушевавший до середины следующего дня.

Ещё денек я потратил на возвращение до дома. У очага стояла колыбель, в ней тихо сопел мой младший брат. Родители были мне очень рады. Они лишь тревожно переглянулись, когда я рассказал им, что минувший ливень был моих рук дело, и позволили мне спокойно прожить детство, не ведая, что мои труды отправили в могилу, утопили группу шахтёров, что недавно разбили прииск возле вышедшей из берегов реки.

***

Прошло несколько дней с тех пор, как я увидел убийство Хранителя. Каждую ночь после, независимо от того, насколько глубоко я проваливался в сон, мне вновь и вновь слышалась одна и та же просьба. Отдых не давался мне, и я чувствовал себя разбитым всё это время. Видимо поэтому, за одним из ужинов брат решил, что подменит меня на выпасе. В середине лета дома было не так уж много дел, и это значило, что я или сам найду для себя одно, или проведу освободившееся время так беспечно, как я только смогу себе позволить.

Я не стал спорить с братом. Где-то на периферии моего слуха звучал обеспокоенный и выжидательный звон. Заглянув сначала на могилу к родителям, я вновь направился в сердце леса.

С девятилетнего возраста я значительно подрос, но юркости во мне поубавилось, и потому я не стал перескакивать через ограду, что была ближе всего к лесу, а сделал солидный крюк, выйдя из дома по дороге, что вела к Туалиману, и почти сразу же взяв вправо. Я шел через ничейные земли, мельком разглядывая разнотравье на случай, если подвернётся какое редкое соцветие. Солнце время от времени пряталось за обрывки облаков, которых, даже соберись они со всего купола небес в одном месте, не хватило бы на сколько-нибудь приличный дождь.

На горизонте показался лес. До моего слуха стал доноситься стук топоров по дереву. Чувство недовольства и боли. Когда я подошёл ближе, я увидел лагерь лесорубов подле развалов свежесрубленной древесины. Людей было много, десятка два минимум. Кто-то суетился на полевой кухне, кто-то обрабатывал сваленные стволы. Во мне проснулась злоба. Будь Харад жив, ух и досталось бы им всем в первую же ночь.

Чтобы не попадаться лесорубам на глаза, я взял правее. Настолько сильно, что вдалеке показалась ограда наших владений. Если напрячь взгляд, на дальнем холме среди зелени можно было увидеть светлое пятно мирно пасущегося стада. Я задумался, не слышал ли мой брат тех же слов, что и я? Не видел ли и он в одном из снов вторжение имперской веры в обитель природы? Не было ли то предложение подмениться – его благословением?

«Ты её детёныш» – чудится мне голос Хранителя, когда я оказываюсь под лесным пологом.

Хотя я ни разу и не добирался с тех пор до его обители, найти направление к месту сосредоточения сил этих земель я кажется могу с закрытыми глазами. Я настраивался на него, когда обучался, черпал из него силы для своих заклинаний. Да, в других местах, как говорил мне Харад, дорога к подобному месту должна быть сокрыта. «Никакие тропы не приведут тебя к нему, если правильно исполнено таинство. Только верное Матери сердце. Здесь же – я. Я пригляжу, если что, посему нет нужды запираться. Может ещё какая раненая птаха на огонёк заглянет».

На душе стало мерзко. Вспомнился и жрец, и лесорубы на опушке. «Надо будет запереть обитель» – подумалось мне. Чтобы хотя бы той частью леса никто не смог злоупотребить.

Несмотря на то, что лес располагался на обширных холмистых предгорьях, дорога к его сердцу мне давалась легко. Сильно легче, чем двадцать с лишним лет назад. Тем не менее, к моменту, когда я вышел на поляну, небо уже вовсю было украшено закатными тонами. Камень, на котором любил сидеть Харад, как и земля вокруг него, была чёрной от обрушившегося с небес огня. Правильно ли было говорить, что он любил сидеть здесь? Или же просто именно сюда должен был вернуться кто-то, кого он так непреклонно ждал? Из-за кого не запирал обитель от незваных гостей. Из-за кого в итоге и погиб.

Нет, неправильно так думать. Он погиб, потому что имперский первосвященник убил его. Потому что он был Хранителем этих земель, непреклонно противодействовавшим любым попыткам городских обитателей взять у природы больше, чем следовало.

Я увидел какой-то отблеск среди гари на камне. Вступать на выжженный участок не хотелось. Казалось, что я проявлю таким образом неуважение к погибшему и к его могиле. Звон кипел нетерпением. «Зачем я вообще сюда пришёл?» – Возник в моей голове вопрос. – «Потому что я слышал просьбу, и, после стольких лет, считаю, что я всё ещё должен ему.»

 «Ну, если на то твоя воля» – обратившись неведомо к кому и пожав плечами, я шагнул к камню. Пепел вспархивал из-под моих ступеней и неторопливо оседал обратно. Отблеск, который я увидел, оказался каплей янтаря под слоем гари. Такой же, как и та, что он дал мне двадцать с лишним лет назад. Ну, может немножко краснее.

«Значит, ты хочешь увидеть ещё один дождь на прощание?» – Я вышел из пожарища и плюхнулся на участок сочно-зелёной травы, повертел камушек в руках, посмотрел в него на просвет. Ничего необычного, собранная в одном месте магическая энергия. Наверное, даже стоит каких-то денег, но я пришёл сюда не ради них.

Почему-то казалось, что этот дождь я должен буду обронить не где-то далеко в предгорьях, а прямо здесь, указав сотворяющей дланью на город. Значит, с Туалиманом произойдёт что-то плохое. Моими усилиями. Опять.

Да, я узнал от отца, к чему привёл тот шторм, что я сотворил. Мне было шестнадцать, я должен был ехать в город, продать шерсти и шкур, купить гвоздей, соли и прочей утвари. Отец сказал мне, что я должен молчать о том, чему меня учила матушка, и что я учился у Хранителя, и творил по его поручению.

Знание трав мне казалось тогда чем-то настолько обыденным, что никого, да ещё и в городе, этим не удивишь. С уроками у Харада моему пониманию было несколько посложнее, но в целом я понимал и с его рассказа, и обрывков диалогов родителей, что горожане сильно не любят чудовище из леса, и рассказывать всем о своих дружеских отношениях с ним – только врагов себе искать.

Историей же о том, что я на самом деле ученик мага, и умею призывать гром и молнии я собирался повыделываться перед городскими девчонками, ежели таковые попадутся слушателями на моем пути туда и обратно, и потому принял совет отца в штыки. Он сначала пытался умолчать самое главное, говоря, что шторм тот на самом деле причинил много горя горожанам, но я малодушно отшучивался о том, что в подтопленных чуланах да подполах не велика беда. Тогда-то он и рассказал мне, что именно случилось.

Мама за неделю знала, что будет шторм. Харад ещё не знал, останусь я, или нет, а мама знала. Ну отец и отправился в город, чтобы найти себе помощника, подрубить серолисты в том месте, где лес вплотную подходил к нашим оградам, чтобы они не попадали да не поломали чего. Нашёл мужика, поубирал с ним всё, что ненадёжно выглядело, да расплатился по справедливости. Потом ухнул шторм, а на следующее утро прибежал мужик, в ноги отцу кланялся, что наймом своим отвадил его от работы на прииске, хотел денег вернуть или ещё в какое пособничество пристроиться, да только образумили его отец с матерью. А тем же вечером и я домой воротился.

Оглядываясь назад, могу признать, что эта история знатно сбила с меня спеси. Родители правда наперебой твердили мне, что я не должен брать на себя вину, потому что я не знал ничего, да и сам не сделал бы ничего, если бы Хранитель не заставил. Я кивал, не видя смысла спорить, но в глубине души содрогался от мысли о том, что уже стал таким же, как он и рассказывал. Я мановениями двух рук отнял жизни у тех, кто ничего мне не сделал, и звон, окружавший меня, звучал благодарностью.

Посидев и ещё немного поразмыслив над последним желанием моего спасителя, я решил, что сначала махну до Туалимана. Посмотрю, не нарыли ли они случайно каких-нибудь ям вдоль реки, или ещё каких глупостей не наделали, за которые их накажут разошедшиеся берега. Посмотрю горожанам в лица. Вечер, правда, неторопливо полз к завершению, и ходить по лесу ночью мне не хотелось. Да и кто знает, насколько это теперь было безопасно даже для меня.

Что ж, значит я останусь ночевать здесь. А это значит, – именно сегодня вечером мне предстоит сотворить таинство, что завяжет узлами лесные тропы, и накажет всем обитателям, магическим и нет, оберегать сердце леса. Пока не объявится у этих земель новый хранитель.

Это странное ощущение, говорить слова и исполнять жесты, которые ты видел лишь однажды, больше двадцати лет назад, с уверенностью, будто это не я, а сам Харад их сотворяет. Пасс правой рукой, и дуновения ветра поднимают мою ладонь именно туда, где ей следует быть. Слово силы, и звон, резонирующий в моих связках, выдаёт именно ту интонацию, которая нужна. Энергия течёт через меня тёплым ключом, и лишь после завершающего узора, снопом искр унесшегося к утробе небес, я осознаю насколько устал.

Звон пытается усыпить меня благодарностью, лесные духи вертятся вокруг меня бледно-зёлеными огоньками, которые, не знай я, кто они такие, легко бы спутал их со светлячками. Но на душе у меня всё равно, под шкурой усталости неподъёмным валуном дремлет боль. Боль, с обуглившимся следом, от упавшего с небес огня.

«Я пригляжу за этим» – густой смолою текут слова через мое сердце.

На выходе из леса по пути в город мне попались охотники, вставшие лагерем из-за того, что один из них повредил вчера ногу. У меня были с собой травы, которые могли бы если не помочь, то хотя бы облегчить его боль, но я не стал вмешиваться. Стремительность, с которой горожане решались зариться на лесные богатства совершенно меня обескураживала. Казалось, что первосвященник не просто расправился с Хранителем, а как будто объявил об этом во всеуслышание на какой-нибудь из проповедей, и теперь любой, от мала до велика, спешил поскорее найти, где чего можно было бы откусить от леса.

Я прошёл через ворота. Последний раз я приходил в город пешком, когда вёл скот на продажу. Обычно фермеры сами добирались до нас, когда желали прикупить себе пару молодых голов в хозяйство, но однажды мне довелось заключить удивительно выгодный контракт с купцом, который открывал новый торговый дом в Туалимане. Это случилось весной, лет десять, кажется, назад, каждый месяц я должен был приводить шесть голов, и получать за это чуть ли не полторы обычных цены.

Купец всегда был очень дружелюбен ко мне, угощал меня диковинными блюдами и поил вином. Весьма вероятно, что он пытался именно споить меня, но научения отца помогали мне сохранять голову, отвечать вежливо, и ничем не провоцировать хозяина. В какой-то момент среди этих застолий на меня положила глаз и его дочка, Кассандра. Зеленоокая, рыжая, стройная, характером хлёсткая как тетива, жадная до всего изящного и красивого. Ух и встала с ног на голову тогда моя жизнь. Я буквально стал городским жителем, бывал дома только по праздникам, да очередную партию голов забрать.

Пока в одну ночь мой роман не закончился. Она сказала мне, что беременна, что было правдой, и что я был отцом – что правдой не было. Тут я должен вновь поблагодарить отца, который научил меня кой-чему, но и матушку тоже, собранные ею травы и переданные мне рецепты сберегли меня от большой беды.

– Это не может быть правдой. – прямо и спокойно сказал я тогда ей, хотя во мне и начинала клокотать злоба.

– Если ты не веришь мне, то мы пойдём в храм, и если там выяснится, что это правда, то ты должен будешь… ты возьмёшь меня в жёны!

Обручение в храме, да ещё и при таких обстоятельствах должны были бы обязать меня по рукам и ногам. Я не разделял веру ни во Всеблагую Матерь, ни в кого-либо из её пантеона, и потому не разделял идеи становиться одной семьей и делить всё что есть поровну с кем-либо, даже с той, которую я думал, что любил. «Делить поровну» – кольнула меня мысль. Какой-то долгоиграющий злой умысел почудился мне в действиях этой семьи.

– Когда жрецы скажут, что слова твои – ложь, подумай только, каким позором это обернётся для тебя и для твоего отца.

Она ещё некоторое время смотрела на меня, изображая непонимание, но, крупица за крупицей, из-под этой маски пробивалась наружу злость. Звон, что почти не был слышен в городе, вдруг отчётливо зазвучал в моих ушах тревогой. Всё во мне напряглось, в ожидании, какой же она предпримет теперь следующий шаг.

– Ты! Ты… Ты… – Сначала медленно, она направилась ко мне, как будто желая обнять, но гнев, ясно видимый на её лице, подсказывал мне, что не стоит мне ждать ничего хорошего.

Я встал как раз вовремя, чтобы увидеть блеск железа, выскочивший из-под полы её платья. Она рванула ко мне, а я взмыл вверх левую руку. «Д-далан» – резко произнёс я, направляя те немногие, от случая к случаю тренируемые магические силы на лезвие устремившегося мне в грудь ножа. В глазах потемнело на мгновение, а в следующее – в меня врезалась рукоять. Остриё, подверженное моей магией, разрушающей магией природы, превратилось в ржавый остов и рассыпалось, не причинив мне вреда.

Кассандра врезалась в меня следом, но я устоял. Я даже инстинктивно подхватил её правой, чтобы она не упала. Так мы и застыли, я, с поднятой словно в замахе перед ударом рукой, переводя дух в надежде, что мне не потребуется провернуть чего-нибудь ещё. И она, содрогающаяся от рыданий, повторяя шёпотом то моё имя, то слова ненависти. Она кричала, что никогда не любила меня, и это не было правдой.

Вскоре после тех событий и Кассандра, и её отец вынуждены были «по торговым обстоятельствам» покинуть Туалиман. Ребята из семей побогаче тяжело приняли эту весть. На них нередко падали отсветы невиданной в наших краях экзотической жизни, что до этого вела моя возлюбленная, и отбытие её означало для них возвращение к безыдейной серости, в которой они до этого прозябали. И, вместо того, чтобы, переняв идей, всё-таки попытаться разукрасить свою жизнь самостоятельно, они решили найти виноватого. Быть может, кто-то из особенно желавших отомстить и был настоящим отцом ребёнка.

Они долго, больше пяти лет собирались с духом. С тех пор и контракт мой с торговым домом успел закончиться, и жизнь в городе перемениться. Заговорщиков осталось двое. Это должно было выглядеть, как видимо думали они, словно ограбление. Был поздний вечер, они вломились к нам в дом, у одного из них был ручной арбалет, и, когда матушка вышла посмотреть, кто же это так шумел… Стрелка попала ей под сердце. От болевого шока она потеряла сознание, и никогда к нам так и не вернулась. Отец проломил стрелявшему череп кочергой, но второй был фехтовальщиком. Брат мой в тот день был на выпасе, собирал разбежавшийся по холмам скот.

Самое нелепое, что даже меня не было в тот момент дома. Я поехал до кузнеца, чтобы он сделал новые крепежи взамен прохудившихся, из-за которых обвалилась секция ограды и разбежалось стадо. Видимо моё возвращение перепугало второго, и он ломанулся не напрямую к городу, а правее, надеясь оторваться от преследования в лесу. Вот только я не стал его преследовать. Я поспешил в дом, где уже холодели тела моих родителей.

А утром к нам в дом пришёл Харад, таща, словно тряпичную куклу, изувеченный труп второго обидчика.

***

Я шёл по чистым, просторным, светлым улицам Туалимана, но мысли мои были чернее тучи. В одном из переулков женщина клокотала над сильно кровоточащей рукой дитятки, что обижал котёнка, и на которого набросилась кошка-мать. На дороге, ведущей к площади перед ратушей старичок хлестал навьюченного сверх всякой меры мула. Дорогу мне пересёк священнослужитель, но мне казалось, что с рукавов его белоснежной мантии капает кровь.

«Призови дождь. Это всё.» – отчётливо услышал я голос, когда один из стражников бросил на меня беглый взгляд, прежде чем нырнуть обратно под тень козырька.

Да в конце то концов. Что для меня сделал этот город? Чего хорошего он мне дал? Пару ярких воспоминаний со стойким привкусом горечи? Мешочек золота да рассыпавшийся нож, нацеленный в сердце? Вездесущую Всеблагую Матерь, чей экзальтированный взор был на каждом втором витраже? Природа дала мне жизнь, которую я чуть по глупости не обронил, и не ходила после этого за мной по пятам, вновь и вновь требуя расчета. Город дал мне горе. Дважды, за одно моё колдовство, и, мне кажется, пришло время возвратить данное.

Вечером меня попытались ограбить. Я сидел в трактире, неспешно потягивая местный сорт вина, ужасно разбавленный, планируя отоспаться и завтра уже, на свежую голову решать, что же я предприму. На меня сбоку навалился мужчина, пытавшийся выглядеть пьянчугой. Он начал было извиняться, но вдруг моментально утратил маску и завопил от боли. Его рука, которой он скользнул ко мне в карман, дымилась.

Карманник повалился на пол, из его рук вывалилась янтарная капля, которую я рассматривал добрую половину вечера. В воздухе запахло серой, перебивая аромат горелого мяса.

– Бесолюб! Дьяволопоклонник! – закричал по-видимому подельник горе-карманника. Последний же лежал без сознания, прижимая обезображенную руку к груди. Сквозь прожжённую насквозь ладонь виднелся пёстрый узор камзола. Я поморщился, представляя насколько жуткая это должна быть боль. Тем не менее, выбор брошенных в мою сторону ругательств удивил меня. Я подхватил выпавшую каплю, которая, конечно же, оказалась не теплее обычного, и поспешил на выход. Люди вокруг начали шептаться о дьявольщине, проклятиях и злом глазе. Взгляд, которым я одарил перешептывавшихся на прощание, заставил их наставить мне вслед жест от сглаза.

«Удивили козою пастуха» – думалось мне, когда я двигался к восточным воротам. Южные были ближе и вели домой, но скорее всего они уже были закрыты, т.к. дорога от них уходила просто в пригород, в то время как на восток вёл торговый тракт, и для удобства верховых патрулей денно и нощно обходивших его, створки почти никогда не запирали. А ещё на востоке, за поворотом тракта, начинался лес.

За мною не было никакой погони, и я уже спокойно шёл по колее, как на меня, словно огонь с небес, упало озарение. Сера. Дым и ожог. Оттенок этот красный. Я всегда слышал волю природы звоном эмоций. Харад был мёртв, в этом я был уверен, и значит, это был кто-то другой, кто использовал его слова, что звучали в моих ушах. Церковь сделала шаг, чтобы вознестись над прочими силами, но она была не единственной силой, которая боролась за эти земли. И в моём кармане лежала сейчас капелька энергии, зачерпнутая не из природы, а прямиком из ада.

Я зашёл в лес. Что это меняло? Что менял тот факт, что люди, обращённые к свету, словно падальщики, кружили над владениями убитого Хранителя, а силы зла протягивали мне руку помощи. Вкладывали в мои ладони возможность отомстить.

Я осознал, что лесные духи вьются на пути передо мной, ворохом бледно-зелёных огоньков освещая дорогу. Я прислушался ко звону. Он звучал тревогой, горестью и нетерпением. То, что было в сердце моём, было и в чувствах природы, что окружала меня. Несмотря на то, что обитель была заперта и от меня тоже, лесные жители подсказывали мне дорогу. Я переживал, насколько это неправильно, ведь не быть мне новым хранителем леса. Но, чувствовалось мне, ради события, что вот-вот свершится, даже дикие звери готовы были поддержать меня.

Я добрался до поляны к рассвету. Хотя я и бодрствовал уже почти сутки, усталости в моем теле не было. Наоборот, я чувствовал себе взведённым, как лавина, что в любую секунду готова обрушиться. Как кошка, вздыбившая хребет перед прыжком. Как гром, только и ждущий, когда сверкнёт молния. Я поднял руки, одна из которых сжимала янтарь, и произнёс нужные слова. Я смотрел на город, и молния сверкнула.

Горожане собирались на утреннюю мессу, когда молния ударила в храмовый шпиль. С раскатом грома посыпались церковные витражи, впуская внутрь порывы штормового ливня, в каждой капле которого таилась крошечная смерть. И стоило первой капле коснуться кожи первосвященника, стоящего у алтаря, как раздались первые крики. Сначала он подумал, что люди, к их стыду, находясь в обители света, кричат от страха. Он поднял руку, чтобы успокоить и обогреть присутствующих божественным теплом, но её свело судорогой. Затем свело мышцы спины и гортань. Подкосились ноги. Он упал вперёд и вбок, свалившись с помоста. Глаза казалось разрывались от острой боли, не дававшей сконцентрироваться на произнесении трёхстишья, хотя бы про себя, что дало бы шанс пережить происходящее. А затем что-то лопнуло у него в голове, и для граждан Туалимана не осталось никакой надежды.