Сражение на мечах

Меня никогда не завораживали сражения на мечах. Даже когда я учился в кадетской академии и находился среди таких же, как и я, юнцов с горящими глазами, мне никогда не казалось, что сражение на мечах можно назвать развлечением. К моему несчастью, в то время мне не хватало здравомыслия скрывать свои навыки, полученные от отца и его учителей в более ранние годы.

Не могу сказать, что у меня был дар, но количество покалеченных мною стремительно перевалило за второй десяток ещё до первой зимы в академии. Мой род владел землями на окраине, и для отпрысков столичных джентри было тем сильнее досадно видеть мои успехи. Гнилые их языки бормотали оскорбления, которые отец учил меня не терпеть.

Несмотря на то, что я требовал лишь извинений, слишком часто дуэли доходили до нелепого окончания. Глупые дети, с перебитыми костями и порезанными сухожилиями, вместо того, чтобы держаться за свои жизни, которые они могли бы всё ещё посвятить своей семье, упивались гордостью за то, что оставались верными своим нелепым оскорблениям. Оскорблениям людей, которых они даже не знали.

Возможно, где-то я всё-таки пересёк черту. Я действовал в соответствии с кодексом чести того времени, но, по-видимому, для кого-то поражение их сына или племянника значило чуть больше, чем достоинство дуэли. По окончании обучения, несмотря на то, что мне следовало отбывать службу в родных землях, я был назначен на северные гарнизоны. Это значило, что рано или поздно война должна была прийти за мной.

И она пришла, подобно порывам северного ветра. Я убивал на охоте с отцом и братьями. Я стегал плетью повинных холопов. Я посещал казни. Но отнимать жизнь своей собственной рукой мне было противно даже в те моменты, когда от этого зависела моя жизнь.

Мы сражались с дикарями, которые, благодаря их нецивилизованным верованиям, считали, что их народ невозможно победить. Неважно, сколько из них погибнет в сражении, северные ветра унесут их души и их силу обратно в пустыни, где и они, и их военачальники возродятся снова, наученные предыдущими сражениями. Я не верил в эти сказки, пока один из них, великан даже по меркам их народа, не лишил меня двух пальцев на левой руке.

Это был долгий и выматывающий бой. Они пробили тараном ворота, поэтому мы встретили их за кольями во внутреннем дворе. Мне нужно было разделаться с единственным отрядом их кавалеристов, авангардом, ворвавшимся в пролом, чтобы уже моя горстка всадников смогла контратаковать и переломить ход боя.

Их полководец истекал кровью, получив дротик в шею. Большинство его личной гвардии не успело спешиться и либо встретилось с кольями, либо также получило раны и уже не представляло угрозы. Вымуштрованные мною ополченцы, вооружённые копьями, сражались, чтобы защитить свои семьи и свои дома, и потому вполне справлялись с поддержкой моих солдат.

За две кровавые минуты всё было кончено, битва была уже выиграна, но один из увальней, по-видимому из тех, кто помогал толкать таран, пробрался за колья и, размахивая двуручным топором, валил вчерашних плотников и пекарей. Моих людей.

Я проскочил под одним из ударов и рубанул ему по тыльной стороне голени. На мече была кровь, но этого оказалось недостаточно, чтобы свалить его с ног. Он развернулся ко мне и замахнулся от правого плеча. Мне пришлось вновь проскочить под удар, полоснув его по левому боку. Наверное, мне стоило заколоть его именно в этот момент, но я не был уверен, что даже с мечом в сердце этот великан, носитель веками накопленных степью сил, не сломает мне раньше шею.

Тем не менее я оказался у него за спиной, из его бока хлестала кровь, и, прежде чем я вновь вскочил на ноги, он вновь рубанул сверху вниз, утопив до середины лезвие своего топора в мой щит и находящееся за ним запястье.

Что было дальше, мне помнится смутно. Кажется, я отсек ему одну из рук, державших рукоятку топора. Кажется, он пытался удавить меня второй рукой. Мне рассказывали, что один из солдат сбил с его головы шлем, и копьё ополченца завершило дело, но в тот момент я уже утонул в чёрном забытьи, полном боли.

Я потерял много крови и долгое время провёл в лихорадке. Настолько долгое, что к моменту пробуждения на моё место командующего гарнизоном успел прибыть новый офицер. Несмотря на проявляемый за мною уход, за дни беспамятства я сильно отощал и очень долго приходил хоть в какую-нибудь форму.

Мизинец и безымянный палец перестали двигаться. Перерубленной кости нужно было время, чтобы восстановиться, и я, памятуя о своих кадетских дуэлях, был совершенно не уверен, что моя левая рука возвратит когда-либо былую крепость. Впрочем, мне была дана возможность вернуться назад, и я ей воспользовался.

Несмотря на фантомные боли в левой руке, я снова молод. Я вновь вижу семью именно такой, какой она осталась в моей памяти. Такое возвращение сначала ошеломило меня, но я был научен быстро адаптироваться к ситуации на поле боя. А памятуя произошедшее – тем отчётливее я осознавал, что кадетская академия была именно одним из них.

Меньше дуэлей, больше тренировок для ума. Я сохранял верность презрению к сражениям на мечах, и время от времени это воспринималось как слабость, которой так и норовили воспользоваться. Впрочем, на этот раз я не был столь усерден в насилии. Понимая, что извинения стоят для этих глупцов дороже жизни, в этот раз мне было достаточно лишь публичного признания поражения.

Пока один из них снова не пересёк черту. Нелепая гордость. Я был подвергнут нравственному порицанию, и прежде, чем я смог обелить своё имя, дорога, ведущая на имперскую службу, оказалась закрыта предо мной. Не желая бросать тень на имя моего рода, я, воспитанный в старинных традициях, отдал себя на службу церкви. Пройдя долгий путь испытания и укрепления моей веры, я был избран достаточно праведным, чтобы сопровождать миссию в северные земли.

Другое место и другие гарнизоны, но всё те же дикари, всё тот же северный ветер. Но в этот раз сражение было для меня чуть более персональным. Вера была для меня не просто отговоркой для экспансии. В этот раз я нёс её священным символом на моём левом запястье.

Они обрушились на наш постой, едва небо лишилось первых оттенков черноты. Незамутнённые в своей ярости, они сражались с прислужниками церкви так, словно ценой поражения были их души. Оглядываясь назад, думаю, именно в этой битве я понял, что не желаю им зла. Разве не сам я был наделён возможностью обратить события вспять, вернуться в начало, сохранив память о том, что не произойдёт?

Мои оруженосцы бросали дротики в бежавших на нас иноверцев, но они, словно лисы, метались из стороны в сторону, обесценивая все их усилия. Поскольку атака была пешей, не помог и воздвигнутый вокруг стоянки частокол. Да, он создал на время узкие места, где закованные в латы рыцари при поддержке простых солдат смогли остановить первую волну, но не более того.

Более ловкие из них перескакивали через колья, проникая к нам в тыл, и, что ещё ужаснее, вглубь лагеря. Один из них, вооружённый двумя короткими клинками, вертясь, как бешеный пёс, посёк прикрывавших меня солдат и теперь кувыркался, уходя от ударов меча.

Кажется, я зацепил его по спине. Он упал, но прежде чем я завершил начатое, он невероятным образом смог из такого положения взбрыкнуться и нанести мне удар под латную юбку, приговорив меня отправиться на тот свет следом за ним. В лагере ещё шла резня, и не было никакого шанса, чтобы кто-то успел оказать мне помощь раньше, чем меня заберёт кровотечение. Что ж, по крайней мере в этот раз обе мои руки могли до самого конца крепко держать меч.

Я вновь вспять скользил по реке времён, ощущая, как откатывается назад неудержимый поток. Я снова смотрю на улыбки сестёр, и у меня сжимается сердце. Я снова молод, но в глазах моих, как всегда говорил мне отец в наши краткие моменты общения, тяжесть знаний. Я не понимал его тогда, но, возможно, начинаю понимать теперь. Смог понять меня и он, когда я отказался от кадетской академии и направил свои стопы в столичную семинарию. Я помню взгляд матери, которым она провожала меня в дорогу, и задаюсь вопросом, почему именно мне довелось всё это пережить.

В этот раз я не уповал на судьбу. Я сам метил свой путь на север. И если для кого-то я казался гордецом и безумцем, то для других глаз я был истинно верующим, несущем в своём сердце миссию. Это был мой выбор нести веру и ценность жизни. И вот спустя восемь зим после преклонённого пред святым символом колена, я вновь направился навстречу дикарям.

Наверное, это были самые сложные мои битвы из всех. Я был вооружён не мечом, но словом, но как же глуха была их защита перед светом простой правды. Моя вера ничем не отличалась от их суеверий. Холодный ветер терзал мою кожу, несуществующая рана – мои внутренности, а их недоверие – моё сердце.

Даже когда они раз за разом приходили по мою душу, даже когда мне приходилось пачкать свои белые робы их кровью, я не испытывал к ним презрения. Они прославляли смерть в бою, а значит, мне приходилось сохранять как можно больше их жизней. Я пытался научить их прогрессу, передаче знаний из уст в уста, а не с помощью дурманящих трав и первобытных ритуалов. И, когда над моей миссией нависла погибель, время забрало меня раньше, чем я почувствовал новую боль.

Я воспринимаю этот возврат как обязанность, а не благословение. Дело даже не в боли, которую я несу от прошлых смертей. Просто я нашёл себе цель, и боги поддерживают меня, давая шанс начать заново. Они не дают мне ответа, делаю ли я то, что угодно им, но с каждым разом, мне кажется, я подхожу всё ближе к цели, которая нас объединяет.

Я ненавижу сражения на мечах. Когда дело доходит до них, то значит, уже слишком поздно что-либо делать. Святое слово должно быть ответом задолго до какого-либо насилия, но как поделиться с другими этим светом? Как принести его к тем, кто закован в плену тьмы неведения? Возможно, от цепей спасёт не молот, их разбивающий, но ключ, действующий изнутри. И это прозрение означало для меня, что мне вновь суждено было отправиться на север.

Для сестёр и братьев я, возможно, выглядел безумцем, сбежавшим от обязательств, но отец дал мне своё благословение. Я был уже слишком стар внутри, хотя и снова выглядел юнцом. Пересекая границу, я наткнулся на один из их лагерей. Я владел их языком, владел мечом, и в моих глазах как никогда пылала вера. Мне не составило труда пережить первую ночь. А затем и сотню последующих ночей, чужаком, лучше них самих знавшим их культуру.

Я встретил гиганта, что однажды лишил меня руки, и стал его другом. Тогда они ещё пытались меня проверять. Я показал, что знаю, как найти воду в пустыне, и это было важнее, чем победить в дуэли. Я был способен сберечь верблюда, и в долгом переходе это отделяло выживание от погибели. В одном из таких переходов я встретил того бешеного пса. Я с боем, но завоевал его доверие, а потом уже он учил молодых, что ко мне всегда можно прийти за советом.

Многие из тех, кого я спас в прошлой жизни, встретились мне и в этой, и потому, когда пришло время очередного набега, вождь, объединивший остальные племена, бросал мне вызов как равному. Я не подчинил следовавших за мной, не завоевал их силой, но научил ценности их собственной жизни. Они впустили меня в свои сердца, и это уже изменило их.

Я никогда не любил сражения на мечах. Мои боги знали об этом, и потому это сражение должно было стать последним. Мой противник был великим воином, владел неисчислимым разнообразием оружия и боевых стилей, был юрким, как лис, и сокрушительным, как удар молота. Но я сражался ради будущего его народа, которое он не мог и представить. Для него эта битва была сражением за титул, для меня – за душу северного народа.

На каждый его удар, на любой финт или выпад, я отвечал заведомой контратакой – я видел их все, в каждом из представителей его народа за все предшествовавшие этой жизни. Мне потребовалось много времени, чтобы его обезоружить, и ещё четыре взмаха, чтобы повалить его на спину. Но вместо того, чтобы отнять его жизнь, я помог ему встать и отдал ему свой меч. Я попросил его посмотреть мне в глаза и ответить, ради чего он может сражаться против воплощения его верований.

Дул холодный северный ветер, но в моих глазах не было ни гнева, ни сомнений. Даже если сейчас он сделает выпад и река времён не подхватит меня вновь, мы оба знали, что я, безоружный, победил.