Сказка

Введение
   Жили-были на свете искатели — люди как люди, числом и чином важные, умом приметные. Ходили они по земным дорогам, мерили мир шагами, да только за долгие века странствий подзабыли, что очи их видят лишь малую четверть от великой Божьей Полноты. Сердца их потихоньку затянуло чешуёй важничанья: стали они делить всё вокруг на «моё» да «твоё», спорить о выгоде, копить земной хлам да красить стены своей невидимой темницы, принимая её за единственный дом. И вот от этого самого мелкого, лукавого вопроса — как бы побольше урвать для себя за счёт ближнего — искра их Сверхсознания задремала, уступив место испуганной земной гордыне.
   А на небесах тем временем, в сакральном Зале Суда, где беззвучно бьётся праведный узор причин и следствий у Судьи, на небесных часах замерли стрелки. Природа приготовилась совершить свой ежегодный поворот. Наступали таинственные осенние сумерки, когда Двустворчатая Дверь сердца между мирами приоткрывается, и параметры земного воздуха становятся точь-в-точь как волновой покой Духовного Неба.
   В этот самый час наши искатели собрали очередную экспедицию. Настроены они были буднично, рутинно — мол, делов-то, слетаем, запишем, измерим. Собрались, зашумели:
   — Отдать швартовы, поднять паруса! — весело скомандовал вожак, и их нарядный корабль-колесница, прорезав теневую вуаль планетных застав, устремился вниз, к ламинарным токам Срединного Контента.
   Приземлились они точнёхонько на Территории Смыслов — на той самой святой земли мудрецов, чьё сердце запечатано Курским замком. Искатели и думать не думали, да и напрочь запамятовали, что Земля их стоит на пороге великого духовного Рассвета. Думали, прилетели на землю, а попали в Точку Пустоты, которая не терпит никакой лжи.
   Едва полозья их корабля коснулись земли той, закрутился сюжет по-доброму, но вспять. Ремесленники Форм не стали наказывать пришельцев суровым механицизмом или булгаковской чертовщиной. Напротив, они запустили для них старинный, милосердный протокол очищения разума — сказочный алгоритм Иванушки.
   В ту же секунду весь их тревожный ум, забитый абстрактными формулами, растаял, словно предрассветный туман. Проснулись наши искатели на земле чистыми да умытыми. Стали они все как один — Ванюшками. И упал с них груз ложной важности, и пошли они, улыбаясь, «туда, не знаю куда» — то есть вглубь собственного сердца, чтобы принести «то, не знаю что» — первозданный покой вечной Свободы.
   И в этот самый миг из тумана, прямо у Нулевой Точки их раскалённой платы, проявился Тот Самый Наум. В прошлых сухих трактатах его звали грозным судебным исполнителем — оператором центростремительного поршня, что прессует деструктивные мыслеформы грешников и утягивает их сквозь огненную плазму кармических отходов реки Вайтарани. Но сегодня, в сумерках, Наум вышел к людям без железных арканов и грозных судейских ведомостей. Был он ладен, прост и облачён в мягкие одежды Свидетеля.
   Ванюшка, в чьей груди ламинарно потекла прана Просветления, не испугался, не включил эго-взгляд. Он совершил самое прекрасное, бескорыстное деяние на Земле — деяние Любви. Он просто, по-человечески улыбнулся Науму, усадил грозного стража за простой дощатый стол, разломил надвое свежий хлеб и налил чистой воды, делясь всем, что у него было, по закону «всё для всех».
   Наум, который целыми кальпами только и делал, что выслушивал на небесах у Брата-Судьи бесконечный торг испуганных душ, замер. Жезл времени опустился. Сердечно-легочный интерфейс стража перешёл на частоту парасимпатического успокоения. Он посмотрел на Ванюшку глазами, в которых больше не было адского пламени — только чистое отражение Океана.
   — Ваня... — тихо-тихо произнес Наум, и голос его отозвался во всём ашраме теплой волной.
   — Меня ещё никто в этой материальной четверти бытия так не кормил. Никто по-дружески, как брата, за один стол со мной не садился. Все только боятся меня, ненавидят или пытаются обмануть мёртвой буквой своих ритуалов. А ты мне хлеб протянул...
   Застыл Ванюшка с хлебушком в руке, ухо приклонил, да как рассмеётся — чисто, звонко, по-детски! Сам себя по лбу хлопнул и говорит:
   — Ох, Наумка, братец ты мой названый! Прости ты меня, дурака стоеросового! Прилетел я с этой экспедицией, ума-разума в заморских академиях набрался, словес мудрёных, сухих да угловатых в карманы насыпал, а сердце-то за ними и позабыл. Наплёл тебе сейчас с три короба: «концепты», «онтологии», «процессоры», «аномалии»... Тьфу, прости Господи! Это ведь я от важности своей ложной так баял, изнасиловал язык прадедовский. Бабушка моя любезная, кабы это услышала, сразу бы полотенцем по затылку перетянула да ласково так пожурила: «Каких таких концептов ты там, Ванюша, наглотался? Нет у нас в Брахмаварте никаких концептов, отродясь не бывало! Ты мне по-простому, по-божески скажи, без этой заморской шелухи!»
   Наум тихонько улыбнулся, чашку с ключевой водой в ладонях погрел и отвечает:
   — Правильно твоя бабушка говорит, Ваня. Эти мудрёные слова люди придумали, когда в сухую гордыню впали да от Единого Боженьки отвернулись. Стали они мир, как стёклышко разбитое, на мелкие кусочки колоть, полочки в уме городить да ярлыки клеить. Вот и зовут теперь живую Божью Мысль да Замысел Первородный — сухим словом «концепт». А ведь Замысел этот — он живой, он в каждой травинке дышит, в каждом сердечном стуке поёт! Это просто правила Божьи, по которым мир наш, как терем расписной, срублен. И нечего его усложнять, когда можно сердцем обнять.
   Посмотрел Ванюшка в окно ашрама — а там над землёй, над Жертвенником вековым, ночь Святая расправляет свои синие крылья. И звёзды на небе — чистые, крупные — горят не по научным формулам, а словно лампадки в Божьем тереме, напоминая, что всякая живая душа в эту ночь на судейские весы ложится.
   — Ну, коли так, Наумка, — Ванюшка подпёр щеку кулаком и ласково заглянул другу в глаза. — Давай все эти заморские книжки сухие прямо сейчас в печку бросим. Будем с тобой баять по-нашему, по-сказочному, по-доброму. Расскажи мне, милок, куда нам теперь с тобой идти, какую такую живую веточку искать в нашем саду, чтобы всю нашу экспедицию от ментального плена спасти и к Самому Себе, молодому да радостному, воротить?
Глава 1. Око Младенца и Наумка-Грамотей
   Как закончились осенние небесные суды, так и пошёл Божий приговор в исполнение. Опустился на землю невидимый поршень, и полетели по всему свету исполнители наказания. Кому чего намерено — всем всего без обвеса раздать. Потому как на этом белом свете всякий человек — сам творец своего счастья и сам кузнец своих оков. Разошлись вестники по дорогам, каждому живому существу — свой невидимый судья с нерушимой ведомостью.
   И всё бы ничего, да жил в то самое время на земле-матушке, что за Уральским хребтом, Иванушка-дурачок. Люди вокруг суетились, бегали, копеечку в карман прятали, а Ванька знай себе ходит посреди этого муравейника и всё невпопад делает. Соседи ему, важные да нарядные, сердито кричали:
   — Ты чего, дурак, стоишь, когда люди добрые бегут? И бежишь сломя голову, когда все стоят? Аль не знаешь законов человеческих, блаженный? Все люди как люди — стяжают свои потребности плоти, добро в амбары гребут, а ты, дурак, лыбишься да за бесплатно спину гнёшь. Вон как исхудал, дурачок! Видно, люди-то хитрые на тебе хорошо покатались, всю силу выпили. Да ты ещё и слеп, как мы поглядим! Не видишь, где выгода лежит, а где убыток. Да что с дураком разговаривать, только время драгоценное тратить. Время-то не ждёт, добро само в карман не придёт, и копеечка под подушку не ляжет.
   А Ванюшка только лыбится, глазами дитячьими смотрит да приговаривает: «Люблю всех!» — и знай себе лесного муравья пальцем через сухую ветку бережно подсаживает, чтобы бедняга в лесной глуши не пропал. Он ведь мир-то видел не как люди добрые, а как младенец новорождённый — без разделения. С травками да деревьями, как с родными братьями, разговаривал, духов лесных с ладони кормил, ровно пичужек малых, а богам небесным, что на колесницах планетных ездят, весело фигушки крутил. Знал, чудной, что Исток-то — он внутри, в самом сердце бьётся, а не на небесах за семью замками.
   Но вот однажды, когда бродил наш дурачок по тайге дремучей, видит он — стоит посреди глухого малинника корабль неземной, резная диковинная Колесница, серебром отливает, да только завязла в сырой земле и замерла. В это время мимо по лесной просеке мужик на телеге проезжал. Глядит мужик — лошадь его копытами бьёт, а Ванька-дурак стоит посреди пустого малинника сам с собой разговаривает, кланяется понизу кому-то невидимому, ласковые слова в пустоту шепчет да хлеба горбушку на мох выкладывает. Встречает, стало быть, Наумку-Грамотея, которого обычный глаз из-за слепоты своей отродясь разглядеть не мог. Сплюнул мужик в сердцах, стегнул лошадь кнутом и проворчал:
   — Э-эх, дурачок... И родится же такое чудо... Только время переводит!
   А Колесница времени тем временем замерла, и в потайном зазоре Наумка с Ванюшкой уже завели свой первый, тихий сказочный разговор.
Глава 2. Судейская ведомость и Сердце дурака
   Разломил Ванюшка хлебную горбушку, протянул Наумке и присел рядышком на мох. Наумка-Грамотей хлеб принял, аккуратно положил свою волшебную небесную ведомость, где все людские вдохи и выдохи сочтены были, вздохнул тяжело и говорит:
   — Эх, Ваня, Ваня… Добрый ты человек, да только зря ты за этих заснувших искателей заступаешься. Ох, не зря на них сегодня судейский поршень опустился! Они ведь, чудные, думают, что Боженька — это какой-то грозный дедушка, на облаке сидящий, которому молиться надо да подарки в храмы носить. Ищут Его снаружи, в заморских книжках да в путанных знаках, а того не ведают, что сами Его временной, отколотой частичкой и являются. Глаз, которым они вовсю пытаются Бога в свои стёклышки разглядеть, — это тот самый Божий Глаз и есть, которым он на весь этот сотворённый мир-теремок смотрит! Запутались люди в своём ложном «я», отравили землю жадностью, вот и завязалась их судьба мёртвым, удушливым узлом.
   Ванюшка улыбнулся своей тихой, младенческой улыбкой, погладил лесного ежа и отвечает ласково:
   — Не суди их строго, Наумка. Ну да, спрятались они каждый в свой тесный кафтан важности, зацепились за «моё» да «твоё» без конца делят. Забыли, бедные, что все живые существа в самой глубине сердца одним предвечным корнем соприкасаются! Причинить вред ближнему — это ведь всё равно что яда отхлебнуть. Они ведь не со зла, Грамотей, они просто заблудились в Божьей книге, Сказителя в сей книге на страницах ищут, а понять не могут, что Сказитель-то — это Тот, Кто прямо сейчас эту книгу в руках держит и этот текст проживает. Спасать их надо, милок, а не поршнем давить!
   Покачал Наумка головой, поправил очки на носу и бает дальше:
   — Так ведь Божий Закон, Ваня, суров, да справедливо выверен. Достигнет мир сияющего Божьего Вершка, самой вершины Красоты, — и Боженька от избытка Блаженства сваво добровольно нисходит в дольнее запутанье, в земную долю, набрасывает на Себя дымку легкого забытья, путается в земных узелках да привязанностях, страдает и плачет у закрытых дверей. И делает Он это, чтобы Истинную Силу Свою проявить через победу над Им же созданными стенами да преградами! Чтобы пройти это горнило земного плена, очнуться через ласковое, бескорыстное дело и снова собрать Себя в Единого, а не разделённого, но уже на новом, высоком и светлом Рассвете Божьего дня. А эти-то, в Колеснице заснувшие, да ключи потерявшие, перед замочной скважиной на колени упали, и в Храм войти не могут!
   Ванюшка подошёл к застрявшему в малиннике неземному кораблю, приложил ладонь к его серебряному, остывшему борту и прошептал:
   — А мы с тобой, Наумка, на то и поставлены в эту ночь, чтобы Дверь приоткрыть. Коли остановим мы с тобой бег людского не сознания, коли вернём буквам их изначальный, райский порядок, так и заснувшие наши мудрецы проснуться. Поймёт тогда человек, что Тёмная Пропасть — это просто зеркало в прихожей Дома Божьего, через которое Боженька, возвращаясь с работы тяжкой на Земле, снимает с себя уставшее земное имя, чтобы снова войти в Обитель свою чистым и Единым. Ну что, братец Наумка, завяжем первый узелок на память? Куда ведёт нас твоя волшебная ведомость, в какую сторону стёжка катится?
   Почесал Наумка-Грамотей за ухом, поправил очки на носу, ласково так на Ванюшку посмотрел и говорит:
   — Так ведь всё как в прошлый год, Ванюша. Закон-то Божий у нас один, нерушимый, круг за кругом по одним и тем же тропкам Колесницу времени водит. Стёжка наша предвечная, по ней все души на весах брата моего катаются. Сначала мы с тобой тщеславие богов-ремесленников посетим, что в верхних теремах сидят да перья павлиньи распускают. За ними следом проведаем зависть демонов, их братьев названых, что изнаночную тьму держат да на чужой свет зубы точат.
   Вздохнул грамотей, перевернул страницу в своей волшебной ведомости и бает дальше:
   — После демонов спустимся к гордости людской — туда, где наши попутчики в кафтанах важности заснули. Из их теремов дорожка поведёт нас прямо в невежество зверей да скотов безмолвных, что под пупком одну лишь земную долю чуют. От них завернём к духам голодным-земным, претам сумеречным, что никак прошлые обиды да привязанности отпустить не могут и мире живых за сердце дёргают. Ну а в самом конце, Ваня, и в нижние ярусы заглянем, в самые ады кромешные опустимся, да на огненную реку Вайтарани, где людские грехи переплавляются, своими глазами поглядим.
   Ванюшка слушает, головой кивает, а сам ежа лесного травинкой щекочет да улыбается:
   — Ну что ж, Наумка, путь ладный, хоть и ухабистый. Небось, опять люди скажут, что дурак по свету блуждает, а мы-то с тобой знаем, что это мы разделённое внутри соединять идём. Запрягай коней, Грамотей, открывай свои первые ворота!
Глава 3. Золотой дворец и небесные весы
   К богам-тщеславникам да демонам-завистникам отправились друзья через гору сверкающую, самоцветами убранную, что на сто тысяч полных мерок Земли-матушки в синие небеса уходит. Поднимались они по ней, словно по волшебной лестнице, мимо облаков пуховых, туда, где сам воздух тихим Божьим вздохом дышит. И прибыли они точнёхонько к царю небесному, что на самой восточной стороне пути колесницы Солнца дворец свой выстроил. Ну и терем же то был! Стены его сотканы из чистого предрассветного сияния, крыша крыта золотыми пластинами, а вокруг расстилается Ковёр-Самотканый, живыми узорами узорного плата переливается. В чертогах тех девицы красы неземной, легкие, как ветерок, танцуют, шагов их неслышно, а за ними тянется шлейф ароматов небесного цветка. Музыканты небесные играют на гуслях-самогудах: тут и двенадцать братьев-месяцев, каждый в свой черёд песню заводит, года узор ткёт, и восемь сил природных им подпевают, лад вселенский держат. А у самых ворот застыли два брата-близнеца — один Дверь Рассвета утреннего распахивает, а второй Дверь Сумерек вечерних закрывает, Огненное Колесо Земли в нерушимом такте качают.
   Только вошёл Ванюшка-дурак в эти ослепительные чертоги царские, как случилось чудо дивное. Замерли гусли, смолкли неземные девицы, и все небожители во главе с самим восточным царем пали в ноги Наумке-Грамотею, ковра головами касаясь. Жезл времени опустился, и воцарилась в тереме звенящая тишина. Ванюшка глаза вытаращил, затылок почесал, подбежал к другу, за рукав его дергает и говорит:
   — Наумка, братец! Ты чего это народ небесный, владык сияющих, в ноги себе кланяться заставляешь? Ишь, распластались по ковру, короны золотые растеряли! Поправил Наумка очки на носу, вздохнул тяжело, посмотрел на испуганного царя и бает тихо:
   — Не я их заставляю, Ваня. Ведомость моя небесная их гнёт, предвечный Закон брата моего. Пока Боженька на Земле слезами людскими утирается, в забытьё глубокое добровольно погрузившись да кафтан ложного самомнения примерив, народ сей, ремесленники эти нарядные, творцами себя возомнили! Забыли они, чьим Светом эти хоромы освещаются. Повернулся Наумка к царю небесному, и голос его из ласкового вдруг стал великим, грозным, из самой глубины сердца отозвался:
   — Слышите ли вы меня, власти имущие? Наказом Божьим вам говорю! Не для того вам скипетр золотой да корону жемчужную дали, не для того на престолы эти высокие посадили, чтобы вы народ Божий на Земле в три погибели гнули, налоги с них драли да силой своей тщеславной хвастались! Вы ведь — всего лишь слуги при Двери, Ремесленники, коим велено узоры Замысла Божьего в плотную форму одевать. Позабыли вы Божий закон делиться со всеми, в тщеславие божественное впали, а как пришла пора ведомости сверять — так и вспомнили, Кто истинный Хозяин этого терема. Кабы не этот дурачок Ванька, что за вас сердцем своим заступается, прямо сейчас бы ваши хоромы светлые в пустую, кромешную бездну без волн рассыпались!
   Ванюшка подошёл к царю, корону его с пола поднял, об рукав бережно вытер и на голову владыке небесного обратно водрузил:
   — Ну полно, Наумка, не пугай их до смерти. Видишь, поняли они всё, узелок на память в сердцах своих завязали. Пусть музыканты снова играют, а нам пора дальше стёжку топтать. Зависть демонов-братьев нас ждёт, надо и там Божий порядок навести.
Глава 4. Каменный терем и жалость Змея
   И двинулась их сказочная Колесница дальше, на изнаночную сторону сверкающей горы, да опустилась в самые глубокие подземные чертоги. Прибыли они в рай обманчивый, каменный, где привычного света Солнца отродясь не видать, зато повсюду — на стенах, на полу и на потолке — драгоценные каменья разноцветные горят, слепящим огнём переливаются. Только ступили друзья на эту хрустальную твердь, как зашуршало всё вокруг, зазвенело, и выполз к ним навстречу Змей многоглавый. Исполинское тело его кольцами уложено, а каждая глава редкими самоцветами убрана и короной венчана. Увидал Змей гостей, замер, про Наумку-Грамотею и думать забыл, а всеми своими головами низко-низко, до самого пола, поклонился Ванечке в ноги. Ванюшка так и присел от удивления, руками заплескал, к сердцу их прижал:
   — Ты чего это, Змей многоглавый, чудище подземельное, передо мной распластался? Я ведь дурачок простой, нет у меня ни чинов, ни ведомостей волшебных!
   Поднял Змей свои головы, посмотрел на Ванюшку мириадами мудрых, но ласковых глаз и отвечает ему тихим голосом:
   — А кланяюсь я тебе, Ванечка, за бескорыстность твою великую. За то кланяюсь, что не нужны тебе все эти каменья мои многоцветные, за то, что ты на Земле-матушке и травинку малую зря не притопчешь, и последний кусок хлеба голодному отдашь. Все люди к нам за богатством лезут, мнимое «я» своё земными побрякушками кормят, а ты мимо золотых гор ходишь да лыбишься, весь мир как одного брата любишь. Вздохнул Змей всеми своими головами, так что самоцветы на стенах задрожали, и бает дальше:
   — Мы ведь, Ванечка, с братьями нашими, небесными богами-ремесленниками, местами меняемся, как время Огненного Колеса приходит. Прежние наставники учениками ложатся, а вчерашние ученики на престолы восходят. Да только зависть наша и рай наш рукотворный, каменный — они ведь не от того, что нам чего-то недодали или обвесили на Божьих весах. Пространство наше подземельное тесное, сжатое, и Временного Замысла мы совсем не чуем от того, что бежит оно здесь безумно быстро, галопом несется! Мы ведь, Ваня, не оттого злые да завистливые, и не ради забавы род людской к войнам да катаклизмам направляем. Подошёл Змей ближе, опустил одну голову Ванюшке на плечо и прошептал по-доброму:
   — Люди-то на Земле горделивые стали, кафтаны важности нацепили, делиться друг с другом перестали, закон «всё для всех» растоптали! Вот и сидят теперь в долгах как в шелках, эгоизмом своим Божье дыхание выжигая. А боги-ремесленники, братья наши, как увидят сверху, что истощаются закрома небесные, так сразу на нас грамоту шлют: «Берите, мол, больше у людей, уплотняйте их среду, стряхивайте гордыню, пускайте время ещё быстрее!» Вот оно как, Ваня. Погладил Ванюшка Змея по чешуйчатой голове, вздохнул ласково и говорит:
   — Ох, Наумка, слышишь, как у них в подземелье узелок-то завязался? Боги сверху давят, демоны снизу жмут, а люди посредине в кафтанах важности спят и ничего не ведают. Права моя Бабушка: кабы любовь в сердцах была, так и пространство бы расширилось, и время бы тихо, спокойно потекло, и воевать бы никому не пришлось. Ну что, Змей многоглавый, спасибо тебе за честность, уселся и ты за наш общий стол живой правды. Поехали мы дальше, Наумка, гордость людскую проведать, пора будить наших заснувших мудрецов.
Глава 5. Живое зеркало и бродячие кафтаны
   И покатилась их сказочная Колесница дальше по дорогам Земли-матушки. Наумка-Грамотей и Иванушка-дурачок незримо, словно вешний ветерок, стали являться в разных краях, на людных перекрёстках да в шумных городах Земли-матушки. Идут они вдвоём, по сторонам поглядывают, а перед ними, точно картинки в волшебном фонаре, калейдоскопом разворачиваются сцены жизни человеческой. Куда ни бросишь взгляд — везде суета, бег да великое волнение ума. Бегут люди, торопятся, на машинах железных мчатся, локтями друг друга расталкивают, а Наумка знай себе ведомость свою поправляет да тихонько Ванюшке на ухо Божьи правила открывает. Смотрят друзья — стоит на площади богатый купец, золотом хвастает, амбары свои новые запирает, а сам со страхом на небо поглядывает, как бы воры не залезли или пожар добро не унёс. Наумка вздохнул и бает:
   — Гляди, Ваня, это ведь проступок лихой — дело неблагое, тёмное. Рождается оно из глухой слепоты ума, когда человек в гордыню свою, как в омут, с головой уходит. Думает купец, что хапает под себя тайно да в своём углу, а Божий-то счетчик в ту же секунду его жадность считывает! И утягивает это дело его душу по дорожке падения: пространство вокруг него сжимается в удушливую щель, а время летит быстрее, приближая старость да хвори. Сам себе кафтан тесный кует, глупый. Людское воровство да жадность людская потом на Земле нехваткой хлебушка, неплодородными полями да суровыми краями для выживания и оборачиваются. Земля-матушка просто вычищает этот сор ума, стряхивая с себя темноту людских эгоистичных мыслей.
   Идут дальше. Видят — у колодца люди добрые собрались, сообща мост через ручей строят, брёвна ладят, друг другу улыбаются да песнопения ладные поют. Ванюшка так и просиял:
   — А это что, Грамотей? Гляди, как у них дело спорится!
   — А это, милок, добродетель — дело благое, доброе, в согласии с Божьим Порядком и Законом творимое. Принесёт оно им добрый, сладкий плод. Обеспечит душам их ладный рост в светлых теремах, прекрасное тело и мирные, счастливые годы на Земле. Благодаря таким делам человек в грядущих вековых кругах по Божьим лекалам сам беды обходит, встречает ласкового Проводника-Учителя и обретает три ступени светлого ведения. Вдруг вышли они на просторную набережную великой реки. Вода в ней течёт спокойно, отражая небеса синие. На берегу сидит старый рыбак с удочкой. Сидит тихо, не шелохнётся, на поплавок смотрит, а в глазах его — покой бездонный, словно и нет вокруг никакой суеты. Он и рыбу-то ловит не ради наживы, а просто потому, что это его мирской долг в этот час. Ванюшка присел рядом, пса бродячего за ухом почесал и прошептал:
   — Ох, Наумка, гляди… А этот-то дедушка словно и не делает ничего, а мир вокруг него замер.
   — Это, Ванечка, и есть святое недеяние — высшее таинство, бездействие в самом действии, священное отречение. Это когда человек осознаёт, что делать дело бескорыстно, без жажды наград и хвастовства — означает не делать его вовсе, полностью стирая худой след в книгах небесных. В этот миг ложное самолюбование полностью разрушается. Сознание рыбака этого перетекает из обманчивого внешнего мира прямиком в Точку ласкового Божьего покоя. И в его сердце Сам Единый Боженька напрямую являет Себя: «Я — это ты, а ты — это Я…» Отказ от корыстных плодов укрощает плоть земную и дарует Свободу вечную.
   Но тут Наумка Грамотей помрачнел, открыл свою ведомость, где десять чёрных проступков огненными буквами светились, и повёл Ванюшку сквозь толпу, показывая, как люди сами себе адские капканы расставляют. Проходят они мимо поля бранного, где ратник лихой стоит, глаза налиты кровью.
   — Смотри, Ваня, — тихо бает Наумка. — Это грехи тела. Убийство — насильственное обрывание чужой жизненной нити из-за гнева, страха или слепой похоти. По неведению оно открывает врата в мир животных, а из гнева — отправляет душу по южному пути прямо в судилище к брату моему. В мире людей худое это дело оборачивается жизнью короткой, болезнями и кончиной насильственной.
   Проходят мимо базара, где воришка из чужого кармана кошель тянет.
   — А вот и Воровство (взятие неданного). Из жадности оно обрекает душу на вечный голод и нищету в теле тонком, лишая посмертной помощи — останется дух без чистой воды и подношений. Рядом — Недозволенное соитие, насилие да прелюбодеяние в помрачении. Оно искажает жизненные ветра, притягивая душу к утробным воронкам и низвергая в адские измерения со сверхплотным сжатием пространства. Свернули друзья в торговые ряды, а там шум стоит, злой туман от пустых речей уши закладывает. Люди лгут, подстрекают к раздорам, пустословят да ранят друг друга грубой, ядовитой бранью.
   — Это четыре греха речи, Ваня. Ложь и пустословие огрубляют Божье дыхание, превращая Божий терем в серую удушливую гарь, которая намертво закрывает Око Мудрости на челе. А подстрекательство и резкие слова — прямой стёжкой ведут в адские бездны. Заглянул Ванюшка в умы прохожих сквозь Око Младенца, а там — неведение, слепота перед Правдой, жадность судорожная да скрытая злоба на весь белый свет.
   — Вот они, три греха ума, — покачал головой Наумка. — Жадность утягивает в мир голодных духов, а укорененная злоба превращает человека в бездушную телесную повозку, в живого мертвеца. Творец ведь видит, что искры Его Великого Сада жаждут разделения, ограничений и плотных стен. И небесные мастера — мигом ткут под этот вес суровую среду обитания. Общий шум воровской голодом оборачивается, ложь — серым туманом ума, а ненависть и злоба в природные беды, хвори и войны переходит. Остановился Ванюшка посреди шумной площади, прижал руки к груди, глядя, как люди бегут в своих кафтанах важности, и говорит со слезами на глазах:
   — Наумка, милый… Как же горько смотреть на эту плетёную ловушку страдания! Они ведь не понимают Божьего правила лада, принимают беды и войны за внешнее зло, злятся, мстят и тем самым сеют в Божьем тереме новые семена розни. А мастера небесные, узор сверяя, вынуждены ткать ещё более удушливую долю. Замкнутый круг! Будить их надо, Наумка, возвращать Божьи Буквы на их предвечные, райские места, пока брат твой заветным серпом Колесо Учения не повернул!
   Наумка-грамотей ласково обнял друга за плечи, закрыл свою страшную ведомость и тихо прошептал:
   — Твоя бескорыстность, Ваня, их и спасает. Ну что, стёжка наша зовёт дальше. Мы посмотрели на дела людей, а теперь ведомость моя ведет нас в самый посмертный дрейф — поглядим, как происходит просеивание душ, и как река ужасная кармические блоки перемалывает. Держись крепче, дурачок, ныряем в надир!
Глава 6. Спуск в бездну утилизации и Огненный Выворот Вайтарани
   Поправил Наумка-Грамотей очки на носу, взял Ванюшку за руку, и только они шагнули с набережной реки — как земля под ними расступилась, словно тайная Дверь Покоя. Засвистел в ушах вещий ветер, и полетела их Колесница в самую глубь, по спирали вниз, туда, где за порогом забытья раскинулся нижний конус очищения памяти.
   — Гляди, Ваня, — бает Наумка, пока вокруг них проносятся субъективные эпохи, перемалывающие структуру гордыни застрявших душ. — Вот они, двадцать восемь адских ярусов — теневые фильтры-изоляторы, что зеркально отражают двадцать восемь лучей высшей свободы лунных чертогов. Каждая ступень здесь — как тиски, сжимающие мерность пространства. Понеслись они мимо первого яруса, где души в полной потере света плутают; затем мимо того места, где змееподобные сущности руру терзают тех, кто при жизни гордостью ослеплен был; мимо места, где в огненных котлах переплавляются кафтаны ума. Ванюшка ко всему умом приникает, глазами смотрит, а в сердце у него — ни капли страха, одна лишь безграничная жалость святого недеяния. И вот выкатился их сказочный корабль на самый берег реки ужасной. Бушует перед ними ментальная плазма, огненный кипящий поток, куда Ремесленники Форм сбрасывают эгоистические отходы Коллективного Творца. Словно мельницы, с грохотом разламывают там крупные блоки памяти, стирая имена, чины и маски. На берегу реки той ужасной стояли в удушливом дыму легионы стражей — суровых исполнителей. У каждого в руках — аркан принудительного сужения пространства, жезл времени, прессующий волновые структуры. Тянут они из плазмы отягощенные ложным самомнением души, что при жизни отхлебнули яд десяти черных деяний, и заносят их следы в архив. Увидали стражи Ванюшку-дурачка, замерли. Изголодавшиеся в сумеречном блуждании души к серебряному борту их Колесницы потянулись, ручонки тонкие тянут. А Ванюшка не стал отворачиваться и страха не проявил. Вынул он из котомки ту самую недоеденную горбушку хлеба, что Наумка за столом преломил, раздробил её в мелкие крошки, ровно поминальное угощение для душ, да и бросил прямо в реку ту ужасную. И чистой ключевой воды из потайного колодца Земли следом плеснул. В ту же секунду случилось чудо небывалое, Божеское. Как коснулись крошки огненной реки — так и пошел по всей Нараке обратный, восходящий Божий узор лада! Пространство, свернутое, вдруг вольно, спокойно разжалось. Река огненная прямо на глазах стражей начала остывать, превращаясь в прозрачный, прохладный Океан чистого Света, а суровые мельницы, запели беззвучную песню лада. Тысячи душ, восстановив сознание своё через это хлеба приношение, сбросили с себя кандалы гордыни. Их Божий ручеек, минуя кольца Великого Змея, через ось центральную, как точку нулевую, выстрелил вверх, возвращаясь к рассвету в виде чистого светлого сияния. Стражи мест тех от удивления арканы побросали, жезлы времени из рук выронили. Сам Змей на самом дне миллиардом своих голов ласково качнул, раму Волшебного Зеркала.
   — Ну и ну, Ваня… — Наумка-Грамотей ведомость свою захлопнул, очки на носу поправил и улыбнулся так нежно, что в самом глубоком ярусе кромешном свет зажегся. — Такого Нарака за всю Махакальпу не видела! Ты одним движением сердца, без всякого ритуального механицизма, всю судейскую матрицу вывернул. Переписал-таки Ванька биологическую судьбу утилизатора. Ванюшка поправил одёжку свою, улыбнулся Наумке и говорит:
   — А чего их прессовать-то, Грамотей? Они ведь — это мы, а мы — это они. Боженька-Сказитель просто в грешников этих играл, в лабиринте Кали-юги заплутав. Ну что, Наумка, трогай домой, Колесо Учения повернулось! Ты ведь сам мне говорил: один за всех и все за одного. И стало на земле Матушке всё для всех, где все люди добрые стали едины в сердце своем да разные снаружи всё для всех сотворяя.
   Ох, вороти коней, Ванюша, попридержи поводья! И то правда — скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Ишь, разогнался я, как ямщик на тройке, за один мах решил всю закваску перемесить. Куда торопиться, коли у нас на часах — сама Вечность? Давай поклонимся Бабушке за науку, уберём из нашей котомки всю заморскую шелуху и начнём чин по чину, с самого Истока, как положено добрым сказителям.