Враги сожгли родную хату...

   Тут, как-то совершенно случайно, услышал старую песню, и она разбудила во мне воспоминания об одном дне, вернее даже не дне, а нескольких минутах моей солдатской жизни.   

     Казахстан. Научно-испытательный полигон. Приозёрск-4.
    Второй этаж стандартной солдатской казармы.
    Вероятно это было воскресение. В будни в казарме оставался только суточный наряд, а в тот день людей в казарме было больше.   
   Шел примерно 1970 год. Не помню только какое время года – весна, осень, зима, но совершенно точно, что не лето.
   Летом нам выдавали майки, а не рубашки. Это только осенью, зимой и весной мы ходили в белых рубашках и кальсонах.
    В самом конце казармы на табуретке сидит Серёга Козлов, парень из Астрахани. Немного нескладный, угловатый.
    Он в брюках, сапогах и белой нижней рубахе. В руках у Серёги гармонь. Он играет, склонив к гармони голову, словно прислушиваясь к тому, что она ему говорит. Прислушивался и пел тихим, очень серьёзным голосом -

Враги сожгли родную хату,
Сгубили всю его семью.
Куда ж теперь идти солдату,
Кому нести печаль свою?

Пошел солдат в глубоком горе,
На перекресток двух дорог,
Нашел солдат в широком поле
Травой заросший бугорок.

   Рядом собралось несколько солдат из нашей роты, кто-то сидел на табуретке, кто-то просто присел, опершись спиной о стену,
кто-то  стоял. Слушали и каждый думал о чём-то, о своём.

Стоит солдат — и словно комья
Застряли в горле у него.
Сказал солдат: «Встречай, Прасковья,
Героя — мужа своего.

Готовь для гостя угощенье,
Накрой в избе широкий стол, -
Свой день, свой праздник возвращенья
К тебе я праздновать пришел…»

    Лица у ребят, простых мальчишек восемнадцати-двадцати лет, были какие-то очень серьёзные, взрослые… Оно и не удивительно.
    Ведь все мы были из того поколения, у кого отцы и деды воевали в Отечественную войну…
 
Никто солдату не ответил,
Никто его не повстречал,
И только теплый летний ветер
Траву могильную качал.

Вздохнул солдат, ремень поправил,
Раскрыл мешок походный свой,
Бутылку горькую поставил,
На серый камень гробовой.

    Хоть и родились мы через пять-шесть лет после победы, но в каждом доме война ещё жила. Жила она в воспоминаниях, в орденах и медалях хранящихся в заветных коробочках, в шрамах от ранений на телах наших близких. Ещё ездили инвалиды на самодельных тележках с подшипниками вместо колёс по улицам городов.

«Не осуждай меня, Прасковья,
Что я пришел к тебе такой:
Хотел я выпить за здоровье,
А должен пить за упокой.

Сойдутся вновь друзья, подружки,
Но не сойтись вовеки нам…»
И пил солдат из медной кружки
Вино с печалью пополам.

    Мы слушали песню давно нам знакомую, но, может быть, ещё не совсем понятую, как-то сосредоточенно серьёзно. Было ощущение, что каждый из нас смотрит куда-то вглубь себя, в свою душу.
    Словно мы хотели рассмотреть в своей душе то, что было с нашими отцами и дедами тогда, там на войне.

Он пил — солдат, слуга народа,
И с болью в сердце говорил:
«Я шел к тебе четыре года,
Я три державы покорил…»

Хмелел солдат, слеза катилась,
Слеза несбывшихся надежд,
И на груди его светилась
Медаль за город Будапешт.

    Я знаю, что каждый из нас был готов по приказу выступить на защиту своей Родины. Я  даже представлял себе, как мы едем в теплушке с открытой дверью, а Серёга Козлов, сидит на краю дверного проёма свесив ноги, и играет на своей гармони.

  Вот, перечитал свою запись об этом воспоминании, и захотелось подробнее узнать что-то об истории этой песни.
   В интернете я нашел следующие сведения -
   Когда композитор Матвей Блантер прочёл стихотворение «Прасковья», он сразу предложил Михаилу Исаковскому написать песню. Исаковский поначалу отказался. Ему казалось, что для песни его стихотворение слишком длинное, но потом согласился, и на свет появилась песня, изначально она называлась  - «Песнь о солдате».
  В Доме Звукозаписи, в 1946 году было записано два варианта этой песни, Первый вариант, записали с фортепианным аккомпанементом Матвея Блантера.
Второй вариант, записали с аккомпанементом знаменитого трио баянистов: А.Кузнецов, Я.Попков, А.Данилов,
а первое публичное исполнение этой песни прозвучало на праздничном концерте в Колонном зале Дома Союзов.
   Очевидцы описывают это так –
   «На Сцену вышли два знаменитых исполнителя - дуэт: Владимиры Александровичи Бунчиков и Нечаев - что в корне отличалось от студийной записи, ибо там не было дуэта.
" Реакция зала была странной.
   Ни аплодисментов, ни свиста, ни топота, пауза, молчание, и стон или вой - "м..м..м" - огромного зала, как будто люди сцепили  зубы, чтобы не заплакать.
   И когда объявляли следующего актера, не могли - вот этот плач, рёв вот этой отобранной для правительственного концерта публики.
   И после третьего или четвертого неудачного выхода конферансье, которого сгоняли и требовали на бис эту песню -, это была уже неуправляемая с сильнейшим чувством толпа,
я это слышал, меня тоже трясло.
   Такого никогда не было, беспорядки в эфире, бунт, чтобы не слушали конферансье, и вот с тех пор заткнули (песню)..."

  Судьба этой песни была несколько сложна. Её  запретили.
У руководителей страны было мнение, что о Победе надо слагать песни более восторженные и возвышенные, а в этой песне большая грусть и горе. Считали, что советский человек-победитель должен радоваться Великой Победе, а не грустить!
  Доходило до того, что её вообще считали песней пьяниц и алкоголиков. Я сам помню, что в конце 50-х  годов в народе говорили – «Вот напился и сейчас запоёт – «Враги сожгли родную хату».

   Через 14 лет  в 1960 году, Марк Бернес (вероятно заручившись высоким одобрением) рискнул исполнить песню в правительственном концерте, но уже под новым и привычным для нас названием "Враги сожгли родную хату".
  Так эта замечательная песня вернулась к нам и, хоть не стала, как сейчас говорят – «хитом», но  продолжает трогать душу и сердца людей.