Криминальная психиатрия. Часть 5

                ТОТ, КТО НЕ ОТПУСКАЛ



                Глава 1. Человек за столом.




   Первым человеком, которого пришлось отмывать в тот день, оказался слесарь. Когда Ратников вошёл во двор, мужчина сидел на перевёрнутом ящике возле подвальной лестницы и держал руки перед собой, не позволяя им касаться одежды. Перчатки лежали у ног. Молодой патрульный поливал ему пальцы водой из бутылки, хотя кожа давно была чистой, а слесарь всё просил лить ещё, подставляя то ладони, то запястья. На правом рукаве рабочей куртки темнело мокрое пятно. Каждый раз, когда ткань задевала руку, мужчина вздрагивал и оттягивал её двумя пальцами. Светличная остановила патрульного, спросила, откуда взяли воду, затем присела перед слесарем так, чтобы ему не приходилось поднимать голову.

— Куртку снимем и упакуем. Руки тоже нужно осмотреть. Скажите сначала, вы порезались?

Он отрицательно качнул головой.

— Я думал, тряпка. Там всегда тряпки, салфетки, жир. Потянул крючком, а оно развернулось.

— Что именно вы увидели?

Слесарь посмотрел на её лицо, словно проверял, действительно ли она хочет услышать ответ.

— Ноготь.

Во дворе продолжали жить. Над мусорными контейнерами ругались две женщины, потому что полицейская машина перекрыла выезд; на третьем этаже хлопали вытряхиваемым ковриком, а возле арки курьер выяснял по телефону, можно ли пройти через соседний подъезд. Ратников попросил убрать людей от подвальной лестницы и поднялся к женщине, стоявшей за ограждением. На ней были резиновые тапки и пальто поверх домашнего халата. Она держала связку ключей обеими руками.

— Вы вызвали аварийную службу?

— Я. У меня второй день вода в ванной поднимается, когда сверху сливают. Сегодня утром пошла через край. Я сначала решила, опять крыса.

— Что вы сделали после этого?

— Закрыла дверь. Там запах такой, что в комнате невозможно. Слесарь пришёл, сказал, внизу посмотрит.

Женщина перевела взгляд на его удостоверение.

— Мне теперь там жить нельзя?

Вопрос был произнесён почти виновато. Герман ответил, что сначала нужно проверить квартиру, и записал её номер, не обещая, что всё закончится к вечеру. После приговора Резнику прошло семь недель. Отдел работал в другом здании, часть сотрудников ещё давала показания по старым эпизодам, а на двери кабинета Ратникова наконец появилась табличка с должностью вместо временного листа, приклеенного скотчем. Он успел привыкнуть к дороге домой, к двум школьным рюкзакам возле прихожей, к тому, что Агния иногда звонила среди дня, чтобы спросить, купит ли он хлеб, и не сообщала после этого о чьём-нибудь исчезновении. Утром Вера попросила починить настольную лампу. Герман положил отвёртку возле своей обуви, чтобы не забыть после работы. Теперь, спускаясь в подвал, он почему-то вспомнил именно отвёртку.

Внизу стояла вода. Светличная остановилась на последней сухой ступени, осмотрела проход и велела сначала осветить помещение целиком. Возле стены лежала снятая крышка ревизионного отверстия. Под ней слесарь расстелил старый рекламный баннер, на который выкладывал извлечённое из трубы. Среди чёрного осадка, влажной бумаги и спутанных волокон находился небольшой фрагмент кисти.

Он был достаточно велик, чтобы понять, почему слесарь больше не мог продолжать работу. Судебно-медицинский эксперт наклонился, не касаясь находки. Светличная поставила масштаб, сняла общий вид, затем положение каждого предмета отдельно. Герман стоял позади и следил, чтобы сотрудники не заходили в воду с той стороны, откуда ещё могли принести следы.

— Человеческое? — спросил он.

— По наружным признакам — да. Всё остальное после исследования.

— Один человек?

Эксперт перевёл взгляд на осадок.

— Пока у нас один различимый фрагмент. Это не ответ на ваш вопрос.

Слесарь успел вынуть из трубы два ведра содержимого. Одно оставалось возле стены, второе его напарник вылил в открытый колодец во дворе, когда ещё никто не понимал, что произошло. Светличная уточнила, в какой именно, и передала распоряжение оградить его тоже. Мужчина начал оправдываться, говорил, что так делают всегда, что иначе здесь не развернуться, но она остановила его без раздражения:

— Сейчас мне нужно знать, куда вы ходили и что переносили. Объясняться будете потом, если потребуется.

Она записала последовательность действий с его слов, отдельно отметив то, чего он не помнил. Старую тряпку, которой он вытер инструмент, нашли на трубе отопления. Сам инструмент лежал в сумке рядом с бутербродом, завёрнутым в прозрачную плёнку.

Слесарь попросил выбросить сумку целиком.

Никто не стал говорить ему, что после обработки ею ещё можно будет пользоваться.

Из квартиры на первом этаже принесли фотографии ванной комнаты. Вода успела подняться над сливом и оставить по эмали грязную полосу. На краю ванны лежал детский ковшик в форме утки; хозяйка пользовалась им, когда мыла голову внуку. Светличная долго смотрела на снимок, затем спросила, кто из жильцов успел пользоваться водой после приезда аварийной службы.

— Мы только сейчас всех предупредили, — ответил патрульный.

— Тогда запишите время предупреждения по каждой квартире.

Герман поднялся наверх вместе с инженером управляющей компании. Тот принёс план, но сразу предупредил, что в доме несколько раз меняли разводку, а две квартиры объединяли без полного переоформления документов. По бумаге к стояку относились пять кухонь и пять санузлов. На деле требовалось проверить каждое подключение.

На лестнице пахло жареным луком.

Возле двери второго этажа стояла пожилая женщина и придерживала локтем пакеты с мусором. Увидев полицейских, она спросила, когда включат воду, потому что у неё в кастрюле уже лежит мясо, а помыть руки нечем. Герман попросил её вернуться в квартиру и не выносить пока пакеты.

— У вас кто-нибудь пропал? — спросила она.

— Почему вы так решили?

— Здесь всё время кого-нибудь ищут. Молодые снимают комнаты, живут неделю, потом съезжают. Я уже и не спрашиваю, кто к кому.

На третьем этаже никто не открыл. На четвёртом женщина с ребёнком показала санузел и пожаловалась на запах, который несколько недель проникал через вентиляцию. Сначала она подозревала соседскую собаку, потом решила, что в перекрытии погибло животное. В управляющей компании ей посоветовали залить слив средством для прочистки.

Ратников попросил сохранить переписку.

На пятом дверь открыл мужчина в аккуратно застёгнутой рубашке. Лет шестидесяти, с редкими волосами, зачёсанными назад, и красноватой кожей возле носа. Он выслушал объяснение, посмотрел на инженера и сказал:

— Я же писал вам. Ещё во вторник. Если бы пришли вовремя, не пришлось бы перекрывать весь дом.

В прихожей за его спиной горел свет. На вешалке висели два пальто, одно заметно короче другого. Возле обувной полки стояла пара новых мужских кроссовок со светлой подошвой.

— Кто живёт в квартире? — спросил Герман.

— Я.

— Сейчас кто-нибудь находится у вас?

Мужчина задержал взгляд на его лице.

— Знакомый.

— Позовите его, пожалуйста.

— Он спит.

Из глубины квартиры доносился телевизор. Женский голос перечислял признаки выгодного кредита; между фразами слышалось сухое постукивание, повторявшееся через неравные промежутки.

— Как вас зовут?

— Виктор Ефимович Лосев. Что именно случилось внизу?

— Проверяем обстоятельства аварии. Мне нужно увидеть вашего знакомого.

— Он выпил. Не стоит его будить.

Пока Лосев говорил, из комнаты донёсся другой звук: слабый удар, затем ещё один, словно кто-то пытался сдвинуть предмет по полу и каждый раз останавливался.

Герман посмотрел на кроссовки.

— Как зовут знакомого?

— Антон.

— Антон! — позвал Ратников, не отводя глаз от хозяина.

Телевизор продолжал говорить.

Потом из комнаты раздался протяжный звук, который уже нельзя было принять за работу прибора.

Лосев шагнул назад, собираясь прикрыть дверь, но Герман удержал её ладонью.

— Отойдите от прохода. Сейчас к человеку войдут и проверят, нужна ли ему помощь.

В кухню он прошёл следом за патрульным. На столе стояли две чашки, тарелка с недоеденным омлетом и открытая сахарница. У окна лежала стопка квитанций, прижатая очечником. Ничего не было перевёрнуто, разбито или залито кровью; только запах здесь стал гуще, чем на лестнице, и к нему примешивалась тяжёлая сладость освежителя воздуха.

Антона нашли в маленькой спальне. Он лежал между кроватью и стеной, согнув ноги так, что колени упирались в тумбочку. Одна рука была вытянута вперёд. Ею он и ударял по ножке кровати, не имея сил подняться. На шее темнели повреждения, губы были разбиты, а голос выходил с трудом, почти без звука.

Патрульный вызвал скорую. Герман опустился рядом, спросил, слышит ли он, и получил едва заметный кивок.

— Не пытайтесь вставать. Помощь уже вызвали. Вы здесь один?

Молодой человек шевельнул губами.

Герман наклонился ближе.

— На… кухне.

— Хозяин квартиры сейчас с сотрудником. Он к вам не подойдёт.

Антон попытался повернуть голову и застонал. Герман попросил его не двигаться, но тот с неожиданной настойчивостью зацепил пальцами рукав.

— За… столом.

Из коридора донёсся голос Лосева:

— Я говорил ему, что нельзя столько пить. Он упал ночью.

Герман поднялся и вернулся в кухню.

Раньше он видел только часть стола. Теперь, обойдя открытую дверь, заметил человека на стуле у стены. Тот сидел чуть боком к телевизору, в тёмном свитере, с опущенным подбородком. Кисти лежали на коленях. Между плечом и стеной было вставлено сложенное полотенце, удерживавшее тело от наклона.

У его тарелки лежала чистая вилка.

Герман не прикоснулся ни к стулу, ни к человеку. Позвал судебного врача и отвёл патрульного от дверного проёма, оставив кухню под наблюдением.

Лосев стоял возле вешалки. Сотрудник уже удерживал его руки.

— Он тоже упал? — спросил Герман.

Мужчина посмотрел через его плечо.

— Нет. Этот давно.

Агния приехала, когда Антона выносили на носилках. Она задержалась возле машины скорой помощи, поговорила с врачом и только после этого поднялась в квартиру. Лосева к тому времени вывели на лестничную площадку, предъявив сотрудникам его документы и зафиксировав задержание. Он попросил разрешить надеть другое пальто, потому что в кармане выбранного оставались ключи от дачи.

Герман передал проверить ключи и установить адрес.

На кухне работала Светличная. Тело ещё находилось на стуле; эксперт осматривал доступные участки, стараясь не менять положение до завершения съёмки. Возле ножек стула обнаружились несколько слоёв газет. Верхние были сухими. Нижние прилипли к линолеуму.

Агния остановилась у порога.

Она видела достаточно мёртвых людей, чтобы не отступать от тела, но здесь на несколько секунд потеряла привычную последовательность восприятия. Сначала заметила тарелку, затем полотенце возле плеча, складку свитера на животе, щётку для одежды на подоконнике — и только после этого смогла смотреть на лицо. Кто-то не просто оставил погибшего в квартире. Его продолжали усаживать в обстановку, где остальные вещи сохраняли назначение: телевизор работал, за столом ели, со свитера, вероятно, снимали приставшие волосы.

— Антон говорил с ним? — спросила она.

— Пока не знаем. Он почти не может говорить, его повезли обследовать.

— Что сказал хозяин?

— Что этот умер давно.

Агния посмотрела на две чашки.

— Чашки не объединяйте с местами за столом. Здесь могло быть больше людей.

Светличная кивнула, не поднимая головы. Она уже описывала каждую отдельно.

В ванной нашли пластиковые ёмкости, закрытые крышками. В одной находились человеческие останки. Их не стали выкладывать на пол для общего снимка: зафиксировали положение, содержимое в доступном объёме и подготовили ёмкость к перевозке вместе с тем, что было внутри. Из шкафа достали пакеты, завёрнутые в постельное бельё. На нижней полке лежала мужская голова.

Герман увидел её, когда эксперт осторожно приподнял край ткани, и сразу посмотрел на дверцу шкафа. На внутренней стороне были приклеены вырезанные из журнала рекомендации по хранению полотенец. Бумага пожелтела, угол загнулся от влажности. Лосев много лет открывал эту дверцу, выбирая бельё, а потом начал хранить за ней то, что теперь извлекали люди в защитных костюмах.

За стеной женщина четвёртого этажа укладывала ребёнка спать.

Светличная попросила обеспечить временное размещение жильцов соседней квартиры. Она не объясняла матери подробностей, сказала только, что ближайшие часы здесь будут работать и ребёнку лучше побыть в другом месте.

К полудню квартира перестала казаться маленькой. Каждая полка требовала отдельного осмотра, каждое пятно — проверки, каждый пакет — своего номера. В одном ящике лежали телефоны без зарядных устройств, в другом — связки ключей с брелками. На кольце одного из них висел потёртый металлический кораблик.

— Не давайте хозяину перечислять, что кому принадлежит, до фиксации, — сказал Герман.

— Уже записала положение всего, — ответила Светличная. — И его объяснение будет отдельным документом.

В комнате нашли семь кошельков.

Это не означало семерых погибших. Герман повторил это молодому сотруднику, который уже начал считать находки вслух, и велел установить владельцев каждого документа. Среди вещей могли оказаться оставленные гостями, украденные, купленные вместе с одеждой; превращать содержимое ящика в число жертв было рано.

Однако после седьмого кошелька никто в комнате больше не разговаривал без необходимости.

Лосев ожидал врача в служебной машине. Он пожаловался на давление, получил осмотр и спросил, когда ему позволят вернуться домой за лекарствами. Агния разговаривала с ним в присутствии сотрудника, ограничиваясь состоянием, недавними событиями и необходимостью медицинской помощи. Вопрос о его вменяемости не мог решаться на заднем сиденье, рядом с подъездом, откуда продолжали выносить опечатанные ёмкости.

Он назвал дату, адрес, место прежней работы. Понимал, кто перед ним, помнил, что утром приезжал слесарь, и раздражался из-за того, что полицейские оставили входную дверь открытой.

— У меня там вещи, — сказал он.

— Квартира находится под охраной.

— Это я вижу. Я спрашиваю, кто за ними проследит.

Агния обратила внимание, что о людях он говорил менее точно, чем о предметах. Для комнаты, шкафа и пальто у него сразу находились названия. Когда речь заходила об Антоне, появлялись паузы.

— Вы знаете, почему ему понадобилась помощь?

— Он пил.

— Вы говорили об этом врачу скорой помощи?

— Меня никто не спросил нормально.

— Сейчас я спрашиваю, что вы видели ночью.

Лосев посмотрел в окно.

— Он хотел уйти.

Агния подождала, но продолжения не последовало.

— Что было дальше?

— Это уже следователю.

Она не стала добиваться ответа. Уточнила медицинские жалобы, передала их врачу и вышла из машины.

Герман ждал возле арки. Он видел, как Лосев проводил её взглядом, затем наклонился к сотруднику и о чём-то спросил.

— Ориентирован? — спросил Ратников.

— Сейчас — да. Это описание состояния, не заключение о том, что происходило ночью или во время других предполагаемых убийств.

— По виду он больше расстроен из-за квартиры.

— Возможно. Но мы пока видим его рядом с полицией, после обнаружения тел. Он может сдерживаться, выбирать, что показать, или иначе переживать случившееся. По одному спокойствию ничего не решим.

Герман достал телефон, прочитал сообщение из больницы. Антон находился под наблюдением; врачи оценивали повреждения шеи и последствия возможного отравления. Разговаривать со следователем ему пока не разрешили.

— Ты подумала о Нильсене? — спросил он.

— Когда увидела человека за столом.

В феврале 1983 года человеческие останки обнаружили в канализации дома на Крэнли-Гарденс в Лондоне. Находка привела полицию к Деннису Нильсену. Он сохранял тела убитых у себя дома, а позднее расчленял и избавлялся от останков. Агния знала эту историю по материалам, которые читала задолго до Коростылёва, но сейчас узнаваемость обстоятельств мешала не меньше, чем помогала: слишком легко было начать видеть в квартире Лосева уже известное преступление и перестать замечать различия.

— Это направление для сравнения, — сказала она. — Не готовый мотив. Мы не знаем, читал ли он о Нильсене, почему оставлял тела и что делал с людьми до смерти.

— Но он позвал к себе живого человека, когда за столом уже сидел мёртвый.

— Вот это мы и будем устанавливать. Что Антон видел, когда вошёл. Что ему сказали. Когда он понял, что уйти не дают.

Ратников посмотрел на окна пятого этажа.

До этого момента он представлял нападение ночью, выпивку, сопротивление, попытку добраться до двери. Теперь пришлось представить ещё и ужин, во время которого гость мог сидеть спиной к человеку, давно переставшему быть живым.

Женщина приехала в отдел после трёх.

Она принесла документы в прозрачной папке и фотографию сына, снятую на лестнице железнодорожного вокзала. На снимке молодой мужчина придерживал спортивную сумку и щурился, потому что солнце било прямо в лицо. Женщина положила фотографию перед Германом, затем достала копию своего заявления.

— Мне сказали, он мог уехать сам. Я понимаю, он взрослый. Но у него ботинки остались.

Герман посмотрел на неё.

— Какие ботинки?

— Рабочие. Он на смену в них ходил, а переобувался уже там. Если бы уезжал, забрал бы. Они хорошие, я ему покупала.

Она говорила быстро, стараясь заранее ответить на возможные возражения. За одиннадцать месяцев исчезновения сына научилась приносить с собой доводы, по которым его следовало искать.

— Как его зовут?

— Руслан Дёмин. Двадцать шесть. Я ещё его зубную карту принесла, мне в клинике распечатали, только я не знаю, нужна ли она вам.

Герман записал, кем и когда выданы документы, попросил сотрудницу принять их по описи. Женщине предложили воду, но она отказалась, прижав сумку к коленям.

Она узнала о находке от знакомой, жившей в соседнем доме. Той ничего определённого не сообщили, однако во дворе видели машины, носилки и людей, которые выходили из подъезда, снимая защитную одежду. Женщина приехала сама, не дожидаясь звонка.

— Я не говорю, что это обязательно он. Вы только посмотрите.

Герман не стал показывать ей снимки из квартиры. Сначала расспросил о сыне, о последнем разговоре, одежде, работе, знакомых. Она отвечала подробно, иногда возвращалась к уже сказанному и извинялась за это. Когда речь зашла о ключах, Герман спросил, был ли у Руслана брелок. Женщина впервые отпустила сумку.

— Кораблик. Он ещё в школе купил. Там колечко плохое было, всё время разгибалось, я говорила заменить.

Ратников записал ответ, не изменив выражения лица. Она заметила, как долго двигалась его ручка.

— Нашли?

— Сегодня изъяты разные вещи. Их принадлежность мы проверяем. Сейчас я не могу подтвердить, что среди них есть вещи Руслана.

Женщина некоторое время смотрела на него, потом кивнула так, словно услышала совсем другой ответ. Он попросил сотрудницу остаться с ней и вышел в коридор. Возле окна Светличная разговаривала по телефону. Увидев Германа, закончила разговор и показала экран с фотографией обувной полки Лосева.

— Установили ещё одного владельца документов. Жив. Сейчас едет к нам с братом.

— Оставил кошелёк?

— Говорит, убежал без вещей три месяца назад.

Герман посмотрел на закрытую дверь кабинета, за которой ждала мать Руслана.

— Обращался?

— Да.

— Где зарегистрировано?

Светличная назвала район и номер материала. Потерпевшего тогда нашли возле круглосуточной аптеки. Он был пьян, говорил, что мужчина в квартире пытался его задушить, но путался в адресе. В приёмном отделении зафиксировали повреждения, после чего сообщение передали в полицию. Лосев объяснил, что привёл гостя домой, накормил, а тот полез драться и упал.

— Чем закончилось? — спросил Герман.

— Пока вижу только копию объяснения Лосева и отметку о проверке. Запросила весь материал, включая медицинские документы.

Ратников вернулся к себе и попросил принести список сотрудников, выезжавших по тому сообщению. Вечером из квартиры поступила последняя на тот день фотография. Светличная обнаружила на книжной полке тонкую папку с документами: квитанции, заявления в управляющую компанию, копии жалоб на соседей. Между ними лежала бумага с официальным штампом, которую Лосев получил после той проверки.

Рядом с нею находился чек на новые мужские кроссовки. Те самые, что стояли утром возле двери. Герман открыл увеличенный снимок, прочитал дату и долго не закрывал его. Чек был выдан спустя два дня после вручения Лосеву официального ответа. Он уже знал, что произошло после того, как одному человеку удалось вырваться. Лосев убрал бумагу в папку, сходил в магазин и приготовился привести домой следующего.




                Глава 2. Тот, который сумел уйти.




   Эдуард Сомов приехал в отдел с младшим братом и пакетом, в котором лежали зимняя куртка, рубашка и медицинские документы. Пакет он поставил возле стула, но садиться не стал, пока не спросил, находится ли Лосев в этом здании. Ратников ответил, что задержанный содержится отдельно и встретиться с ним здесь невозможно. Только после этого Сомов снял кепку. На коротко остриженной голове сохранилась узкая полоска более светлой кожи, а над бровью — след старого рассечения, уходивший под волосы.

— Вы сейчас снова будете спрашивать, сколько я выпил? — сказал он.

— Буду спрашивать обо всём, что поможет восстановить тот вечер. Но начать можете с того, что считаете важным.

Сомов посмотрел на брата, потом на дверь.

— Я хочу, чтобы он остался.

Герман объяснил, что первый разговор можно провести вместе, однако подробные показания придётся записывать отдельно: брат тоже что-то видел после его возвращения, и их воспоминания нельзя незаметно соединить в один рассказ. Сомов выслушал, не перебивая, затем попросил оставить дверь приоткрытой. Ратников пересадил сотрудницу из соседнего кабинета к столу в коридоре, чтобы посторонние не слышали разговор, и вернулся на своё место.

На вид Эдуарду было около сорока. Он работал отделочником, несколько месяцев жил на съёмных койках возле промзоны и в день знакомства с Лосевым получил деньги за недоделанный объект. Заказчик расплатился не полностью. Бригадир обещал разобраться, потом перестал отвечать, и Сомов пошёл к небольшому магазину возле остановки, где можно было купить горячую еду и посидеть за стойкой.

Лосев подошёл сам. Спросил, не подскажет ли Эдуард, где поблизости ремонтируют обувь, разговорился и через несколько минут уже слушал про заказчика, оставшегося должным. По словам Сомова, он не торопил, не перебивал, не рассказывал в ответ о собственных неприятностях. Купил ещё еды и сказал, что живёт неподалёку, а дома есть нормальный стол, за которым не приходится стоять с тарелкой в руках.

— Я тогда неделю ел на коленях, — произнёс Сомов. — В комнате восемь человек, двое ночью работают, у двоих дети по телефону орут. Он сказал: посидим спокойно. Я и пошёл.

— До этого вы его видели?

— Нет.

— Что запомнили по дороге?

— Он нёс мой пакет. Сам забрал. Там инструмент был, тяжёлый. Я ещё подумал: чего я ему несу всякую дрянь про свои деньги, человек ведь старше меня.

Ратников записывал, не пытаясь сразу вернуть разговор к квартире. Ему нужно было понять, как Лосев приблизился к человеку, что тот услышал, почему согласился пойти и не почувствовал опасности. В материалах таких дел знакомство часто умещалось в одну строку: «Распивали спиртные напитки». Из неё исчезали усталость, голод, несколько спокойных вопросов, предложенная помощь с тяжёлым пакетом — всё, благодаря чему незнакомец переставал казаться чужим раньше, чем закрывалась входная дверь.

Сомов помнил кухню, телевизор и тёмные шторы, хотя на улице было ещё светло. На столе стояли две тарелки. Лосев разогрел еду, достал хлеб, спросил, нужен ли чай. Спиртное появилось позднее; сколько именно было выпито, Эдуард не мог сказать уверенно, но настоял, что пришёл в квартиру на своих ногах, говорил связно и собирался вернуться к вечеру.

— Потом захотелось спать?

— Потом я уснул. Не помню, как лёг.

— Где проснулись?

Сомов потер ладонью подбородок.

— Сначала я не понял, что проснулся. Думал, меня засыпало. На работе однажды штукатурка с потолка пошла, мы леса держали вдвоём. И здесь такое же: тяжесть, рот открыть не могу, а сверху что-то давит.

Он замолчал, вытянув перед собой руки. Пальцы медленно согнулись, словно находили предмет, которого не было в кабинете.

— Я его лицо увидел. Очень близко. Он не ругался, ничего не говорил. Только смотрел, как я… как у меня получается.

Герман подождал, пока Эдуард опустит руки.

— Что вы сделали?

— Дёрнулся. Наверное, попал ему по лицу. Помню, он отшатнулся, а я уже на полу. Потом в ванной оказался.

— Вы сами туда пошли?

— Не знаю. Вот это не знаю. Мне потом говорили, что я сам всё разбил и упал. Может, что-то и разбил, когда выбирался. Но он был сверху. Я этого не придумал.

— Сейчас не нужно угадывать то, чего не помните. Расскажите дальше.

В ванной Сомов стоял на коленях возле унитаза. Его рвало, и он боялся поднять голову, потому что каждое движение усиливало боль в шее. Лосев держал полотенце, вытирал ему рот и повторял, что всё уже прошло. Потом помог встать, повёл на кухню и посадил на стул. Разбитую чашку к тому времени убрали. На столе снова лежал хлеб.

— Он налил чай, — сказал Эдуард. — Я сидел и смотрел, как он сахар размешивает. Мне казалось, если скажу, что помню, он начнёт снова.

— Поэтому вы остались?

— Я не остался. Я ждал, когда смогу дойти до двери.

Ратников записал эту фразу отдельно.

Лосев спросил, болит ли голова, принёс мокрое полотенце, потом начал объяснять, что Эдуард сильно опьянел и упал между кроватью и стеной. Говорил спокойно, даже с некоторым укором: взрослому человеку следовало знать меру. Сомов соглашался. Он выпил несколько глотков чая, попросил разрешения прилечь и следил, куда хозяин положит ключи.

— Дверь была заперта?

— Да. Ключ торчал изнутри.

— Что мешало уйти?

Эдуард поднял глаза.

— Он мешал.

Герман кивнул.

— Я спрашиваю о расположении. Где он находился относительно двери?

Сомов немного расслабил плечи.

— Между мной и коридором. Всё время. Даже когда посуду мыл, боком стоял. Я попросил воды, он повернулся к раковине. Тогда и пошёл. Сначала медленно, будто в туалет. Потом побежал.

Он выбрался без куртки и рабочего пакета. На лестнице несколько раз упал, добрался до аптеки, где попросил вызвать полицию, и лишь там обнаружил, что не может нормально говорить. Фармацевт посадила его на стул возле кассы. Кто-то принёс воду, но глотать было больно.

— В больнице меня осмотрели. Потом сотрудник приехал. Я сказал адрес, только номер дома перепутал. Он спросил: «Ты к нему сам пошёл?» Я сказал, сам. Он спросил, выпивали ли. Я сказал, выпивали. После этого он уже как будто всё понял.

Брат Сомова, до сих пор молчавший, наклонился вперёд.

— Я приехал за ним. У него глаза красные были, шея распухла. Мне сказали, пусть протрезвеет, завтра нормально объяснит.

Ратников остановил его и попросил пока не продолжать. Сотрудница записала, что брат хочет сообщить отдельно. Сомов смотрел на пол, где возле ножки стула лежал принесённый пакет.

— На следующий день я нормально объяснил. Только меня уже спрашивали, не хотел ли я у него что-нибудь взять.

— Почему?

— Он сказал, пропали деньги.

Герман отложил ручку.

— Вам предъявляли конкретную сумму? Показывали заявление?

— Сумму называли. Заявление не показывали. Сказали, хозяин пенсионер, пустил меня, накормил, а я устроил драку. Я тогда сам начал думать, может, чего не помню. Но шею-то я помнил. Его руки помнил.

Он наклонился к пакету и достал сложенную рубашку.

— Брат сказал не стирать. Я хотел выбросить.

Ратников вызвал Светличную.

В бюро судебно-медицинской экспертизы первая рабочая ночь продолжалась без привычного разделения на вечер и утро. Из квартиры Лосева доставили тело мужчины со стула, ёмкости из ванной, пакеты из шкафа и материал, извлечённый из канализации. Каждую находку принимали по своему номеру. На каталках лежали документы, которые сверяли прежде, чем открыть упаковку; возле двери стояли пустые контейнеры, приготовленные для дальнейшей работы.

Герман приехал туда после разговора с Сомовым. Светличная осталась в отделе принимать его вещи, а Агния уже находилась в бюро: они договорились встретиться здесь, чтобы сопоставить сведения о спасённом Антоне с тем, что удастся установить при исследовании погибших.

На столе лежал мужчина, которого утром обнаружили за кухонным столом. Свитер с него сняли и упаковали отдельно. Без одежды стало видно, что тело удерживали в сидячем положении не только полотенцем возле стены. На нескольких участках кожи оставались следы соприкосновения с тканью и предметами, которые могли использовать при перемещении или фиксации. Их значение эксперт пока не определял.

— Давность? — спросил Герман.

— Сейчас точного промежутка не дам. Мне нужны сведения об условиях в квартире, температуре, перемещениях и возможной обработке тела. На стуле он находился не обязательно всё время после смерти.

У стены стояла закрытая ёмкость, привезённая из ванной. На её крышке сохранилось заводское изображение овощей. Герман задержал на нём взгляд, затем заставил себя вернуться к столу.

Эксперт показал повреждения шеи.

— Здесь есть основания исследовать механическое воздействие. Но окончательную причину смерти назову после завершения исследования. И отдельно будем разбирать повреждения, возникшие позднее.

— Можно понять, его удерживали или подвешивали?

— Часть вопросов решается по сочетанию признаков. По одному следу нельзя восстановить всю последовательность. Мне нужны и обстоятельства обнаружения, и результаты исследования тканей.

Агния стояла возле стены, сложив руки перед собой. Она слушала, не вмешиваясь в чужую работу, и Герман заметил, что её взгляд постоянно возвращается к кистям погибшего. Ногти были коротко подстрижены. Под одним сохранилась тёмная полоска.

— Сомов описывает давление на шею после пробуждения, — сказал Ратников. — Потом провал. Очнулся в ванной. Лосев объяснил всё падением.

— Антон пока тоже сообщает отдельные фрагменты, — ответила Агния. — Врач разрешил несколько вопросов о том, что он принимал и что помнит перед ухудшением. Подробный разговор отложили.

— Он видел человека на кухне?

— Да. Говорит, когда пришёл, дверь туда была закрыта. Его провели в комнату.

Герман посмотрел на тело.

— Значит, Лосев не посадил их ужинать вместе.

— По словам Антона, нет. Он увидел погибшего позднее.

Такое уточнение должно было принести облегчение, но Герман почувствовал только стыд за то, с какой готовностью уже представил ужин напротив трупа. Ему хватило двух тарелок, работавшего телевизора и короткой фразы человека, едва способного говорить. Остальное он добавил сам.

Он достал блокнот и исправил запись.

В соседнем помещении готовили к исследованию останки из шкафа. Работавшая там сотрудница позвала эксперта. На несколько минут разговор прекратился; люди переговаривались о номерах, положении фрагментов и необходимой съёмке, а Герман стоял у двери и ждал, пока снова понадобится его участие.

Когда эксперт вернулся, он попросил не торопить лабораторию требованиями назвать общее число погибших к утреннему совещанию.

— У нас уже есть признаки того, что останки принадлежат нескольким людям. Но ни количество пакетов, ни число отдельных частей не равно числу жертв. И принадлежность найденного в трубе тому, что находилось в квартире, тоже нужно устанавливать.

Ратников ответил, что в сводке останется только подтверждённое.

— Даже если начальству потребуется цифра?

— Пусть звонят мне.

Эксперт посмотрел на него, затем вернулся к столу.

Агния вышла в коридор первой. Возле умывальника долго мыла руки, хотя работала в перчатках и непосредственно к телу не прикасалась. Герман дождался, пока она выключит воду, и подал бумажное полотенце.

— Домой поедешь?

— Сначала к Антону. Потом домой.

— Девочки у соседки до девяти. Я договорился.

Агния посмотрела на часы.

— Ты лампу починил?

— Нет.

Она кивнула и прислонилась плечом к стене. Несколько секунд они стояли рядом, не разговаривая. Из-за двери донёсся звук передвигаемой каталки, затем кто-то попросил принести ещё одну упаковку.

— Мне сегодня всё время кажется, что я чувствую тот запах, — сказала Агния. — Даже здесь, возле мыла.

Герман осторожно коснулся её локтя.

— Поедем на двух машинах. После больницы ты домой, я вернусь в отдел.

Она не стала возражать.

Материал по обращению Сомова привезли ближе к полуночи.

Папка была тонкой. Объяснение заявителя, сообщение из приёмного отделения, объяснение Лосева, несколько служебных листов и итоговое решение. На первый взгляд документы находились в порядке: даты шли последовательно, подписи стояли на своих местах, отметки об уведомлении имелись.

Герман прочитал всё дважды.

В медицинском сообщении упоминались повреждения шеи и жалобы на боль при глотании. В объяснении Сомова было записано, что хозяин квартиры давил ему на шею, пока тот лежал на кровати. В следующем документе происходившее уже называлось конфликтом на почве совместного употребления спиртного.

Квартира в материале не была описана.

На вопрос о возможных свидетелях Лосев ответил, что находился с гостем вдвоём. Соседку с четвёртого этажа опросили о шуме. Она сообщила, что слышала удар, но не могла сказать, из какой квартиры. Дальнейшего уточнения не последовало.

Светличная положила рядом копию утренней жалобы той же женщины на запах.

— Три обращения в управляющую компанию, — сказала она. — Первое ещё до истории Сомова.

— В материале их нет.

— Их и не запрашивали. А соседка сегодня говорит, что упоминала запах сотруднику, когда тот приходил из-за драки.

Герман снял очки, потёр переносицу и открыл последний лист.

Там находилась фраза, подписанная Сомовым: обстоятельства помнит плохо, допускает падение, разбирательства не желает.

Подпись предстояло проверить, но сам Эдуард её не отрицал. Когда ему показали копию, он долго рассматривал лист, затем сказал, что писал под диктовку.

— Мне объяснили, что иначе будет встречное заявление о деньгах. Я работу только нашёл. Документы у меня не все в порядке были, регистрация закончилась. Я спросил, могу ли просто уйти. Мне сказали: напиши, и иди.

— Деньги у Лосева вы брали?

— Нет.

— Подтверждение пропажи в материале есть? — спросила Светличная.

Герман покачал головой.

В объяснении хозяина квартиры сумма упоминалась. Где лежали деньги, когда он видел их в последний раз, кто мог подтвердить их наличие, никто подробно не выяснял. Угроза встречного обвинения существовала для Сомова гораздо определённее, чем само предполагаемое хищение для проверявших.

Ратников закрыл папку и передал её на отдельную проверку. Он не стал звонить сотруднику, принимавшему решение, посреди ночи, чтобы выслушать первое удобное оправдание. Сначала требовалось сохранить служебные записи, установить все действия и получить объяснения в порядке, который не позволял бы подправить вчерашнее сегодняшним разговором.

В коридоре ждал брат Сомова. Он поднялся при появлении Германа.

— Его теперь точно не отпустят?

— Решение о мере пресечения принимается отдельно. Основания для задержания у нас есть, материалы готовятся. Я не стану обещать вам за суд, но ваше сообщение теперь связано с обнаруженными останками и спасением ещё одного человека.

Мужчина кивнул, хотя было видно, что хотел услышать одно короткое слово.

Сомов вышел следом. Без пакета в руках он выглядел растерянным, словно вместе с одеждой оставил здесь последнюю вещь, позволявшую доказывать случившееся. Герман передал ему копии документов о принятии предметов, объяснил, с кем связаться, если потребуется помощь, и попросил не обсуждать подробности с другими возможными потерпевшими.

У двери Эдуард остановился.

— Я там ещё кое-что видел. Не сказал сначала, потому что не уверен.

Ратников вернулся с ним в кабинет.

Сомов помнил, как искал куртку перед бегством. На вешалке её не было. Он открыл дверь небольшого стенного шкафа и увидел обувь, поставленную попарно. Несколько пар выглядели новыми, другие были сильно разношены. Между ними находился рабочий ботинок с засохшей белой краской на носке.

— Один? — спросил Герман.

— Второй, наверное, дальше стоял. Я не смотрел. Мне свою куртку нужно было найти.

— Почему запомнили ботинок?

— У меня такие же были. Дорогие. Я ещё подумал, откуда у него рабочие.

Герман записал описание, не называя ни Руслана, ни его мать.

После ухода Сомова он долго сидел над открытым блокнотом. Женщина говорила, что рабочая обувь сына осталась дома. Это не позволяло связать замеченный ботинок с Русланом; наоборот, требовало удержаться от ещё одного совпадения, которое слишком хорошо ложилось в готовую историю.

Он позвонил Светличной и передал только описание.

Первый официальный допрос Лосева начался на следующий день, после необходимых процедур и встречи с защитником. Герман присутствовал вместе со следователем, которому поручили дело. Агния в допросе не участвовала. Она передала сведения о состоянии задержанного и отдельно указала границы своего короткого осмотра: ни диагноз, ни вывод о способности отвечать за совершённое из него не следовали.

Лосев вошёл в кабинет выбритым. Ему вернули очки после осмотра, и он несколько раз поправил дужку возле уха, устраиваясь на стуле. Защитник положил перед собой блокнот.

На вопросы о квартире Лосев отвечал охотно. Назвал год заселения, рассказал о ремонте, пожаловался на трубы. Когда следователь спросил о людях, которых он приводил домой, ответы стали короче.

— Знакомые приходили.

— Как вы знакомились?

— По-разному.

— Почему у вас оставались их документы?

— Забывали.

— Вы пытались вернуть?

— Если человек не приходит, куда я верну?

Герман смотрел на его руки. На одном пальце темнела небольшая ранка. Её уже зафиксировали при осмотре, но сейчас Лосев прятал палец под ладонью всякий раз, когда разговор касался Антона.

Ему предложили рассказать о мужчине, найденном на кухне. Он назвал имя, затем замолчал и посмотрел на защитника. После короткого разговора сообщил, что пока не будет отвечать на вопросы об обстоятельствах смерти.

Следователь перешёл к сохранению тела в квартире.

— Вы знали, что человек умер?

— Конечно.

— Почему не сообщили?

Лосев снял очки и начал протирать стекло краем рубашки.

— Вы всё равно не поймёте.

Следователь не стал убеждать, что понимает.

Он повторил вопрос.

— Пока он был там, дома было иначе, — ответил Лосев.

— Что именно менялось?

— Я возвращался не в пустую квартиру.

В кабинете стало слышно, как защитник переворачивает страницу.

— Вы разговаривали с погибшим?

— Иногда.

— Он отвечал?

Лосев поднял голову.

— Нет. Я же сказал, он умер.

Ответ записали без комментариев. Для Агнии позднее будет важно различить обращение к мёртвому человеку и убеждение, что тот способен отвечать; сейчас следователь не пытался превратить эту разницу в готовое заключение.

Герман спросил о Сомове.

Лосев сразу надел очки.

— Тот устроил драку.

— Вы пытались его задушить?

Защитник коснулся локтя подзащитного. Лосев отказался отвечать.

— После его ухода вы получили официальный документ по результатам проверки?

— Да.

— Сохранили?

— Я все бумаги сохраняю.

— Зачем?

Лосев посмотрел на него с недоумением.

— Чтобы потом не спрашивали одно и то же.

Герман видел перед собой человека, который мог говорить о смерти, не меняя громкости голоса, и раздражаться из-за повторного вопроса о квитанции. Но вчера Сомов тоже рассказывал почти бесстрастно, пока не дошёл до чашки чая. Внешнее спокойствие ничего не объясняло само по себе; у одного оно сопровождало ожидание спасения, у другого — попытку ограничить разговор.

После перерыва следователь предъявил фотографии изъятых вещей. Лосев узнавал предметы неравномерно. Про часы сказал, где покупал, про мужское пальто — что оно осталось от знакомого. На фотографии ключей с корабликом задержал взгляд, но ответил, что не помнит.

— Человек мог прийти к вам с этими ключами?

— Мог.

— И уйти без них?

— Мог.

— Куда?

Лосев откинулся на спинку стула.

— Люди не обязаны мне отчитываться.

Герман почувствовал, как напряглась челюсть, и разжал зубы прежде, чем заговорить снова. За стеклом соседнего кабинета лежали списки пропавших, фотографии, копии обращений. Мать Руслана одиннадцать месяцев пыталась доказать, что взрослый сын не ушёл добровольно. Лосеву было достаточно допустить, что люди могли уйти, и оставить следствию обязанность искать, куда именно.

Так и должно было быть: доказывать предстояло им. Он только больше не собирался принимать отсутствие готового ответа за подтверждение слов человека напротив. Антон смог дать короткие показания во второй половине дня.

Ратников приехал в больницу один. Агния предупредила, что разговор прекратят при ухудшении состояния, и попросила не возвращать молодого человека к самым тяжёлым минутам ради уточнения мелочи, которую можно установить другим способом.

Антон лежал с приподнятым изголовьем. На тумбочке стояла вода, рядом находилась кнопка вызова персонала. Прежде чем представиться, Герман придвинул её ближе к его руке.

— Можете остановить разговор в любой момент.

Антон кивнул.

Он помнил знакомство возле вокзала, еду, квартиру. Лосев предложил переночевать: последний автобус ушёл, денег на гостиницу у Антона не было. Он собирался утром позвонить работодателю и выяснить, почему обещанное место оказалось занято.

— Кроссовки у двери ваши? — спросил Герман, показав фотографию.

— Он дал.

— Когда?

— Вечером. Мои промокли. Сказал, есть почти новые.

— Вы знали, откуда они?

Антон отрицательно качнул головой.

Чек, найденный возле официального ответа, ещё не объяснял, для кого Лосев покупал обувь и что намеревался делать в тот день. Теперь появлялось конкретное действие: он предлагал пришедшему человеку сухую пару и получал ещё одну причину оставить его до утра.

Герман убрал фотографию.

— Когда вы увидели мужчину на кухне?

Антон посмотрел на дверь палаты.

— Ночью. Пить хотел. Он в комнате уснул, а я пошёл.

— Вы сразу поняли, что тот человек мёртв?

— Нет.

Он несколько раз сглотнул, переждал боль и продолжил:

— Я сначала поздоровался. Потом ближе подошёл. Там лицо… Я обратно пошёл, за телефоном. А он уже стоял в коридоре.

— Лосев?

Антон кивнул.

— Что сказал?

Молодой человек закрыл глаза. Герман подождал, приготовившись закончить разговор, но Антон снова посмотрел на него.

— Спросил, зачем я его разглядываю.

— Что было дальше?

— Я сказал, что уйду. Что никому ничего не надо, я просто уйду.

Голос почти исчез. Герман отодвинул блокнот и предложил сделать перерыв. Антон удержал его за край рукава.

— Он тогда заплакал.

Ратников остался сидеть.

— Кто?

— Лосев. Стоял и плакал. Я ещё испугался, что ему плохо. Сказал, можем скорую вызвать.

Антон смотрел на него с таким недоумением, словно до сих пор пытался найти место, где разговор пошёл не так.

— Он попросил не уходить. Я сказал, что мне страшно. И тогда он…

Герман остановил его, увидев, как изменилось дыхание, и нажал кнопку вызова. Разговор закончился прежде, чем Антон добрался до нападения. В коридоре Ратников встретил Агнию. Она выслушала, не заглядывая в записи.

— Он пожалел Лосева, — сказал Герман. — Уже увидев тело, всё ещё предложил вызвать ему врача.

— Он пытался выйти живым. Сочувствие могло быть настоящим, могло помогать успокоить хозяина, могло быть и тем и другим. Не заставляй его потом выбирать одно объяснение.

Герман кивнул. Из палаты донёсся голос медсестры. Она спрашивала Антона, не слишком ли высоко поднято изголовье. Он что-то ответил, и кровать тихо зажужжала. Ратников вышел из больницы после шести. В машине лежала присланная Светличной копия официального ответа по заявлению Сомова. Он снова прочитал документ, затем перевернул лист и записал на обороте даты: обращение, завершение проверки, покупка обуви, появление Антона в квартире.

Между последними двумя датами оставалось почти три месяца. Сколько людей успело побывать у Лосева за это время, они ещё не знали. Когда Герман вернулся в отдел, мать Руслана снова сидела возле приёмной. Сегодня она принесла рабочие ботинки сына — оба, перевязанные за шнурки. Поставила их рядом с собой, чтобы никому не мешали, и встала при его появлении.

— Мне сказали, вы обувь ищете. Я подумала, лучше привезу. Вдруг по размеру понадобится.

Ратников остановился перед ней. Женщина ждала, сжимая в ладони край пустого пакета. За её спиной открылась дверь, сотрудник попросил пропустить людей с коробками, и она поспешно подняла ботинки с пола, прижав их к пальто. ерман взял у неё обувь.

— Пройдёмте. Я всё запишу.

Она пошла рядом, рассказывая, что сын всегда мыл подошвы, прежде чем занести ботинки в комнату, и что белые следы возле швов остались после ремонта, который он делал у неё на кухне. На этот раз её никто не перебил вопросом, не мог ли он просто уехать.




                Глава 3. Пока мать ждала в коридоре.




   Кровь проступила на воротнике, когда Антон попытался сесть. Ему показалось, что за дверью снова остановились и ждут, пока он уснёт. До этого он слышал шаги, скрип колеса, негромкий разговор у поста, но теперь всё стихло, и в этой тишине возникло знакомое ощущение чужого присутствия. Антон поднялся слишком резко, зацепил рукой край тумбочки, опрокинул стакан и почувствовал, как тёплая влага побежала от повреждённой губы к подбородку. Он увидел красное на ткани, попытался вытереть и только размазал шире.

Медсестра вошла на звон стекла. Он отшатнулся к стене и поднял локоть, закрывая шею.

— Не надо. Я сам уберу.

Она остановилась возле двери.

— Антон, это больница. Вы разбили стакан, сейчас я принесу салфетки.

Он смотрел на её руки и не отвечал. Подошвы тапок скользили по мокрому полу. Когда медсестра сделала шаг, он ударился затылком о стену, но даже не повернул головы.

Агния находилась в соседнем кабинете и услышала его раньше, чем сотрудница успела позвать. Вошла, назвала себя, затем попросила медсестру пока остаться у двери. Антон смотрел мимо неё, туда, где в коридоре двигалась тень.

— Он здесь?

— Лосев находится под охраной в другом месте.

— Вы проверяли?

— Я могу сейчас связаться с сотрудником и получить подтверждение. Сначала отойдём от стекла, чтобы ты не порезал ноги.

— Не закрывайте.

— Дверь останется открытой.

Она не прикоснулась к нему. Подвинула ногой сухой край коврика, показала, куда можно поставить ступню, и дождалась, пока он сам переступит. Кровь с подбородка капнула на грудь. Антон увидел её и начал дышать чаще.

— Я опять испачкал.

— Губа кровит. Дадим врачу посмотреть.

— Он тоже вытирал.

Агния почувствовала, как у неё напряглись пальцы, и разжала их, прежде чем протянуть салфетку.

Антон не взял.

Он смотрел на белый сложенный квадрат так, словно опасность находилась именно в нём: сейчас кто-то приблизится, придержит за подбородок, аккуратно уберёт кровь, а затем снова не позволит подняться.

— Я положу здесь, — сказала Агния, оставляя салфетку на тумбочке. — Возьмёшь сам, когда захочешь.

Он ещё долго стоял возле кровати. Медсестра убрала стекло, врач осмотрел повреждение, принесли чистую рубашку, но переодеться Антон согласился только после того, как всех мужчин попросили выйти. Агния отвернулась к окну, пока он стягивал испачканную ткань через голову. Движение причинило боль; он тихо застонал и тут же извинился.

Когда она повернулась, Антон сидел на краю кровати, сжимая снятую рубашку между коленями.

— Я ведь его пожалел, — сказал он.

Агния придвинула стул.

— Ты уже рассказывал Герману.

— Нет. Не так. Я увидел того человека на кухне и всё равно подумал, что Лосеву плохо. Он плакал, а я стоял и не знал, можно ли уйти, когда человеку плохо.

Он опустил голову, и на чистую ткань упала первая слеза.

— Я что, совсем дурак?

Агния ответила не сразу. Ей хотелось подобрать слова, которые сразу снимут с него этот стыд, но она знала, как редко чужое объяснение достигает места, где человек уже вынес себе приговор.

— Ты оказался в чужой квартире ночью. Хозяин стоял между тобой и выходом. Ты пытался понять, что поможет уйти живым.

— Я не пытался. Я просто… Мне его жалко стало.

— И за это ты не виноват.

Антон покачал головой. Он ещё не мог принять, что сострадание, которым воспользовался другой, не превращало его самого в участника случившегося.

Агния осталась рядом, пока его дыхание не выровнялось. Телефон в кармане дважды завибрировал. Она не стала отвечать.

На даче Лосева пахло мокрой древесиной и прошлогодними яблоками.

Участок нашли накануне по документам и ключам, изъятым при задержании. В доме никого не оказалось. Первичная проверка не выявила людей, нуждавшихся в помощи, но в сарае обнаружили одежду, мешки с мусором и следы недавней уборки. Участок оставили под охраной, а утром сюда приехала группа для подробного осмотра.

Ратников добрался после девяти. Дождь закончился перед рассветом; с крыши ещё падали редкие капли, возле калитки стояла вода, и каждый входивший оставлял в мягкой земле глубокий след. Светличная уже обозначила проход и попросила Германа не сворачивать с него.

Дом был небольшой, обшитый потемневшей доской. На веранде висели удочки, стояли банки с гвоздями и детские качели, снятые с перекладины на зиму. В одной из банок между металлическими деталями лежала пуговица от мужской рубашки.

Пожилой сосед ждал за оградой. Он представился председателем товарищества и сразу сообщил, что Лосев платил взносы без напоминаний.

— Он один приезжал?

— Чаще один. Иногда с помощниками.

— Какими помощниками?

— Ну, молодые. Доски ему носили, участок убирали. Я думал, нанимает.

— Вы с ними разговаривали?

Сосед потёр подбородок.

— Здоровались. Один у меня воду просил. У Виктора насос сломался тогда.

— Когда это было?

— Прошлым летом. Или раньше. Я вам точно не скажу.

— Что запомнили в том человеке?

Мужчина посмотрел на дом, словно надеялся увидеть ответ на стене.

— Вежливый был. Из шланга пить не стал, попросил кружку.

Герман записал и это.

За сараем находилось место, где жгли садовый мусор. Поверх старого кострища лежали мокрые ветки, обрезки досок и несколько смятых жестяных банок. Края участка обложили кирпичами. Рядом стояла садовая скамья с выцветшей подушкой.

Светличная показала Германа сотруднику, работавшему возле кострища, и попросила пока не задавать вопросов. Здесь уже нашли фрагменты, требовавшие исследования. Их не вытаскивали из общей массы наугад: фиксировали положение, разбивали участок на рабочие сектора, отдельно собирали материал с разных уровней.

Герман остановился в нескольких шагах.

Между обуглившимися щепками виднелся небольшой светлый предмет. Он мог бы пройти мимо, принять его за камень, кусок штукатурки, что угодно, если бы не люди, работавшие на коленях возле земли.

Эксперт осторожно освободил находку и перенёс в подготовленную тару.

— Есть основания считать это костью, — сказал он. — Принадлежность установим при исследовании.

Герман посмотрел на скамью. Подушка была продавлена посередине, на подлокотнике оставался круглый след от кружки. Здесь кто-то сидел, пока горел огонь.

Сосед за оградой продолжал рассказывать сотруднику о взносах, о том, как Лосев помогал чинить общую калитку, о купленной вскладчину трубе. Голос его постепенно становился громче, будто количество хороших поступков могло изменить то, что находили по другую сторону забора.

— Я же не знал, — сказал он наконец.

Никто его не обвинял.

Но он повторил ещё раз.

В сарае стоял старый холодильник. Его отключили, дверцу подпёрли деревянным бруском. Внутри пахло моющим средством, а под нижним ящиком сохранилась тёмная жидкость. Светличная сняла образцы, изъяла съёмные детали и велела проверить слив.

На полке лежал свёрнутый мужской свитер. Один рукав был вывернут, будто человек снимал его торопливо или одежду стягивали с неподвижной руки. Герман не стал разворачивать находку сам. Дождался съёмки, затем посмотрел на бирку, которую показала криминалист.

Ничего особенного: размер, состав ткани, название фабрики.

В соседнем пакете лежало нижнее бельё, выше — расчёска с несколькими застрявшими волосами. Вещи не были выставлены напоказ, не составляли коллекции, понятной постороннему. Их запихнули между хозяйственными предметами, сохранили рядом с верёвками и запасными лампочками. Возможно, Лосев собирался выбросить их позднее. Возможно, хотел оставить. Герману предстояло выяснить это по действиям и показаниям, но сейчас его поразила теснота, в которой чужая жизнь соседствовала с ненужной бытовой мелочью.

В углу стояла спортивная сумка.

Он узнал похожую на фотографии Руслана, но не сказал об этом вслух. Таких сумок продавались тысячи.

Светличная раскрыла её после фиксации. Внутри находились футболка, упаковка дешёвых носков, сложенное полотенце и бумажный конверт. На конверте шариковой ручкой написали адрес женщины, которая вчера привезла в отдел рабочие ботинки сына.

Ратников присел на корточки.

Бумага отсырела, края слиплись. Он видел знакомую фамилию, номер квартиры, почерк, который ещё нельзя было никому приписать. Светличная остановила движение его руки, хотя он и не собирался брать конверт.

— Дай сначала снять.

Он отступил.

Позже Герман не смог вспомнить, зачем вообще протянул руку.

Мать Руслана звали Галиной Михайловной.

Она приехала в отдел раньше назначенного времени и принесла еду. В небольшой пластиковой коробке лежали бутерброды, в другой — яблоки, нарезанные дольками. Дежурный попытался объяснить, что передач здесь не принимают, но она растерянно посмотрела на него и сказала, что это сотрудникам, потому что они, наверное, весь день без обеда.

Когда Герман вышел в коридор, она всё ещё держала коробки.

— Вы не подумайте, я ничего такого. Просто дома сидеть невозможно, я хотя бы сделала.

Он поблагодарил и попросил сотрудницу поставить еду в комнате отдыха. Потом провёл Галину Михайловну в кабинет, где не было фотографий места происшествия и разложенных на столе вещественных доказательств.

Она сразу заметила эту пустоту.

— Что нашли?

Ратников сообщил о сумке и конверте. Не назвал их доказательством смерти. Объяснил, где предметы обнаружены, что ещё предстоит проверить, какие образцы и документы потребуются для установления принадлежности останков.

Галина Михайловна слушала очень внимательно.

— Значит, он туда ездил?

— Его вещи могли оказаться там разными путями.

— Но адрес мой?

— Да.

Она опустила взгляд на свои руки.

— Он всегда так писал. Без индекса. Я ему говорила, напиши индекс, а он смеялся, что теперь никто писем не носит.

Герман не стал уточнять, что почерк ещё будут исследовать. Он уже объяснил границы установленного, а сейчас перед ним сидела женщина, которая узнавалась в чужой находке раньше, чем специалисты успевали оформить вывод.

— Там письмо есть?

— Конверт будут раскрывать так, чтобы сохранить бумагу. Когда сможем сообщить содержание, сообщим.

— Если там плохое, вы всё равно скажите.

— Скажем то, что установим.

Она кивнула и попросила разрешения остаться в коридоре.

Герман объяснил, что сегодня ответа может не быть, предложил вызвать родственника или знакомого, который побудет с ней дома. Галина Михайловна ответила, что дома ей придётся смотреть на дверь.

Здесь она хотя бы видела, откуда выйдет человек с новостью.

В тот же день завершили первичный осмотр останков, находившихся в шкафу квартиры.

Герман вошёл в помещение, когда эксперт диктовал описание повреждений. На столе лежала голова мужчины, освобождённая от ткани, в которую её завернули при хранении. Ратников остановился у двери, прежде чем приблизиться. На снимках всё выглядело плоским, отдалённым, как чужое событие, уже помещённое в документ. Здесь оставались волосы, линия уха, щетина на участке щеки — подробности, принадлежавшие конкретному человеку и не исчезнувшие вместе с жизнью.

Эксперт показал ему несколько участков.

— Повреждения шеи будем разделять по времени возникновения. Отделение головы само по себе не отвечает на вопрос, отчего человек умер.

— Есть признаки воздействия до смерти?

— Есть изменения, которые необходимо исследовать. Заключение будет после сопоставления всех данных.

Герман слушал, но его взгляд задержался на зубах.

Галина Михайловна принесла стоматологические документы. В них была отмечена старая работа, за которую она, по её словам, выплачивала деньги несколько месяцев. Сейчас нельзя было подойти к столу и решить по памяти, что перед ним её сын. Он знал это настолько хорошо, что почти сердился на себя за желание получить ответ немедленно.

— Документы переданы? — спросил он.

— Да. Сравнение проводят отдельно.

Эксперт накрыл останки и снял перчатки.

На мгновение Герман увидел его лицо не в работе: усталое, с глубокой складкой возле рта. Мужчина посмотрел на часы, достал телефон, прочитал сообщение и убрал обратно, ничего не ответив.

— Дома ждут? — спросил Ратников.

— Дочь выступает сегодня. Жена прислала, что началось.

Из соседнего помещения позвали снова.

Эксперт надел новые перчатки и вернулся к столу.

Герман вышел в коридор, достал телефон и увидел сообщение от Веры, отправленное с телефона Агнии. На фотографии настольная лампа стояла разобранной, а возле неё лежали винтики, аккуратно сложенные в крышку.

«Я ничего не потеряла».

Он написал, что вечером закончат вместе, и долго смотрел на отправленные слова. Обещание было небольшим, выполнимым, но теперь даже оно требовало от него не забыть, что за пределами этого здания кто-то считает часы до его возвращения.

Лосев попросил сообщить, куда увезли мужчину с кухни.

Он передал вопрос через защитника, уточнив, что имеет в виду именно того, кто находился на стуле. Следователь записал просьбу, но встречного объяснения не получил. На следующем допросе вернулся к этому вопросу.

— Для чего вам знать?

Лосев сидел, положив ладони на край стола. На лице появилась усталость, которой не было накануне. Ночь под охраной он провёл плохо, несколько раз просил включить свет.

— Я хочу понимать, где он.

— Что это изменит?

— Вы обращаетесь с ним как с вещью.

Герман почувствовал, как у него похолодели пальцы.

Следователь спросил, считает ли Лосев человека, находившегося в его квартире после смерти, своим близким.

— Он жил у меня.

— Сколько времени при жизни?

Лосев отвёл взгляд.

— Мы сидели, разговаривали.

— О чём?

— О его работе. О матери.

— Как звали мать?

Он не ответил.

— Где человек работал?

Лосев назвал профессию, затем поправился и сказал, что точно не помнит.

— Вы утверждаете, что были близки. Что вы знаете о его жизни до знакомства с вами?

Защитник попросил не повторять вопросы в обвинительной форме. Следователь изменил формулировку, предложив Лосеву самому рассказать всё, что тот помнит о погибшем.

Некоторое время в кабинете было тихо.

— Он не пил чай с сахаром, — сказал Лосев.

Герман посмотрел на него.

— Что ещё?

— Спал на правом боку. Сначала храпел, потом переставал.

Лосев говорил медленно, как будто выбирал из памяти то, что принадлежало только ему. Он помнил положение тела, привычку отодвигать чашку к краю стола, маленькое повреждение на кисти. На вопросы о фамилии, адресе, родственниках отвечал хуже.

— Вы пытались сообщить его матери, что он умер? — спросил следователь.

— Я не знал, где она.

— Вы искали?

— Он сам не хотел о ней говорить.

Ратников открыл блокнот, но ничего не записал. Он видел Галину Михайловну с коробкой бутербродов и понимал, как легко неизвестному человеку сейчас приписывают нежелание возвращаться домой. Опровергнуть это можно было только работой: установить личность, найти близких, проверить сообщения, восстановить дни перед исчезновением. Возмущение не заменяло ни одного из этих действий.

Следователь предъявил фотографию спортивной сумки, обнаруженной на даче.

Лосев посмотрел и отодвинул снимок.

— Не помню.

Потом ему показали конверт с адресом.

Он больше не отодвигал.

— Кто написал адрес? — спросил следователь.

Лосев снял очки.

— Не знаю.

— Почему конверт оказался в сумке на вашей даче?

Защитник наклонился к нему. После короткого разговора Лосев отказался отвечать.

Когда допрос закончился, Герман остался в кабинете и попросил включить запись с момента, где Лосев говорил о чае. Прослушал один раз, затем остановил.

Он не искал в голосе тайного признания. Ему нужно было запомнить, как легко внимание к привычке другого человека может выглядеть нежностью, если не знать, что с этим человеком сделали.

На третий день Галина Михайловна не приехала.

Она позвонила утром, извинилась и сказала, что ждёт мастера: прорвало соединение под кухонной мойкой, вода пошла к соседям. Герман выслушал, сообщил, что при появлении подтверждённых сведений с ней свяжутся, и записал второй номер, по которому можно будет дозвониться.

— Я телефон рядом положу, — сказала она. — Даже если шуметь будет, услышу.

В этот день содержание конверта удалось прочитать.

Внутри лежали деньги и короткая записка, написанная на обороте магазинного чека. Текст был бытовым, без предчувствия, без обращения к будущим следователям. Руслан сообщал, что задержится, потому что нашёл подработку, и просил мать не покупать дорогие лекарства за свой счёт: он привезёт ещё.

Подпись состояла из двух букв.

Герман перечитал записку несколько раз.

Она не объясняла, когда Руслан оказался у Лосева, сколько прожил после исчезновения и почему конверт остался в сумке. Зато разрушала удобное предположение, которое одиннадцать месяцев сопровождало его мать: ушёл, не захотел общаться, имеет право не отвечать.

Он собирался вернуться.

Ратников передал документ на необходимые исследования и попросил подготовить копию для дальнейшего разговора с Галиной Михайловной. Затем позвонил следователю, занимавшемуся розыском Руслана до обнаружения останков, и запросил полную хронологию поисковых действий.

К вечеру пришли результаты, позволявшие двигаться дальше в установлении личности. Они ещё проходили сопоставление и оформление; Герман не стал звонить матери с промежуточным выводом.

Вместо этого он попросил Агнию найти специалиста, который сможет присутствовать при сообщении семье.

Она поняла, не задавая лишних вопросов.

— Сам поедешь?

— Да.

— Не один.

Он кивнул, хотя она говорила по телефону и не могла его видеть.

Антон попросил вернуть ему старую обувь.

Светличная объяснила, что вещи пока необходимы для исследования. Он выслушал, потом спросил, можно ли хотя бы выбросить кроссовки, которые дал Лосев. Услышав, что их тоже сохранят, отвернулся к окну.

— Я в них ходил по квартире.

— Мы знаем.

— Нет. Вы не понимаете. Я их надел. Они мне подошли.

Криминалист поставила папку на свободный стул. Она приехала уточнить описание вещей, но теперь убрала приготовленные фотографии.

Антон сидел, поджав под себя ноги. На шее ещё сохранялись следы повреждений, голос быстро уставал.

— Он спросил, удобно ли. Я сказал, что очень. Ещё поблагодарил.

Светличная молчала.

— Кто их до меня носил?

— Пока не установлено.

— А если человек, который в шкафу?

Она не ответила предположением. Антон закрыл лицо ладонями.

— Я всё время думаю, что он смотрел, как я их надеваю. Что он уже знал, где потом поставит.

Светличная позвала Агнию, но не ушла сразу. Осталась возле двери, пока врач села рядом с молодым человеком, и впервые за день заметила, что на собственном рукаве засохла маленькая капля крови, оставшаяся после работы на месте происшествия. Она знала, откуда та могла попасть, знала, как одежда будет обработана, и всё равно отвела руку от тела. Вечером она передала куртку для необходимой обработки и поехала домой в тонком свитере. Герман починил лампу после полуночи.

Вера спала, отвёртка всё ещё лежала возле обуви. Он осторожно перенёс лампу на кухонный стол, открыл корпус, проверил крепление и заменил повреждённую деталь. Агния сидела напротив с остывшим чаем. Она тоже вернулась поздно и не стала спрашивать, что именно пришло из лаборатории; по его молчанию понимала, что утром придётся ехать к матери Руслана.

Когда лампа загорелась, Герман выключил её сразу, испугавшись яркого света.

— Разбудишь? — спросила Агния.

— Нет. Утром увидит.

Он собрал винтики, вытер стол и пошёл мыть руки. Вода была тёплой. Он намылил ладони, смыл, затем повторил, хотя под ногтями ничего не оставалось.

Агния подошла и остановилась рядом.

— Герман.

— Сейчас.

Он снова потянулся к мылу. Она не стала удерживать его руку. Просто закрыла кран, когда он закончил смывать пену, и подала полотенце. Несколько секунд Ратников стоял, опустив голову.

— У неё под мойкой течёт, — сказал он.

Агния ждала.

— У матери. Она мастера вызвала. Извинялась, что сегодня не приехала в отдел. Боялась пропустить звонок.

Он вытер руки, но полотенце не повесил.

— Завтра я войду к ней и увижу эту кухню. Ведро, тряпки, разобранную тумбочку. Она будет спрашивать, снять ли мне обувь, предложит чай. А я должен буду сказать.

Агния взяла полотенце из его пальцев и положила на край раковины. Герман обнял её так осторожно, словно боялся причинить боль. Она прижалась к нему, и только тогда он позволил себе опустить голову ей на плечо. Из детской донёсся шорох. Кто-то повернулся во сне, скрипнула кровать, затем снова стало тихо.

На кухонном столе стояла исправленная лампа. Утром один ребёнок обрадуется свету, который снова загорается от нажатия кнопки, а женщина на другом конце города узнает, что сына больше не будет. Герман держал Агнию и не мог заставить себя отойти, потому что через несколько часов ему предстояло войти в чужую квартиру с известием, после которого человек останется жить, не понимая, зачем наступил следующий день.




                Глава 4. Просьба.




Галина Михайловна открыла дверь с отвёрткой в руке. Под кухонной мойкой ещё лежали тряпки, возле стены стоял таз с мутной водой, а на столе мастер оставил упаковку от нового соединения. Женщина попросила не разуваться, потому что пол всё равно придётся мыть, и только после этого заметила, что вместе с Ратниковым приехали Агния и незнакомая сотрудница. Отвёртку она положила на полку возле зеркала.

— Нашли?

Герман попросил пройти в комнату. Галина Михайловна смотрела на него, потом отступила, пропуская всех по узкому коридору. На стене висели фотографии Руслана: школьная, армейская, несколько снимков с моря. Возле одной из рамок застрял сухой лист, похожий на маленькую раскрытую ладонь. Под зеркалом стояли рабочие ботинки, которые ей вернули после осмотра и фиксации.

В комнате было прибрано. На диване лежала сложенная мужская куртка, рядом — пакет с зимними вещами. Галина Михайловна заметила взгляд Германа и сразу объяснила:

— Я это не убираю. Думала, если приедет без ничего, чтобы искать не пришлось.

Он сел напротив неё.

— Галина Михайловна, исследования подтвердили, что среди обнаруженных останков есть останки Руслана. Ваш сын погиб.

Она не заплакала. Посмотрела на сотрудницу, приехавшую с ними, словно ожидала, что та поправит неправильно сказанное, затем перевела взгляд на Агнию.

— Совсем подтвердили?

— Да, — ответил Герман. — Результаты сопоставили с медицинскими документами и сравнительными образцами. Ошибки в имени здесь нет.

Галина Михайловна медленно кивнула.

За стеной включили пылесос. Он гудел недолго, потом замолчал, и в наступившей тишине стало слышно, как на кухне падает вода в таз. Соединение под мойкой всё ещё пропускало.

— Я же вчера мастеру заплатила, — сказала она.

Никто не ответил.

— Он сказал, больше не будет.

Герман видел, как она пытается удержаться за эту маленькую неисправность, которую ещё можно объяснить, предъявить другому человеку, потребовать устранить. Он не стал возвращать её к сказанному.

Галина Михайловна поднялась, пошла на кухню и наклонилась под мойку. Через несколько секунд они услышали, как она передвигает таз.

Агния подошла к дверному проёму, но не вошла сразу.

Женщина стояла на коленях, придерживая ладонью мокрое соединение.

— Тряпку дайте, пожалуйста.

Агния подала полотенце, лежавшее на стуле.

— Не это. Это хорошее.

Она взяла другую тряпку, помогла отодвинуть таз и села рядом на корточки. Галина Михайловна всё ещё держала руку под трубой.

— Ему больно было?

Агния посмотрела на Германа, стоявшего в коридоре.

— Мы пока не можем достоверно восстановить всё, что он пережил, — ответил он.

— Но вы знаете, что с ним сделали.

— Часть обстоятельств установлена. Об остальных я не буду говорить как о доказанных.

Женщина закрыла глаза.

— Не надо мне всё рассказывать.

— Хорошо.

— Только потом скажите, если он недолго.

Герман почувствовал, как у него напряглось горло.

Он не мог обещать ей короткую смерть. Не мог придумать потерю сознания раньше боли, не мог назвать спасением то, чего не было. Впервые за время разговора ему понадобилось несколько секунд, чтобы ответить.

— Мы скажем то, что удастся установить.

Галина Михайловна убрала руку от трубы. Вода стекла по запястью и попала в рукав.

Агния помогла ей подняться.

Она попросила показать записку.

Копию положили перед ней на стол. Галина Михайловна долго не прикасалась к бумаге, затем провела пальцем возле подписи, не задевая самих букв.

— Его, — сказала она. — Он так «Р» с детства писал. Учительница исправляла, а он всё равно.

Руслан обещал привезти деньги на лекарства. Писал, что нашёл подработку и задержится. В нескольких строчках не было ничего, что могло бы приготовить мать к этому утру: ни жалобы, ни просьбы искать, ни объяснения, почему письмо не отправили.

— Он думал, я деньги последние отдам, — произнесла она. — Я ему не говорила, сколько стоят. Он сам узнал.

Герман рассказал, что записку нашли в сумке на участке Лосева. Галина Михайловна слушала, прижав край копии ладонью.

— Значит, не уехал от меня.

— По найденному письму видно, что он собирался поддерживать связь и вернуться.

Она кивнула, будто именно этот ответ требовался ей все одиннадцать месяцев.

Потом посмотрела на диван.

— Куртку куда теперь?

Агния села рядом.

— Сейчас никуда не нужно её убирать.

Женщина несколько раз глубоко вдохнула, но воздух словно не проходил дальше груди. Она открыла рот, попыталась что-то сказать и вдруг наклонилась вперёд, прижав записку к животу. Первый звук был тихим, почти смущённым. Следующий уже невозможно было удержать.

Агния положила руку ей на спину. Галина Михайловна не обняла её, не подняла головы, только ухватилась за край рукава так крепко, что побелели пальцы.

Герман вышел на кухню и закрыл воду.

Когда соединение перестало капать, он ещё некоторое время держал ладонь на вентиле, не понимая, зачем продолжает стоять в этой неудобной позе.

В отдел он вернулся после полудня.

На столе уже лежало заключение об установлении личности Руслана и отдельная справка о ходе исследования останков. Герман прочитал документы, сверил номера, затем закрыл папку. Имя, которое одиннадцать месяцев существовало в розыскном деле рядом с фотографией живого человека, теперь требовалось переносить в другие бумаги.

Светличная ждала у окна.

— Нашли запись обращения в скорую из квартиры Лосева.

Герман поднял голову.

— Антон?

— Нет. Почти два месяца назад. Помощь вызывал сам хозяин.

Вызов зарегистрировали поздним вечером. Мужчине стало плохо в квартире, он не мог самостоятельно подняться, отвечал невнятно. Бригада доставила его в больницу. Дальше в материалах Лосева след этого человека исчезал, но Светличная уже получила подтверждение госпитализации и сведения о выписке.

— Имя?

— Степан Круглов. Тридцать один год.

— Он жив?

— Пока не нашли. По месту временного проживания не появлялся несколько недель.

Герман отодвинул кресло.

— Фотография есть?

Она положила снимок на стол.

Степан стоял возле строительного вагончика, держа в руке одноразовую тарелку. Его сфотографировали во время обеда: он жевал и, видимо, хотел отвернуться, но не успел. На подбородке лежала тень от козырька каски.

Ратников посмотрел на изображение, затем на закрытую папку с данными о мужчине, найденном за кухонным столом.

Сходство требовало проверки.

Он уже знал, чем опасна секунда, в которую лицо на фотографии хочется немедленно совместить с останками.

— Родственников нашли?

— Сестра. Живёт в другом городе. С ней разговаривает следователь. Пока сообщили, что устанавливаем последние перемещения.

— Бригаду скорой?

— Фельдшер будет через час.

Светличная не уходила.

— Что ещё?

Она достала второй лист.

После выписки Круглов сам звонил Лосеву. Это следовало из уже полученных сведений о соединениях; содержание разговора предстояло выяснять отдельно. Позднее телефон Круглова перестал использоваться. Аппарат, похожий на принадлежавший ему, находился среди вещей, изъятых в квартире.

— Он вернулся, — сказал Герман.

— Возможно.

Ратников провёл ладонью по лицу.

Человек вышел из квартиры Лосева на носилках, оказался среди врачей, пережил ночь под наблюдением, смог снова ходить и разговаривать. После этого путь мог привести его обратно к той же двери.

— Установите, кто видел его после больницы. Все вещи, которые ему выдавали при выписке. Документы, пакеты, одежду.

Светличная кивнула.

— Уже запросила.

Фельдшер приехал в форменной куртке, хотя смена у него закончилась утром. Он выглядел человеком, который не успел ни выспаться, ни решить, чего именно от него хотят. Сначала спросил, есть ли претензии к оказанной помощи, и заметно напрягся, когда услышал, что речь идёт об уголовном деле.

Ратников объяснил, какие обстоятельства устанавливаются.

Ему показали фотографию Круглова, затем снимок прихожей Лосева без обнаруженных там вещей и следов осмотра.

Фельдшер узнал квартиру не сразу.

— Узкий коридор. Справа кухня. На полу обувь мешала носилки развернуть.

— Кто встретил?

— Хозяин. Сам вызвал, дверь держал открытой.

— Как вёл себя пациент?

— Плохо ему было. В карте всё есть. Я по памяти сейчас могу перепутать.

Герман предложил сначала рассказать то, что помнится самостоятельно, а затем сверить с документами.

Круглов находился в комнате. Лосев сообщил, что знакомый выпил, упал и после этого не может подняться. Бригада осмотрела мужчину, приняла решение о госпитализации и начала готовить к перевозке. Хозяин помогал найти одежду, отвечал на вопросы, принёс паспорт пациента.

— Он был испуган?

Фельдшер подумал.

— Суетился. Спрашивал, останется ли тот в больнице. Потом номер приёмного отделения записал.

— Пациент что-нибудь говорил о нападении?

— При нас — нет.

Ратников не стал превращать отсутствие сообщения в доказательство того, что нападения не было. В тот вечер фельдшер занимался человеком, нуждавшимся в помощи, и видел его в состоянии, которое могло не позволять связно объяснить произошедшее.

— На кухню вы заходили?

— Только до двери. Воды попросили.

— Что видели?

— Стол, телевизор. Там человек сидел.

В кабинете стало тихо.

Фельдшер заметил, как Герман перестал писать.

— Спиной. Я лица не видел.

— Он двигался?

Мужчина посмотрел на фотографию прихожей.

— Не помню.

— Вы обращались к нему?

— Нет. Хозяин сказал, брат спит, не надо его трогать.

Ратников попросил описать положение тела, одежду, освещение. Фельдшер пытался вспомнить, несколько раз поправлял собственные ответы, потом замолчал и отодвинул снимок.

— Это был он?

— Мы проверяем.

— Тот, которого нашли?

— Я пока не могу подтвердить, кто находился на стуле в день вашего приезда.

Фельдшер опустил руки под стол.

— Я прошёл мимо.

— Вы приехали оказывать помощь Круглову.

— Я всё равно прошёл мимо.

Герман дал ему время. Не стал уверять, что любой поступил бы так же: он этого не знал, и фельдшер услышал бы в утешении желание скорее закончить неприятный разговор.

— Если что-то ещё вспомните, сообщите отдельно, — сказал он. — Не пытайтесь сейчас заполнить то, чего не видели.

Мужчина кивнул.

Перед уходом спросил, можно ли поговорить с коллегой из той бригады. Герман объяснил, почему до самостоятельных показаний лучше не обсуждать подробности.

— А дома? — спросил фельдшер. — Мне дома что говорить?

На этот вопрос у Ратникова не было служебного ответа.

Лосеву предъявили сведения о вызове скорой после перерыва в допросе.

Он подтвердил, что помог Круглову.

Слово «помог» произнёс сразу, ещё до уточняющих вопросов, и затем несколько раз вернулся к нему, рассказывая, как нашёл человеку одежду, передал документы и не позволил везти босиком.

— Почему Степан находился у вас? — спросил следователь.

— Попросил переночевать.

— Раньше были знакомы?

— Недолго.

— Что произошло перед вызовом?

Лосев повторил объяснение о спиртном и падении. На вопросы о повреждениях, описанных в медицинских документах, ответил, что не врач и не обязан разбираться.

— После выписки он связывался с вами?

— Да.

— Зачем?

— Поблагодарить.

Герман сидел сбоку от следователя. Перед ним лежала копия документа о выписке Круглова.

— Он пришёл к вам?

Лосев посмотрел на защитника, затем ответил утвердительно.

— Что принёс?

— Пакет. Я не помню.

— Еду? Спиртное? Деньги?

— Еду, кажется.

Следователь попросил описать встречу последовательно.

Лосев говорил медленно. Круглов пришёл днём, позвонил снизу, поднялся с пакетом из магазина. Они сели на кухне. Гость рассказывал о больнице, ругал соседей по палате, смеялся над тем, как медсестра заставляла его надевать тапки. Он собирался забрать оставшиеся вещи и вернуться к работе.

— Вы были рады его видеть? — спросил следователь.

— Конечно.

— Что произошло потом?

Лосев снова снял очки.

— Он торопился.

— Куда?

— На работу.

— Вы пытались его задержать?

Защитник положил ладонь на край стола. Лосев некоторое время молчал, затем сказал, что на этот вопрос отвечать не будет.

Герман посмотрел на его лицо. Впервые за весь допрос раздражение сменилось чем-то похожим на обиду.

— Что вас расстроило в его поведении? — спросил следователь.

Лосев усмехнулся без улыбки.

— Я для него скорую вызвал. Ночью с ним возился. А он посмотрел на часы.

В кабинете работала камера. Сотрудник за соседним столом отмечал время, защитник делал записи, за стеной кто-то передвигал стул. Фраза осталась среди этих обыкновенных звуков, и Герману понадобилось усилие, чтобы не ответить на неё сразу.

Следователь спросил:

— Вы считали, что после вашей помощи он должен остаться?

Лосев отвернулся к окну.

— Люди сейчас вообще ничего не должны.

Агния посмотрела запись вечером.

Она попросила включить весь фрагмент, а не только последнюю фразу. Слушала вопросы, паузы, уточнения, замечания защитника. На словах о вызове скорой немного наклонилась вперёд.

— Что ты видишь? — спросил Герман, когда запись остановили.

— Он подробно рассказывает о действиях, в которых выглядит заботливым. О помощи помнит охотно. Когда речь заходит о самостоятельном решении Круглова уйти, появляется обида.

— Это мотив?

— Возможная часть мотива. Но он уже знает, в чём его подозревают, и может выбирать объяснение, которое считает выгодным. Нужно сопоставлять с другими эпизодами и тем, что происходило до задержания.

Герман молчал.

Агния повернулась к нему.

— Ты хочешь спросить, как можно сначала вызвать человеку скорую, а потом причинить ему вред?

— Да.

— Помощь не всегда означает, что человек признаёт за другим право распоряжаться собственной жизнью. Иногда за неё ждут благодарности без конца. Но я не стану объяснять этим всё, что делал Лосев, прежде чем будет достаточно сведений.

Она снова посмотрела на остановленный кадр.

— Круглов мог вернуться, потому что считал его своим спасителем. Нам нужно выяснить, что он рассказывал о хозяине после больницы.

Герман откинулся на спинку стула.

— Я сегодня был у матери Руслана.

— Знаю.

— Она спросила, больно ли ему было.

Агния закрыла ноутбук.

— Что ты ответил?

— Что пока не можем восстановить всё.

— Это правда.

— Я видел, что она ждёт другого.

— Да.

Он посмотрел на неё с неожиданным раздражением, которое тут же сменилось усталостью.

— Иногда ты говоришь так, словно достаточно назвать правду, и дальше можно жить.

Агния не отвернулась.

— Мне тоже недостаточно.

Герман опустил голову.

За день он несколько раз сдержал злость на Лосева, на сотрудников, не доведших проверку Сомова, на себя за преждевременные выводы. Теперь она вышла там, где ему не нужно было опасаться ответного удара.

— Прости.

Агния придвинула к нему стакан воды.

— Я понимаю, что ты устал. Но со мной так не надо.

Он кивнул.

Некоторое время они сидели молча. Потом Герман рассказал про отвёртку, мокрый рукав Галины Михайловны, про то, как она попросила другую тряпку, потому что первое полотенце было хорошим. Агния слушала до конца, и в этом разговоре ему впервые удалось вспомнить женщину не только в ту минуту, когда она согнулась над запиской сына.

К ночи нашли человека, который разговаривал с Кругловым после выписки.

Он работал вместе со Степаном на складе. В день возвращения из больницы они встретились возле проходной. Круглов выглядел уставшим, жаловался на горло, но говорил, что ему повезло: случайный знакомый не бросил, вызвал врачей, передал документы.

Свидетель помнил пакет.

— Он продукты купил. Сказал, неудобно с пустыми руками идти, человек ведь помог.

— Какие продукты?

Мужчина перечислил то, что запомнил: хлеб, сыр, готовое мясо в упаковке, что-то к чаю.

— Собирался остаться?

— Нет. У него смена утром. Он вещи забрать хотел.

— Что говорил о Лосеве?

— Что одинокий старик. Что поговорить ему не с кем.

Следователь записал показания, уточнил время, место и обстоятельства встречи. Телефонные сведения и другие материалы ещё предстояло сопоставить, но теперь возвращение Круглова переставало быть предположением, основанным только на словах хозяина квартиры. Человек вышел из больницы, купил еду и пошёл благодарить того, кому доверял. На кухне Лосева к тому времени уже мог находиться погибший.

Герман посмотрел на план квартиры. Небольшой коридор, комната, кухня, ванная. Несколько шагов между столом и входной дверью. Он представлял, как Круглов ставит пакет, вытаскивает покупки, рассказывает про больницу, затем вспоминает о времени и начинает собираться. Лосеву достаточно было увидеть этот привычный жест — взгляд на часы, ладонь, потянувшуюся к вещам, — чтобы забота, которой он гордился, стала основанием для претензии.

Но что случилось дальше, предстояло доказывать. Герман заставил себя оставить на плане только то, что они уже знали. Поздно вечером Агнии позвонили из больницы. Антон не хотел есть. Он сидел перед подносом, на котором стояли суп, хлеб и чай, и спрашивал, кто принёс еду. Медсестра назвала себя. Он попросил открыть упаковку при нём, потом отказался от уже открытого.

Когда Агния приехала, поднос всё ещё находился на тумбочке.

— Я понимаю, что здесь нельзя, — сказал Антон.

— Что нельзя?

— Что здесь никто не будет. Но всё равно не могу.

Он смотрел на чашку.

— Если возьму, потом опять буду должен.

Агния села рядом. Не предложила отпить первой, не стала доказывать безопасность собственным примером. Попросила убрать остывший ужин и спросила, что сейчас кажется ему приемлемым: закрытая бутылка воды, продукт в заводской упаковке, что-то, что сможет принести близкий человек.

Антон долго выбирал. Потом попросил обычный хлеб в пакете. Когда его принесли, он сам проверил упаковку, открыл и отломил маленький кусок. Жевал медленно, словно впервые выполнял действие, которое раньше не требовало ни размышления, ни мужества. Агния сидела возле окна и ждала. После нескольких кусочков Антон спросил:

— А я могу больше не есть?

— Можешь.

— И вы не обидитесь?

Она почувствовала боль под рёбрами, но ответила ровно:

— Нет.

Антон положил хлеб обратно в пакет. Осторожно свернул край, прижал ладонью и впервые за вечер отодвинул еду от себя без извинения. За дверью катили тележку с посудой. В другой палате кто-то смеялся над телевизором, медсестра просила говорить тише, из открытого окна тянуло прохладным воздухом. Лосев находился под охраной, квартира была опечатана, его ключи лежали среди вещественных доказательств. Антон всё ещё боялся, что за право уйти от стола придётся заплатить собственной жизнью.




                Глава 5. Свободное место.




   Стул вынесли из кухни после того, как закончили повторную съёмку пола. Без него возле стены осталось прямоугольное пятно, отличавшееся от остального линолеума. По краям скопилась грязь, которую не удавалось вымыть, не двигая мебель; ближе к плинтусу темнели следы жидкости, проникшей под покрытие. Светличная присела, осмотрела участок при боковом свете и попросила пока ничего не поднимать.

С кухни уже убрали посуду, полотенца, одежду погибшего и несколько предметов, стоявших на подоконнике. Телевизор отключили. Теперь было слышно, как за стеной соседи разговаривают о покупке нового холодильника, и Герману казалось, что именно эта слышимость делает квартиру невыносимой. Люди жили на расстоянии вытянутой руки, разделённые кирпичом, трубами и привычкой не вслушиваться в чужой быт. Светличная провела пальцем над повреждённым краем линолеума, не касаясь его.

— Здесь уже снимали и укладывали обратно.

— Недавно?

— По виду не скажу. Надо открыть участок и посмотреть, что под ним.

Крепления освобождали медленно. Когда край покрытия удалось приподнять, запах усилился настолько, что один из сотрудников отступил к окну. Вдоль щели между досками обнаружились тёмные натёки. Часть ушла глубже, к перекрытию, часть высохла неровными слоями.

На кухне не было той яркой крови, которую легко увидеть и немедленно связать с насилием. Здесь её отмывали, разносили мокрой тряпкой, закрывали покрытием, по ней двигали мебель. Она оставалась в местах, куда не проникала щётка, и постепенно становилась частью квартиры.

Герман смотрел на след возле стены. Несколько дней назад рядом стояла тарелка с недоеденным омлетом.

— Возьмём отдельно отсюда и из глубины щели, — сказала Светличная сотруднику. — И контрольный материал с чистого участка.

Под плинтусом нашли пуговицу, несколько волос и обрывок ткани. Всё получило собственные номера. Работа заняла больше часа, хотя со стороны могло показаться, что люди просто сидят над поднятым линолеумом и почти ничего не делают.

Потом из прихожей сообщили, что задержанного привезли.

Лосева ввели в квартиру в сопровождении сотрудников. Защитник прошёл следом. Действие фиксировали на видео; маршрут определили заранее, предметы, способные представлять опасность, убрали или изъяли ещё при первом осмотре. Агния осталась в отделе. Здесь предстояло проверять показания, а не наблюдать за Лосевым ради любопытства к его реакции на собственную кухню.

Он остановился у порога.

Сначала посмотрел на вешалку, потом на обувную полку. Отсутствие вещей заметил сразу.

— Пальто тоже забрали?

Следователь объяснил, что изъятые предметы перечислены в документах.

Лосев не стал слушать до конца. Он уже увидел через открытую дверь пустое место возле стены.

— А его куда?

— Тело направлено на исследование.

— Я про стул.

Защитник коснулся его плеча, предлагая сначала выслушать порядок проведения действия. Лосев повернулся к нему с раздражением, но промолчал.

Ему предложили показать, где находился Степан Круглов во время вызова скорой помощи. Он прошёл в комнату, указал место возле кровати и начал объяснять, как пытался поднять гостя. На вопросы о положении рук и головы отвечал непоследовательно, несколько раз менял рассказ. Следователь просил уточнять только то, что Лосев действительно помнит, и фиксировал изменения.

Герман стоял у стены.

Он не пытался по выражению лица решить, лжёт Лосев или вспоминает. Его интересовало другое: накануне задержанный утверждал, что почти не прикасался к упавшему, а теперь показывал, как удерживал его за плечи, переворачивал, переносил ближе к двери. Каждое такое действие имело значение для следов на одежде, расположения предметов и объяснения обнаруженных повреждений.

Когда перешли к возвращению Круглова после больницы, Лосев направился на кухню без дополнительной просьбы.

— Он здесь сидел.

— Покажите место.

Лосев указал на сторону стола возле окна.

— А вы?

— Напротив.

— Кто находился возле стены?

Он замер.

Следователь повторил вопрос, не меняя тона.

— На записи вызова скорой и в показаниях сотрудника бригады есть сведения о человеке, сидевшем на кухне. Кто это был?

Лосев посмотрел на поднятый линолеум.

— Не помню, о какой записи вы говорите.

— Сейчас речь о вашем воспоминании.

Защитник попросил перерыв для разговора с подзащитным. Сотрудники отвели Лосева в другое помещение, оставив их в условиях, позволявших поговорить без прослушивания, но сохраняя охрану. Герман вышел в коридор.

Из соседней квартиры выглядывала женщина четвёртого этажа. Поднялась, услышав движение на лестнице, и теперь стояла в нескольких шагах от поста.

— Его привезли?

Сотрудник попросил её вернуться домой.

— Я только сказать. Он мне соль давал.

Она смотрела на дверь Лосева.

— У меня ребёнок, я картошку варила. Соль закончилась, я поднялась. Он вынес в чашке.

Герман подошёл ближе.

— Когда это было?

Женщина назвала примерное время. Уже после одного из обращений по поводу запаха, но задолго до обнаружения останков.

— Вы входили?

— Нет. На пороге стояла.

Она опустила глаза.

— Я чашку ему потом помыла.

Сотрудница проводила её вниз и предложила записать всё, что она вспомнила. Герман вернулся в квартиру, чувствуя злость, которой некуда было приложить усилие. Чашка, соль, принесённый пакет, вымытая посуда — чужая жизнь расползалась за пределы места преступления и касалась людей, которые ещё вчера считали своё участие обычным соседством.

После перерыва Лосев согласился продолжить.

Он сообщил, что во время приезда бригады на кухне находился другой погибший, не тот, кого обнаружили при задержании. Имени не назвал. Сказал, что познакомились возле магазина и что человек пробыл у него недолго.

— Что значит «недолго»? — спросил следователь.

Лосев молчал.

— Сколько времени прошло между знакомством и смертью?

— Я дни не считал.

— Но после смерти оставили его на кухне?

— Не сразу.

Светличная стояла возле окна, не вмешиваясь. На полу между ней и столом были обозначены участки, с которых уже отобрали материал.

— Почему вы переносили тела? — спросил следователь.

Лосев посмотрел на пустое место у стены.

— Чтобы не лежали всё время одинаково.

— Для чего?

— Вы хотите, чтобы я сказал что-нибудь чудовищное.

— Я хочу установить ваши действия и их причины.

Лосев провёл языком по пересохшей губе.

— Я садился есть. Там сидел человек. Телевизор работал.

Он говорил об этом так, словно следователь нарочно не понимал простого устройства вечера.

Герман заметил, что Лосев смотрит не на камеру и не на защитника. Его взгляд всё время возвращался к месту, где раньше находился стул.

— Вы представляли, что человек жив? — спросил следователь.

— Нет.

— Тогда что для вас менялось от его присутствия?

Лосев не ответил. Вместо этого сделал шаг к столу, но сотрудник остановил его в пределах обозначенного участка.

— Вы его слишком далеко поставили, — сказал задержанный.

— Кого?

— Стол. Раньше ближе был. Коленям места не хватало.

Следователь попросил показать расстояние, не передвигая предметы. Лосев обозначил рукой, затем вдруг посмотрел на Германа.

— Вы ведь тоже не любите есть один.

Ратников почувствовал, как у него напряглись плечи. Он мог бы ответить, что никогда не удерживал рядом мёртвого человека, не превращал чужую смерть в продолжение ужина, не принимал отсутствие сопротивления за согласие. Всё это было верно и сейчас не помогло бы установить ничего.

— Продолжайте отвечать на вопросы следователя, — сказал он.

Лосев усмехнулся.

— Конечно. Вы совсем другой.

Герман отошёл к двери, оставив между ними больше места. Он действительно не любил есть один. Иногда задерживался в отделе, пока Агния не звонила и не говорила, что девочки уже поужинали, а его тарелка стоит в холодильнике. Эта обычная человеческая потребность сейчас была произнесена так, будто могла оправдать всё остальное. Лосев предлагал начать с общего, чтобы незаметно протащить за ним право на чужую жизнь. Ратников вернулся к записям. В комнате Лосев указал на нижний ящик тумбочки. Его содержимое уже изъяли. Среди бумаг находились фотографии, открытки, старые удостоверения и небольшой блокнот, который пока не связывали с конкретными эпизодами. На вопрос следователя задержанный сказал, что записывал туда расходы.

Позднее, в отделе, блокнот рассмотрели постранично. Большая часть записей действительно касалась денег: коммунальные платежи, продукты, лекарства, ремонт обуви. Между ними встречались имена и короткие бытовые пометки. «Не ест лук». «Обещал позвонить». «Нужна куртка». Некоторые записи не имели дат, другие были сделаны поверх более ранних.

Ни одна сама по себе не доказывала убийства. Но возле имени Степана находилось несколько строк, относившихся ко времени после его выписки из больницы. Сначала Лосев отметил расходы на продукты, затем записал, что гость торопился на смену. Ниже, уже другим нажимом, стояло: «Мог бы остаться хотя бы до вечера». Герман долго смотрел на эту фразу. Она не была признанием. Не объясняла, чем закончилась встреча. Однако в ней сохранялась обида на человека, который принёс еду, поблагодарил и собирался вернуться к собственной жизни. Светличная положила рядом распечатку подтверждённых соединений.

— Сестра Круглова вспомнила звонок. Он говорил, что нашёл свои вещи и скоро поедет.

— Откуда звонил?

— По времени и другим сведениям мог находиться у Лосева. Проверяем точнее.

— Содержание помнит?

— Не дословно. Сказал, что всё хорошо. Ещё спросил, как племянник.

Герман закрыл блокнот. Убийство начиналось не с момента, когда человек переставал дышать. До этого были купленные продукты, обещанная смена, звонок сестре, чужое терпеливое ожидание, пока гость положит телефон. Всё ещё можно было продолжить обычным образом: проводить до двери, остаться одному, убрать со стола.

Лосев каждый раз проходил и этот участок пути. К концу недели личность мужчины, найденного на кухне, удалось подтвердить. Это был Степан Круглов. Его сестра приехала ночным автобусом. Звали её Инной. Она привезла папку с документами и детский рисунок, который случайно оказался между листами: сын нарисовал дядю на велосипеде, потому что Степан обещал научить его ездить без дополнительных колёс. Инна заметила рисунок уже в кабинете и попыталась убрать, но бумага зацепилась за прозрачный карман.

— Он не знает ещё, — сказала она, разглаживая загнутый угол. — Я сказала, что по работе.

Она была моложе брата на четыре года, говорила твёрдо, задавала точные вопросы. Кто подтвердил личность. Когда можно будет получить документы. Что нужно для похорон. Есть ли у следствия данные, сколько времени прошло после смерти.

Ратников отвечал по порядку.

Она записывала.

Потом спросила:

— Он в больнице был, да?

— Да.

— И его оттуда выписали?

— Да.

Инна посмотрела на Агнию.

— Почему он вернулся?

Агния объяснила, что по имеющимся сведениям Степан хотел забрать вещи и поблагодарить человека, вызвавшего помощь.

Инна положила ручку на стол.

— Он всегда так делал.

Герман не сразу понял, к чему относится сказанное.

— Если кто помогал, он потом ходил благодарить. Врачу мёд отвозил, соседу за машину деньги пытался дать. Ему неудобно было просто сказать спасибо.

Она усмехнулась, глядя на рисунок.

— Я ругалась. Говорила, люди не в долг тебе помогают.

До этого момента она держалась так, будто приехала решить тяжёлый, но понятный вопрос. Теперь подняла глаза, и Герман увидел, что последовательность действий, приготовленная на дорогу, закончилась.

— Я бы тоже сказала ему зайти. Если бы он спросил, я бы сама сказала: занеси человеку что-нибудь.

Агния подождала, пока Инна снова сможет смотреть на неё.

— Ты не знала, что происходило в той квартире.

— Он тоже.

— Да.

Инна прикрыла лицо ладонью. Ручка скатилась со стола, ударилась о ножку и осталась на полу.

Никто сразу не наклонился её поднять.

Сомов позвонил Ратникову вечером.

Он не хотел снова ехать в отдел. Спросил, можно ли сказать по телефону, затем замолчал так надолго, что Герман проверил, не оборвалась ли связь.

— Я на работу не вышел, — произнёс Эдуард.

— Что случилось?

— Бригадир руку на плечо положил. Сзади подошёл. Я его ударил.

Герман встал из-за стола.

— Он ранен?

— Губу разбил. Я сразу сказал, что не хотел. Он не понял, конечно. Сказал, иди проспись.

Сомов дышал тяжело, будто только что бежал.

— Я не пил.

— Я слышу. Ты сейчас где?

Эдуард назвал адрес.

Герман уточнил, находится ли рядом брат, есть ли кому побыть с ним, нужна ли срочная помощь. Сомов сказал, что сидит во дворе, потому что не хочет возвращаться домой и снова объяснять.

— Мне казалось, раз его поймали, должно отпустить.

Ратников посмотрел на дверь кабинета Агнии.

— Я попрошу врача с тобой связаться. Не для допроса.

— Меня теперь тоже запишут ненормальным?

— Речь о помощи после того, что ты пережил. Ударить другого человека было опасно, и это придётся решать отдельно. Но с этим состоянием тебе не нужно оставаться одному.

Сомов тихо выругался.

— Я раньше таким не был.

После разговора Герман передал сведения Агнии. Она договорилась с Эдуардом о встрече и попросила брата приехать за ним.

Потом осталась возле стола Ратникова.

— Мы сегодня ещё одного человека нашли живым, — сказал он. — Владелец одного из кошельков. Уехал в другой город. К Лосеву больше не возвращался.

— Хорошо.

Герман кивнул, но не почувствовал облегчения сразу. За последние дни имена слишком часто вели к родственникам, которым предстояло сообщить смерть. Теперь одно имя означало человека, который ответил на звонок, подтвердил потерю вещи и раздражённо спросил, сколько времени займёт разговор.

Он попросил сотрудника сохранить в рабочей сводке эту отметку: жив, связь установлена.

Хотел увидеть её утром прежде остальных строк.

В тот вечер Агния зашла к Антону перед уходом.

Он уже мог недолго ходить по коридору. Держался ближе к стене, пропускал людей вперёд и каждый раз останавливался, если кто-то появлялся за спиной. Возле окна стояла женщина с небольшим пакетом. Увидев Агнию, Антон представил её как старшую сестру.

Та приехала из области, привезла одежду и несколько домашних фотографий. Говорила с ним слишком бодро, старалась всё время находить простые занятия: разобрать вещи, проверить зарядку, позвонить знакомому, узнать про работу.

Когда Антон отошёл к палате, женщина спросила шёпотом:

— Он всегда теперь будет такой?

Агния посмотрела на неё.

— Сейчас он восстанавливается после нападения. Ему потребуется время и помощь. Не заставляйте его доказывать, что он уже прежний.

— Я не заставляю. Просто он даже чай у меня проверяет.

Она сжала ручки пакета.

— Я же сестра.

— Он это знает.

Женщина отвернулась к окну. Агния видела, как ей трудно не принять страх брата за недоверие лично к ней. Она приехала защищать его, кормить, увозить домой, а теперь обычная забота оказывалась окружена условиями, которых прежде не существовало.

Из палаты позвал Антон.

Сестра сразу пошла к нему, но у двери замедлилась.

— Можно я сяду рядом? — спросила она.

Агния услышала ответ и продолжила идти по коридору.

Поздно вечером следователь передал Герману дополнение к показаниям Лосева.

Задержанный назвал ещё одно место, где могли находиться останки. Не новый дом и не тайное помещение: старый участок за оградой дачного товарищества, куда годами свозили ветки и строительный мусор. Он утверждал, что выносил туда пакеты в разные периоды.

На вопрос, сколько людей могло быть связано с этим местом, ответил неопределённо.

Герман прочитал протокол, затем вызвал Светличную.

К ночи участок взяли под охрану. Подробную работу подготовили к утру: требовались люди, оборудование, место для сортировки и надёжная фиксация того, что будут находить среди чужого мусора. Здесь нельзя было пройти с фонарём, поднять несколько заметных предметов и объявить поиск законченным.

Светличная изучала фотографии местности, когда пришло сообщение от её коллеги из бюро.

Среди ранее доставленных фрагментов выявили признаки, указывавшие ещё на одного человека. Его личность оставалась неизвестной.

Она положила телефон экраном вниз.

— Значит, снова список пропавших, — сказал Герман.

— И больницы. И временное жильё. И люди, которых могли искать в другом регионе.

Светличная некоторое время смотрела на карту.

— Я сегодня поймала себя на том, что хочу, чтобы он назвал фамилии. Просто все назвал, и мы бы перестали перебирать чужую жизнь по кусочкам.

— Он может соврать.

— Знаю.

Она сняла очки.

— Я не про работу сейчас.

Герман сел напротив. Светличная редко позволяла себе останавливаться посреди незаконченного дела. Обычно следующая задача уже находилась у неё в руках: пакет, схема, список образцов. Теперь на столе лежала карта мусорного участка, и она смотрела мимо неё.

— У одного из погибших сохранился шов на куртке, — сказала она. — Подкладку зашивали вручную. Неровно, но крепко. Кто-то сидел и чинил ему карман, чтобы вещи не выпадали.

Герман молчал.

— Мы найдём этого человека по чему угодно. По образцам, документам, зубам. А мне весь день этот карман мешает. Кто ему зашивал? Он сам попросил или заметили? Ругали его, что опять порвал?

Она вытерла очки и не сразу надела.

— Я хочу успеть узнать, пока тот, кто шил, ещё может ответить.

Утром они приехали к свалке до рассвета. Вдоль ограды стояли машины, свет переносных установок выхватывал мокрые ветки, листы пластика, разбитую мебель и чёрные мешки, потерявшие форму под дождём. За деревьями начинали перекликаться птицы. Кто-то из сотрудников пил чай из крышки термоса, прикрывая её ладонью от ветра. Герман вышел из машины и увидел на краю участка старый кухонный стул. Он был сломан, одна ножка лежала рядом. На спинке сохранился кусок ткани, которым когда-то закрыли трещину. Стул не имел установленного отношения к делу. Здесь выбрасывали мебель многие люди. Ратников всё равно остановился.

Перед ним на секунду возникла кухня Лосева, телевизор, тарелка, полотенце между плечом погибшего и стеной. Он вспомнил, как задержанный спрашивал, куда увезли стул, и понял, что теперь ещё долго будет замечать свободное место за любым столом раньше сидящих вокруг людей. Светличная подошла к нему.

— Начинаем?

Он посмотрел на сотрудников, ожидавших распределения участков, на подготовленные контейнеры, на мокрую землю, в которой предстояло искать людей.

— Начинаем.

За оградой проехал ранний автобус. В освещённых окнах сидели пассажиры: кто-то спал, прислонившись к стеклу, кто-то держал на коленях пакет с едой. Они ехали на работу мимо места, куда других людей когда-то принесли в мешках. Герман дождался, пока автобус скроется за поворотом, и пошёл вслед за криминалистами.




                Глава 6. Вес одного мешка.




   На третьем часу работы один из сотрудников перестал чувствовать пальцы. Он сидел на корточках возле вскрытого участка и пытался закрепить на пакете номерную бирку, но пластиковый хвостик выскальзывал из перчаток. Сначала мужчина выругался, потом взял другую бирку, решил, что первая повреждена, и лишь после третьей попытки заметил, как дрожит кисть. Светличная подошла, забрала пакет и велела ему идти к машине.

— Я закончу.

— Ты уже трижды касался одного и того же места. Согрей руки и отдохни.

Он хотел возразить, но посмотрел на собственные пальцы и поднялся, тяжело разгибая колени.

За оградой дачного товарищества земля оказалась мягче, чем предполагали. Под верхним слоем веток лежали мокрые листья, обрывки строительной плёнки, куски линолеума и бытовой мусор, который вывозили сюда несколько лет. Пакеты рвались при попытке сдвинуть их, ткань цеплялась за гвозди, в углублениях стояла вода. Каждый найденный предмет требовал решения: сохранять отдельно, оставлять в окружающем материале, расширять участок, менять способ извлечения.

Герман прошёл вдоль обозначенного прохода и остановился возле Светличной.

В раскрытом мешке находилась мужская одежда. Верхняя часть была стянута бельевой верёвкой, ниже ткань провалилась и обтянула лежавшие внутри останки. Из складки выглядывала кисть. На безымянном пальце сохранилось кольцо.

Оно было самым обычным предметом на этом участке: гладкая полоска металла, потускневшая, с грязью по краям.

Ратников заметил, что один из молодых сотрудников смотрит только на кольцо, избегая всего остального. Так было легче удерживать перед собой человека. Кольцо можно было представить на живой руке — возле чашки, на руле, на плече женщины. То, что находилось вокруг него, сопротивлялось любому привычному представлению.

— Не снимайте до фиксации, — сказала Светличная.

Сотрудник кивнул слишком быстро.

Герман присел рядом, оставаясь за границей рабочего участка.

В мешке лежала не только одежда. Между складками обнаружились кухонное полотенце, несколько листов газет и кусок упаковочного материала. На ткани темнели следы, изменённые влагой и временем. Тело разделили, чтобы поместить сюда, и всё же сохранившаяся кисть выглядела почти случайно: будто человек просунул руку из-под тяжёлого одеяла и сейчас должен был пошевелить пальцами.

Герман отвёл взгляд на верёвку.

Её затянули несколькими узлами. Один конец оказался значительно длиннее другого и лежал поверх мешка, как ручка.

— Поднимать будем с основанием, — сказал эксперт. — Сейчас ничего не вытягиваем за ткань.

Подготовили жёсткую опору. Сотрудники работали молча, переговариваясь только о положении рук и направлении движения. Когда мешок удалось перенести, под ним осталось углубление с тёмной водой.

Тот, кто принёс его сюда, стоял на этой земле.

Может быть, поскользнулся. Может быть, вытер обувь о траву перед дорогой обратно. Ратников поймал себя на том, что следит глазами за возможным маршрутом, и вернулся к схеме: воображение уже прокладывало дорожку там, где следы давно перемешались с чужими.

К полудню обнаружили ещё несколько пакетов с останками и вещами. Их взаимную принадлежность предстояло устанавливать после исследования. На месте никто не объявлял число погибших, но с каждой новой упаковкой понадобившийся для работы участок становился шире.

В автобусе, проехавшем за оградой, открыли окно. Пассажир высунул голову, пытаясь разглядеть происходящее, затем торопливо убрал её и закрыл стекло.

Председатель товарищества принёс термосы.

Он пришёл вместе с женой. Та держала большую сумку с хлебом и варёными яйцами, но, увидев ограждение, остановилась, не зная, кому всё передать. Светличная направила их к машине, где устроили место для перерывов.

— Мы подумали, вы здесь с утра, — сказала женщина.

Она не смотрела в сторону раскопанного участка.

Её муж пытался говорить с Германом о подъездной дороге. Объяснял, где можно поставить тяжёлую машину, какая калитка открывается шире, у кого сохранился ключ от хозяйственного помещения. Ратников выслушал, записал нужное и уже собирался уйти, когда председатель коснулся его рукава.

— Я ведь сам ему говорил сюда носить.

Герман остановился.

— Что именно?

— Мусор. Он спросил, куда старые вещи девать. Я сказал, за ограду пока, потом трактор наймём.

Мужчина достал из кармана носовой платок и несколько раз провёл им по лбу.

— Тут все так делали. Я не разрешал ничего такого.

— Когда вы разговаривали?

— Не помню. Летом. Может, два года назад.

— Кто-нибудь присутствовал?

Председатель посмотрел на жену. Та стояла возле машины, прижимая пустую сумку к животу.

— Я спрошу.

— Пока не обсуждайте с ней подробности. Мы поговорим отдельно, чтобы не спутать ваши воспоминания.

Он кивнул, но не отпускал рукав.

— Мне теперь здесь жить.

Герман посмотрел на ряд участков за оградой. Теплицы, сложенные на зиму бочки, детский велосипед под навесом. Люди покупали эту землю, сажали яблони, спорили о межах и поливе. Теперь каждую весну, приезжая открыть дом после зимы, председатель будет проходить мимо места, куда однажды посоветовал соседу вынести мусор.

Ратников осторожно освободил рукав.

— Сейчас помогите установить, кто пользовался этим участком и когда его последний раз расчищали.

Председатель выпрямился. Задача, которую ещё можно было выполнить, вернула ему способность двигаться.

В отделе тем временем восстанавливали последние месяцы жизни Степана Круглова.

Его вещи узнавали по фотографиям люди, с которыми он работал и снимал жильё. Один вспомнил куртку, другой — телефон с трещиной возле камеры. Сестра прислала переписку: короткие сообщения, просьбы перевести небольшую сумму до зарплаты, фотографию племянника, на которую Степан ответил голосовым сообщением.

Инна попросила не включать его при ней.

Сотрудник сохранил файл вместе с перепиской и сделал отметку. Герман прослушал запись позже, когда остался один. Круглов смеялся, говорил мальчику, что тот неправильно держит руль, обещал приехать и всё показать. На заднем плане гудела дорога, кто-то окликнул его по имени.

Запись длилась меньше минуты.

Герман выключил звук и некоторое время смотрел на неподвижную полоску воспроизведения. Рядом лежала фотография кухонного стола Лосева. Он перевернул её изображением вниз.

Из коридора позвали: приехал сотрудник, проводивший проверку по заявлению Сомова.

Мужчина вошёл с папкой и сразу положил перед собой копии документов. Он знал, зачем вызван, видел новости и успел несколько раз пересмотреть собственное решение.

Герман не проводил этот разговор один. Материал изучал другой следователь; требовалось установить действия каждого сотрудника, причины принятых решений и то, какие сведения действительно находились в их распоряжении.

— Медицинское сообщение вы получили? — спросил следователь.

— Получил.

— Читали до опроса Лосева?

— Да.

— Почему в итоговом документе повреждения шеи почти не рассматриваются?

Мужчина подвинул папку ближе.

— Заявитель менял объяснения. Сначала говорил, что его душили, потом допускал падение. Был пьян.

— На следующий день?

— На следующий день уже нет.

— Что вы сделали для проверки первого сообщения?

Он начал перечислять опросы. Лосев, соседка, Сомов. Сведения из медицинского учреждения. Попытка уточнить обстоятельства употребления спиртного.

Герман слушал и видел, как человек постепенно приходит к месту, которого сам избегал: показания проверяли друг о друга, а действия, способные дать независимые сведения, почти не проводили.

— В квартиру заходили?

— В прихожую.

— Дальше?

— Оснований не увидел.

— Что находилось на кухне?

— Дверь была прикрыта.

— Запах замечали?

Мужчина поднял голову.

— В подъезде пахло. Старый дом. Я не мог по запаху…

Он остановился, поняв, что отвечает не на заданный вопрос.

Следователь повторил:

— Вы замечали запах?

— Да.

— Что сделал Лосев, когда вы спросили?

— Сказал, трубы. Показал жалобу.

Герман сидел молча. Ему хотелось спросить, почему аккуратная бумага хозяина оказалась убедительнее следов на шее человека, прибежавшего за помощью. Но в таком вопросе уже находился ответ, который сотруднику оставалось отвергнуть или принять. Нужно было восстановить его решение, а не заставить повторить сегодняшнюю оценку.

— Кто предложил Сомову написать, что разбирательства он не желает?

Мужчина посмотрел на лежащие перед ним листы.

— Я объяснил варианты.

— Какие именно?

Разговор продолжался больше часа. Когда сотрудник вышел, он забыл на стуле форменную фуражку. Вернулся за ней, взял и задержался возле двери.

— Я тогда решил, что они оба врут.

Следователь попросил его сесть и включил продолжение записи.

— Расскажите, на чём основывалось это решение.

Мужчина сел.

Теперь оправдание предстояло превратить в последовательность конкретных поступков и упущений.

Агния не вошла в комиссию, которой поручили судебно-психиатрическую экспертизу Лосева.

Её участие в работе с потерпевшими и обстоятельства предыдущих контактов с задержанным были известны. Она передала необходимые материалы, ответила на вопросы коллег и осталась за пределами независимой оценки.

Герман воспринял это спокойно, но вечером всё-таки спросил, не кажется ли ей, что комиссия увидит только ту версию человека, которую Лосев захочет показать.

— У них будут не только беседы с ним, — ответила Агния. — Медицинская история, материалы дела, сведения о поведении в разные периоды. Наши наблюдения тоже, с указанием, когда и при каких обстоятельствах они сделаны.

— Он умеет выглядеть заботливым.

— Это тоже придётся исследовать. Но нельзя заранее решить, что каждый его ответ — симуляция, только потому, что он нам неприятен.

Герман некоторое время молчал.

— Мне неприятен не ответ.

— Я понимаю.

Они сидели в маленькой комнате отдыха. На столе лежал хлеб, привезённый женой председателя товарищества. Кто-то разрезал его и накрыл бумажным полотенцем, но почти никто не ел.

Агния налила чай, сделала глоток и поморщилась: напиток успел остыть.

— Сегодня Антон спросил, будут ли его показывать Лосеву, чтобы тот что-нибудь вспомнил.

Герман поднял глаза.

— Что ты ответила?

— Что сейчас такого действия не назначено, а любые дальнейшие вопросы ему объяснят заранее. Он боится снова оказаться человеком, которого взрослые поставят перед другим ради результата.

Ратников посмотрел на хлеб.

— Он уже оказался.

Агния не стала спорить.

В этой работе легко было начать считать потерпевшего источником: сведений, образцов, опознания, реакции на фотографию. Человек ещё просыпался ночью от движения в коридоре, а у следствия уже имелся список того, что он должен вспомнить.

Герман взял лист и записал, какие вопросы Антону действительно необходимы сейчас, а какие могут подождать или проверяться другим способом.

Список стал короче.

Кольцо с руки неизвестного мужчины осмотрели после завершения необходимых действий с останками.

На внутренней стороне сохранилась гравировка: дата и два имени. Буквы были частично забиты загрязнением, но после исследования их удалось прочитать.

Светличная передала сведения группе, занимавшейся розыском.

К вечеру появилось возможное совпадение. Мужчину с таким именем искала жена. Заявление подали в другом регионе больше года назад. Он ездил на заработки, несколько раз менял бригады и в последнем разговоре сказал, что задержится на несколько дней, потому что нашёл временную работу.

Одного кольца было недостаточно для установления личности, и женщине этого не объявляли. Сначала запросили материалы розыска, медицинские документы, фотографии, сведения о вещах и обстоятельствах исчезновения.

Герман читал поступившую справку, когда заметил знакомое название организации.

Он достал документы Руслана, затем сведения о Степане.

Двое из троих обращались в одно и то же место, где предлагали временную работу и размещение. Это ещё не связывало организацию с преступлениями: через неё проходили сотни людей. Но теперь у поиска появлялась конкретная точка, где могли пересекаться пути будущих потерпевших.

Лосев работал там несколько лет назад.

В его трудовой истории это место уже было указано. До сих пор запись выглядела обычной частью биографии.

Ратников вызвал сотрудника, проверявшего прежнюю работу задержанного.

— Нужны не только характеристика и даты увольнения. Кто его знал, с кем он продолжал общаться, приходил ли после ухода. Отдельно — как он мог узнавать людей, которым негде жить.

— Думаете, выбирал там?

— Проверяем.

Герман перечитал справку.

Обстоятельства знакомства, которые казались случайными, могли опираться на опыт человека, годами слушавшего чужие объяснения: потерял работу, не рассчитались, негде переночевать, документы остались у хозяина, до дома не доехать.

Лосев знал, какие вопросы люди задают, когда им стыдно просить помощи.

Бывшая коллега узнала его сразу.

Она приехала на следующий день, принесла старую общую фотографию и долго искала очки, хотя держала их в руке. На снимке сотрудники стояли возле входа после ремонта помещения. Лосев находился сбоку, придерживая дверь.

— Он всегда оставался после закрытия, — сказала женщина. — Если кто опаздывал, мог подождать. Я считала, что ему домой не хочется.

— Почему?

— Один жил. Рассказывал мало.

— С людьми, обращавшимися за помощью, встречался вне работы?

Она задумалась.

— С некоторыми. Подрабатывал потом: кому документы объяснить, кому объявление найти. Один раз сказал, что пустил человека переночевать.

— Жалобы были?

Женщина опустила фотографию.

— На работе — не помню.

— А вне работы?

— Был разговор. Давно. Парень приходил, спрашивал его. Очень злой. Я решила, деньги не поделили.

— Что именно он сказал?

Она попыталась воспроизвести фразу, остановилась, начала заново и наконец попросила записать так, как действительно помнит: молодой мужчина утверждал, что Лосев не отдаёт вещи.

Герман подвинул к ней воду.

— Что вы сделали?

— Позвала Виктора.

— Они разговаривали при вас?

— Нет. Вышли.

— Мужчина вернулся?

— Не в тот день.

В комнате стало тихо.

Женщина смотрела на фотографию, где сама улыбалась рядом с Лосевым.

— Я ведь могла спросить его имя.

Следователь продолжил разговор, уточняя год, сезон, внешний вид посетителя, возможных свидетелей. Герман вышел в коридор и передал новые сведения Светличной.

Она сказала, что среди вещей из квартиры найден старый рабочий пропуск, выданный человеку, пока не установленному по имеющимся фотографиям.

Ещё одно направление.

Ещё один человек, который когда-то пришёл за своим и мог не получить обратно ничего.

Лосев заговорил о мешках на следующем допросе.

Он уже знал, что за оградой дачного товарищества продолжается поиск, и спрашивал, закончили ли сотрудники. Следователь предложил ему уточнить места и обстоятельства вывоза. Задержанный назвал несколько ориентиров, часть которых совпадала с найденным, часть требовала проверки.

На вопрос, переносил ли всё самостоятельно, ответил не сразу.

Герман заметил паузу, но не вмешался.

— Иногда помогали, — сказал Лосев.

— Кто?

— Люди.

— Назовите.

Он пожал плечами.

— Вы же всё равно решите, что я заставлял.

Следователь попросил описать один конкретный случай.

Лосев заговорил о молодом мужчине, приехавшем на дачу подработать. Нужно было убрать участок, перенести доски, вынести старые вещи. Он помог отнести тяжёлый мешок к месту, где складывали мусор, получил деньги и ушёл.

— Что находилось в мешке?

Лосев посмотрел на защитника.

— Вы сами нашли.

— Тот человек знал содержимое?

— Он не спрашивал.

Герман почувствовал, как у него напряглась спина.

Они уже слышали от председателя о помощниках. До этой минуты в слове оставалась обычная хозяйственная работа. Теперь один из этих людей мог жить, не зная, что однажды нёс чужое тело за бельевую верёвку, врезавшуюся в ладонь.

— Как вы с ним связались?

— По объявлению.

— Где сохранился номер?

Лосев задумался, затем сообщил, что записывал телефоны на обороте календаря в дачном доме.

Календарь изъяли при осмотре. Его записи ещё проверяли вместе с другими бумагами.

Герман передал сведения группе.

Ни один из названных Лосевым людей пока не становился сообщником только потому, что помог перенести закрытый мешок. Сначала предстояло установить, происходило ли это вообще, кто присутствовал, что говорили, что можно было увидеть и понять.

Но Ратников уже думал о человеке, которому придётся сообщить, что именно тот мог держать в руках.

Мужчину нашли к вечеру.

Его звали Фёдор. Он работал водителем небольшого грузового фургона, по выходным брал заказы на перевозку мебели и вывоз старых вещей. Номер в календаре принадлежал ему, однако Лосева он вспомнил только после фотографии дачного дома.

— Там лестница узкая, — сказал он. — Шкаф не проходил, пришлось дверцу снимать.

— Вы приезжали один?

— С напарником.

— Что выносили кроме мебели?

Фёдор перечислил несколько предметов. Потом вспомнил мешки.

— Один тяжёлый был. Хозяин сказал, мокрые вещи, после протечки.

Герман попросил описать упаковку, способ переноса и место, куда её отнесли.

Фёдор рассказывал уверенно, пока ему не показали фотографию участка за оградой. На снимке не было останков, только расположение деревьев, ограждение и размеченная территория.

Он узнал место.

Потом заметил номерные обозначения и замолчал.

— Что там?

Следователь объяснил, что обнаружены человеческие останки и сейчас устанавливается происхождение всех находок.

Фёдор некоторое время смотрел на свои ладони.

— Нет.

Герман не ответил.

— Нет, я бы понял.

Его голос стал громче.

— Он сказал, вещи. Я спросил, чего такой тяжёлый. Он сказал, вода натекла.

— Мы записываем именно то, что вы слышали и делали, — произнёс следователь. — Не нужно сейчас угадывать.

Фёдор отодвинул стул.

— Можно выйти?

Его проводили в коридор. Через несколько секунд из туалета донёсся звук рвоты.

Герман остался возле двери кабинета. Сотрудник принёс воду, другой связался с напарником Фёдора, не сообщая ему содержание уже полученных показаний. Работа продолжалась, и в этом не было бесчувствия: если остановиться вместе с потрясённым свидетелем, ещё одна часть чужой смерти могла остаться только признанием Лосева.

Фёдор вернулся не сразу.

Сел, вытер лицо и попросил начать сначала.

— Я хочу всё рассказать. Только вы мне потом скажите, я мог понять или нет.

Герман посмотрел на его красные глаза.

— Мы установим обстоятельства. Я не стану сейчас давать вам ответ, которого ещё нет.

Фёдор кивнул.

Потом положил ладони на стол, как будто ему было важно всё время видеть их.

В ту ночь Ратников не поехал на место поиска.

Там оставались сотрудники, работа была организована, и его присутствие не ускорило бы исследование ни одного пакета. Он закончил необходимые распоряжения, закрыл кабинет и впервые за несколько дней ушёл до полуночи.

Дома Вероника ещё не спала. Сидела на полу возле дивана и собирала маленькую деревянную полку, которую Агния купила для детских книг. Две детали не совпадали, винт входил криво, и девочка сердито вытирала глаза тыльной стороной ладони.

— Я не плачу, — сказала она, заметив Германа.

— Вижу, что злишься.

— Она неправильная.

Он сел рядом, посмотрел на детали и обнаружил, что одну перевернули.

Вероника хотела сразу выхватить отвёртку, но остановилась.

— Я сама.

— Хорошо. Я подержу.

Она осторожно выкрутила винт, развернула деталь и попробовала снова. На этот раз получилось. Полка немного покачнулась, Герман придержал её снизу, а Вероника затянула крепление до конца.

— Теперь можно отпускать.

Он убрал руки.

Полка стояла.

Девочка провела ладонью по верхней доске, проверяя, ровно ли, затем вдруг спросила:

— А если человек помог плохому и не знал, он тоже плохой?

Герман посмотрел на неё.

— Почему спрашиваешь?

Вероника пожала плечами.

— Просто.

Он не стал связывать её вопрос с сегодняшним допросом. У неё были собственные воспоминания о взрослых, которые просили подать предмет, открыть дверь, повторить слова, а потом называли участие добровольным.

— Нужно понять, что он знал и что мог выбрать, — ответил Герман. — Иногда человеком пользуются, скрывая от него главное.

— А если он потом понял?

— Тогда важно, что сделает дальше.

Вероника долго смотрела на полку.

— Расскажет?

— Может рассказать. Попросить помощи. Попытаться остановить то, что ещё продолжается.

Она кивнула и начала складывать оставшиеся винты в пакет. Позднее Агния спросила, почему он сидит в темноте. Герман рассказал о Фёдоре: о тяжёлом мешке, объяснении про протечку, ладонях, которые тот положил перед собой после возвращения в кабинет.

— Он думал, что всё обязательно почувствовал бы, — сказал Ратников. — По весу. По тому, как держал.

Агния села рядом.

— А ты?

Герман посмотрел на свои руки.

— Я сегодня тоже пытался представить, что понял бы сразу.

Она ничего не ответила. За стеной девочки расставляли книги на новой полке. Одна не помещалась, её повернули боком, затем кто-то тихо засмеялся. Герман слушал и думал о человеке, которого они ещё не назвали по имени. Его вес однажды приняли за мокрые вещи, за работу на несколько минут, за лишнюю плату после переноса шкафа. Утром нужно было вернуться и продолжить искать всё остальное, что Лосев рассчитывал оставить за пределами чужого понимания.




                Глава 7. Мама, я задержусь.




   Перед похоронами Галина Михайловна попросила вернуть ей конверт. Герман объяснил, что подлинник пока остаётся в деле, но ей передадут качественную копию записки. Она выслушала, кивнула и некоторое время смотрела на стол, где лежали документы, необходимые для погребения. Потом сказала, что ей нужна была не бумага с адресом, а то место, за которое Руслан держался, когда писал.

Ратников не сразу нашёл, что ответить.

За окном бюро проходили люди, хлопала дверь машины, возле ограды мужчина разговаривал с водителем, объясняя, куда подъехать. Галина Михайловна сидела в новом чёрном пальто с ещё не снятой ниткой на рукаве. Агния заметила её, но не стала тянуться к чужой одежде.

— Я понимаю, — сказала женщина сама. — Вам нужно доказать.

Она осторожно положила документы в сумку, разгладила ладонью клапан и застегнула замок.

— Только не потеряйте.

Герман ответил, что записка хранится как вещественное доказательство и её движение фиксируется. Слова получились служебными, тяжёлыми. Галина Михайловна слушала так внимательно, словно именно от точности этого порядка теперь зависело, останется ли у её сына хоть что-нибудь, чего ещё не отняли.

Похороны назначили на следующий день.

До этого она почти не произносила самого слова. Говорила о машине, времени, кладбище, справках, о женщине, которая поможет дома. Все необходимые действия удавалось назвать отдельно, не соединяя их в то, что предстояло сделать.

Теперь спросила:

— А там можно будет посидеть немного?

Агния придвинулась ближе.

— Где именно?

— Рядом с ним. До того как повезут.

— Мы уточним и поможем всё устроить.

Галина Михайловна кивнула.

— Я давно с ним не сидела.

Женщину, сообщившую о кольце, звали Еленой.

Она приехала с дочерью и старшим братом мужа. Девочке было двенадцать; она держала телефон обеими руками и не смотрела на окружающих, хотя экран оставался тёмным. Брат мужа остановился возле окна, предоставив Елене говорить первой.

К этому времени сведения из розыскного дела, документы и результаты исследований позволили установить ещё одну личность. Мужчину звали Илья Усов. Кольцо с датой свадьбы стало направлением поиска, а подтверждение получили независимо от него.

Герман объяснил это прежде, чем сообщил о смерти.

Елена слушала, почти не мигая.

Когда он закончил, она спросила:

— Можно дочь вывести?

Агния поднялась.

Девочка не двинулась с места.

— Я уже поняла.

Елена повернулась к ней так резко, будто хотела удержать произнесённое раньше, чем оно станет общим знанием.

— Ася, пожалуйста.

Дочь посмотрела на мать, затем встала и пошла за Агнией. У двери остановилась, поправила съехавший ремень рюкзака и спросила, можно ли взять воду со стола. Герман подал ей закрытую бутылку.

Ася сказала спасибо.

Это простое воспитанное слово почему-то оказалось для Елены последним, что она смогла выдержать спокойно. Как только дверь закрылась, она прижала ладонь ко рту и резко наклонилась вперёд. Брат мужа сделал шаг, но она остановила его рукой.

— Не трогай пока.

Он остался рядом.

Елена выпрямилась, несколько раз провела ладонями по лицу и посмотрела на Германа.

— Я ему написала, чтобы больше не возвращался.

Ратников молчал.

— После того как он пропал. Не сразу. Через два месяца. Я думала, у него женщина.

Брат мужа опустил голову.

— Лен…

— Не надо. Я сама скажу.

Она достала телефон. Пальцы плохо попадали по экрану, нужная переписка не открывалась, и Елена начала раздражаться, как раздражаются на вещь, которая мешает выполнить простое действие. Наконец нашла сообщения и положила аппарат перед Германом.

Он не стал брать его без разрешения.

— Прочитайте, — сказала она.

В переписке сначала были вопросы. Где ты. Почему выключен телефон. Перезвони, хотя бы скажи, что жив. Потом сообщения становились длиннее, в них появлялись упрёки, просьбы не наказывать дочь молчанием, угрозы подать на развод.

Последнее Елена помнила наизусть.

— Я написала: «Живи как хочешь. Только не приходи, когда тебе станет плохо».

Она смотрела на него, ожидая ответа, который он не имел права придумывать.

— Он мог это прочитать?

— Сейчас мы не можем достоверно сказать, кто имел доступ к телефону в тот момент.

— Но мог?

Герман почувствовал, как рядом шевельнулся брат Ильи.

— Даты и использование аппарата проверяются. Я сообщу вам, если это удастся установить.

Елена забрала телефон.

— Я всё время боялась, что он вернётся, а я не смогу простить. Представляла, как открою дверь и не пущу. Даже слова готовила.

Она посмотрела на свою руку, где оставалось обручальное кольцо.

— А его уже не было?

— Точную последовательность мы восстанавливаем.

Елена отвернулась.

— Вы всё правильно говорите. Я понимаю. Только я сейчас не могу от этого никуда деться.

Ася сидела с Агнией в соседнем кабинете.

Бутылку она поставила на пол между ногами, рюкзак держала на коленях. Через стену почти ничего не было слышно, но девочка всё равно следила за дверью.

— Мама сказала, папа нас бросил.

Агния подождала.

— Она не со зла. Ей все так говорили. Бабушка тоже.

— А ты что думала?

Ася пожала плечами.

— Что он телефон потерял.

Она провела ногтем по шву рюкзака.

— Потом долго уже было. Телефон можно другой купить.

Агния села так, чтобы между ними оставалось достаточно места.

— Ты с кем-нибудь могла об этом говорить?

— С папиным братом. Он говорил, найдём.

За дверью прошли люди. Ася подняла голову и дождалась, пока шаги стихнут.

— А если я перестала ждать, он знает?

Агния почувствовала, как у неё напряглось горло.

— Почему ты спрашиваешь?

— Я сначала каждый вечер смотрела, не написал ли. Потом надоело. Один раз даже подумала, что хорошо, если не вернётся, потому что мама перестанет плакать из-за телефона.

Она произнесла это быстро, почти шёпотом, и сразу опустила глаза.

— Я не хотела, чтобы умер.

— Твои мысли не причинили ему вреда, Ася.

Девочка покачала головой.

— Вы просто так говорите.

— Я говорю, потому что это правда. За то, что сделал с ним другой человек, ты не отвечаешь.

Ася долго молчала. Потом расстегнула маленький карман рюкзака и достала сложенный в несколько раз лист.

На нём была таблица умножения.

Бумагу укрепили прозрачной лентой по краям. В одном месте синими чернилами нарисовали смешную рожицу, возле другого примера стояла стрелка.

— Папа делал. Когда я путалась.

Агния посмотрела на лист, не пытаясь взять.

— Ты носишь с собой?

— Сначала забыла выложить. Потом уже не хотела.

Девочка развернула бумагу до конца.

— Он говорил, что восемью семь — это не страшно. Что страшно только когда я сама на себя злюсь.

Она провела пальцем по нарисованной рожице, и губы у неё задрожали.

До этого Ася говорила о смерти почти ровно, стараясь быть удобной для взрослых, которые и без неё едва держались. Теперь перед ней лежала вещь, которую отец сделал своими руками, сидя рядом, замечая её сердитое лицо и придумывая, как помочь.

— Я уже всё знаю, — прошептала она. — Я давно выучила.

Агния подвинула коробку с салфетками.

Ася не взяла ни одной. Прижала лист к груди, согнулась над рюкзаком и заплакала, стараясь сначала делать это без звука.

Когда в кабинет вошла Елена, девочка подняла голову.

— Мам, я не хотела.

Мать опустилась перед ней на колени.

— Что ты, доченька?

— Я тоже на него злилась.

Елена обняла её так крепко, что рюкзак съехал на пол. Ася прижалась лицом к её шее, зажала в руке старую таблицу и наконец перестала сдерживать голос.

Агния вышла, прикрыв дверь.

В коридоре стоял брат Ильи. Он спросил, можно ли войти, и, получив ответ, ещё несколько секунд не двигался, пытаясь справиться с собственным лицом.

На похороны Руслана пришло меньше людей, чем ожидала Галина Михайловна.

Двое бывших одноклассников, соседка с нижнего этажа, женщина из магазина, где он подрабатывал до отъезда, несколько дальних родственников. Кто-то не смог приехать, кто-то узнал слишком поздно. У людей были смены, дети, больные родители, деньги на дорогу, которых не оказалось именно сейчас.

Галина Михайловна никого не упрекала.

Она стояла возле закрытого гроба и поправляла цветы, хотя те лежали ровно. Один длинный стебель всё время выходил за край, и она несколько раз пыталась уложить его иначе.

Герман подошёл, осторожно помог.

— Так лучше?

Она кивнула.

Некоторое время они стояли рядом.

— Я его маленьким на вокзале потеряла, — сказала она.

Ратников повернулся к ней.

— Четыре года было. Отвернулась билет достать, а он к автомату с водой пошёл. Я увидела, что рядом нет, и у меня всё… даже не закричала сразу. Дышать перестала.

Она смотрела на цветы.

— Нашла через минуту. Стоит, монетку просит у мужчины. Мужчина ему говорит: где мама? А он показывает на меня и смеётся. Я его тогда так прижала, он испугался.

Герман молчал.

— Я всё эти месяцы думала, будет так же. Сейчас ещё чуть-чуть, и найду. Окажется, рядом стоял, а я не туда смотрела.

К ним подошла соседка, положила руку Галине Михайловне на плечо. Та благодарно кивнула, но не отступила от гроба.

Когда попросили прощаться, она вынула из сумки копию записки Руслана.

Не стала класть внутрь. Подержала, затем снова убрала.

— Это мне, — сказала она тихо. — Он мне написал.

На кладбище дул ветер. Галина Михайловна всё время придерживала ворот пальто, будто боялась, что он раскроется и холод попадёт за ткань. Когда гроб начали опускать, она сделала шаг вперёд, но остановилась сама.

Агния стояла рядом.

Женщина смотрела вниз и несколько раз открывала рот, не произнося ничего. Потом повернулась к ней с совершенно растерянным лицом.

— А дальше что?

Агния взяла её под руку.

— Сейчас побудем здесь. Потом поедем с вами.

— Нет, — сказала Галина Михайловна. — Не сейчас.

Агния поняла.

Ответа, который мог бы вместить оставшуюся жизнь этой женщины, у неё не было. Она только осталась рядом, удерживая руку, пока люди подходили и бросали землю.

После кладбища Герман отвёз Галину Михайловну домой.

Соседка поехала с ними. Обещала остаться до вечера, потом должна была прийти родственница. Агния заранее поговорила с обеими, помогла организовать поддержку на ближайшие дни, но, когда они поднялись к квартире, все эти договорённости показались Герману слишком небольшими перед закрытой дверью.

Галина Михайловна долго искала ключ.

Он был в том отделении сумки, где она всегда его держала, но пальцы перебирали документы, платок, кошелёк и никак не находили металлическое кольцо.

— Давайте помогу, — предложила соседка.

— Нет, я знаю где.

Наконец дверь открылась.

В квартире пахло чистым полом и едой, приготовленной к возвращению. На кухне стояли тарелки, нарезанный хлеб накрыли салфеткой. Кто-то успел убрать таз из-под мойки.

Галина Михайловна вошла первой и остановилась в коридоре.

На диване всё ещё лежала куртка Руслана.

Она сняла пальто, повесила его на крючок, затем подошла к дивану и подняла куртку обеими руками. Некоторое время держала перед собой, словно собиралась проверить карманы.

— Я её стирала, — сказала она. — Когда он уехал. Думала, вернётся, наденет чистую.

Пальцы вцепились в ткань.

— Зачем я постирала?

Соседка закрыла лицо.

Галина Михайловна прижала ворот к щеке. Там уже не могло остаться привычного запаха сына; куртка хранилась выстиранной больше года. Она всё равно держала её возле лица, проводила губами по подкладке, как будто пыталась найти участок, которого не коснулись вода и порошок.

Герман отошёл к окну.

Он слышал, как Агния тихо разговаривает с женщиной, как соседка ставит чайник, как в прихожей падает с полки чей-то платок. Ему хотелось сделать что-нибудь руками: поправить кран, закрепить дверцу, поднять вещь. Любое действие, которое имело бы видимый конец.

Галина Михайловна села, не выпуская куртку.

— Он мне перед отъездом сказал: «Мам, отдохни от меня».

Она попыталась улыбнуться.

— Я ответила, что давно пора.

Никто не заговорил.

— Мы так шутили. Я всегда ему говорила: когда ты уже вырастешь и перестанешь носки где попало бросать. А он говорил, что специально оставляет, чтобы мне было чем заняться.

Её лицо дрогнуло.

— У меня теперь всё убрано.

Агния села рядом. Галина Михайловна положила голову ей на плечо, продолжая прижимать куртку к животу. Плакала негромко, устало, без той силы, с которой согнулась над запиской в первый день.

Герман оставался у окна, пока не смог повернуться.

Вечером он разговаривал с Инной Кругловой.

Она ещё не уехала домой, занималась необходимыми документами и просила не звонить ей утром до девяти: сын собирался в школу, и она не хотела, чтобы он услышал разговор случайно.

— Я сегодня ему сказала, — произнесла она.

— О Степане?

— Да.

Герман подождал.

— Он спросил, кто теперь научит его на велосипеде. Я разозлилась. Сказала, что дядя умер, а он про велосипед.

Инна замолчала.

— Потом поняла, что он иначе не умеет.

Ратников сел на подоконник в пустом коридоре.

— Сколько ему?

Она назвала возраст.

— Для него это было то, что они собирались сделать вместе, — сказал Герман.

— Знаю теперь. Только я уже накричала.

— Вы поговорили потом?

— Да. Легла рядом с ним. Он попросил голосовое включить.

То самое сообщение, которое Инна передала следствию.

— Я включила один раз. Он попросил ещё. Потом опять. А я не могла больше слушать, Герман Андреевич. Он там смеётся. Брат мой смеётся, понимаете?

— Понимаю.

— Нет, я не к тому… Простите.

Она выдохнула в трубку.

— Сын сказал, можно я сам буду слушать в наушниках, чтобы тебе не мешать.

Герман посмотрел на закрытую дверь комнаты отдыха.

— Он вам не мешает.

— Я знаю. Только нужно было ему это сказать сразу.

Они закончили разговор не скоро. Служебных вопросов оказалось меньше, чем пауз, которые Инна не хотела оставлять пустыми.

Когда связь оборвалась, Герман некоторое время держал телефон возле уха.

На следующий день Лосеву предъявили сведения об установлении личности Ильи Усова.

Он посмотрел на фотографию, затем на снимок кольца и сообщил, что помнит этого человека. Сказал, что тот жаловался на жену.

Следователь уточнил, при каких обстоятельствах состоялся разговор и что именно было сказано.

Лосев отвечал общими фразами: дома не понимали, денег было мало, возвращаться не хотелось.

Герман слушал из соседнего помещения.

Он видел Елену, показывавшую сообщения с просьбами хотя бы дать знать, что жив. Видел Асю с таблицей умножения. Сейчас их жизнь пытались свести к удобному объяснению, в котором погибший будто бы сам постепенно уходил из семьи ещё до встречи с убийцей.

Следователь не стал спорить. Попросил Лосева назвать конкретные сведения, которые можно проверить.

— Как звали дочь Ильи?

Задержанный задумался.

— Не помню.

— Сколько ей было лет?

— Маленькая.

— Он показывал фотографию?

— Возможно.

— Вы знали, что его ищут?

Лосев посмотрел на защитника и отказался отвечать.

Герман выключил у себя звук, но оставил изображение.

Ему нужно было несколько секунд, чтобы перестать слышать в каждой уклончивой фразе личное оскорбление тех, с кем он разговаривал вчера. Следствие не становилось сильнее от его ненависти. Людям, ждавшим ответа, требовались доказательства, которые выдержат проверку и останутся в деле после того, как его собственная злость выдохнется.

Он снова включил звук.

Ася попросила вернуть отцовское кольцо.

Елена позвонила Агнии и сказала об этом смущённо, заранее понимая, что вещь пока не может просто перейти из дела в руки семьи.

— Я объяснила ей. Она говорит, пусть хоть потом.

— Скажите, что просьбу передадут следователю. Когда предмет можно будет вернуть, с вами свяжутся.

— Она хочет на цепочке носить.

Агния записала.

Елена не закончила разговор.

— А я своё сняла.

— Когда?

— Вчера ночью. Посмотрела на руку и сняла. Потом испугалась, что как будто предала, надела обратно.

Агния села.

— Вам не нужно сейчас принимать окончательное решение даже о кольце.

— Все говорят: ради дочери держись. А я утром её увидела и подумала, что она так на него похожа, что мне смотреть больно. Какой я после этого человек?

Агния дала ей договорить.

Елена говорила о раздражении, которое накатывало без предупреждения, о зависти к женщине в автобусе, ругавшей по телефону живого мужа, о желании вернуться в тот день, когда ещё можно было сердиться на Илью и считать его виноватым в молчании.

— Тогда у него хотя бы было завтра, — сказала она. — Он мог объявиться. Я могла не простить, потом простить. Теперь я даже поругаться с ним не могу.

Агния слушала и не торопилась превращать каждую боль в совет.

В конце Елена попросила найти ей человека, с которым можно будет говорить об этом регулярно, не начиная каждый раз с объяснения, что она любила мужа, хотя злилась на него.

Агния пообещала помочь организовать такую поддержку и записала удобное время.

Это была первая просьба Елены о себе.

Домой Герман вернулся, когда девочки уже легли.

Агния сидела на кухне, держа в руках детский носок. Нашла его под столом, подняла и забыла отнести в корзину. На плите стояла закрытая кастрюля.

— Есть будешь?

Он кивнул.

Она поставила тарелку, налила воды и села напротив. Некоторое время они говорили о простом: что нужно подписать школьное уведомление, что у Веры закончилась бумага для рисования, что Вероника хочет переставить книги на верхнюю полку.

Потом Герман сказал:

— Галина Михайловна попросила меня не переставать искать остальных, когда с её сыном уже выяснили.

Агния подняла глаза.

— Она так и сказала?

— Сказала: «У них тоже дома думают, что они уехали».

Он отодвинул тарелку, хотя почти не притронулся к еде.

— Я сегодня всё время слышу, как она спросила: «А дальше что?» На кладбище.

Агния положила носок на край стола.

— Ты не обязан знать, как она проживёт всю оставшуюся жизнь.

— А завтра?

— Завтра можно позвонить. Уточнить, кто рядом. Выполнить то, что обещал. Не исчезнуть после передачи документов.

Герман посмотрел на неё.

За стеной открылась дверь детской. Вера вышла в коридор и остановилась, прикрывая глаза от света.

— Вы оба дома?

— Оба, — ответила Агния.

Девочка подошла к столу, коснулась рукава Германа и прислонилась к нему боком. Он обнял её за плечи.

— Что случилось?

— Ничего. Проверить хотела.

Некоторое время она стояла молча, затем попросила проводить её обратно. Герман поднялся, поправил одеяло, дождался, пока она устроится, и выключил верхний свет, оставив ночник.

— Ты утром уйдёшь раньше, чем я проснусь? — спросила Вера.

— Возможно.

— Тогда напиши, что ушёл.

— Напишу.

Она кивнула и закрыла глаза. Вернувшись на кухню, Герман достал телефон. От Галины Михайловны пришло сообщение. Она не просила ответа, только сообщала, что родственница осталась ночевать и всё необходимое у неё есть.

Следом была ещё одна строка: «Я сегодня первый раз не поставила ему тарелку». Герман показал экран Агнии. Она прочитала и долго не отдавала телефон. На столе между ними стояли две тарелки. Из детской слышалось, как Вера поворачивается под одеялом, в соседней комнате тихо скрипнула кровать Вероники. Агния потянулась через стол и взяла Германа за руку. Он сжал её пальцы, глядя на сообщение женщины, которой этой ночью предстояло остаться в квартире, где наконец ничего не нужно было оставлять сыну на ужин.




                Глава 8. Чужая куртка.




   Светличная положила перед Ратниковым две фотографии пропуска, и он сначала решил, что она по ошибке распечатала один снимок дважды. На обоих стоял мужчина с узким лицом, неровно подстриженной чёлкой и заметным шрамом возле брови, однако фамилии под фотографиями различались. Первый пропуск нашли в квартире Лосева, в коробке с квитанциями и чужими документами; второй прислали из строительной организации, куда направили запрос после проверки его номера. Настоящий владелец работал там чуть больше месяца, получил расчёт и уехал, а человек, чья фотография была наклеена поверх старой, в кадровой базе вообще не значился.

— Подделка? — спросил Герман.

— Пропуск настоящий, фотографию заменили. Посмотри на край.

Светличная увеличила изображение. Под углом прозрачной плёнки выступала полоска другой фотографии, на которой сохранилась часть уха. Герман вспомнил женщину из службы временного трудоустройства, рассказавшую о молодом мужчине, требовавшем у Лосева вернуть вещи. Она описывала шрам, но тогда не смогла уверенно сказать, с какой стороны он находился.

— Ей показывали?

— Пока нет. Сначала надо понять, кого мы ищем. Я связалась с бригадиром. Он помнит человека с фотографии, только работал тот под другим именем. Говорит, однажды порезал руку и отказался ехать в травмпункт. После этого исчез.

— Его искали?

— Бригадир решил, что из-за документов. Остальным сказал то же самое.

В протоколе разговора стояло имя: Павел Селезнёв. Ниже рукой Светличной было приписано другое — Константин Юдин. Оно появилось в ответе на запрос в общежитие, куда строительная фирма селила рабочих. Администратор узнала фотографию и вспомнила, что мужчина получал денежный перевод; имя на квитанции не совпадало с тем, под которым он числился в ведомости. Она тогда пригрозила выселением, он заплатил за дополнительную неделю и съехал раньше срока, оставив сломанный электрический чайник.

Ратников перечитал лист. В предыдущие дни фамилии всё чаще появлялись возле описаний останков, и теперь он поймал себя на том, что уже мысленно готовит очередной запрос родственникам. Это раздражало сильнее усталости. Человек мог жить в другом городе, работать, ругаться с женой, не отвечать на незнакомые номера, а Герман уже прилаживал его биографию к найденным вещам.

— Проверь оба имени. И денежный перевод. Кому принадлежал счёт, откуда отправляли.

— Проверяют, — ответила Светличная. — Есть ещё кое-что. Напарник Фёдора подтвердил перевозку мешков, но не ту дату, которую назвал сам Фёдор. Разница почти три недели.

Герман поднял голову.

— Значит, кто-то ошибся.

— Или они ездили дважды.

Она придвинула другой лист. Напарник помнил поездку из-за проколотого колеса: после свалки пришлось заехать в шиномонтаж. Фёдор привязывал свой рассказ к разборке шкафа. Оплата за шкаф сохранилась в банковской выписке, а за мешки Лосев рассчитывался наличными. Накануне оба говорили об одном дне, уверенные, что вспоминают одну и ту же работу.

— Разведи поездки по отдельности, — сказал Герман. — Не подсказывай им, как это должно сложиться.

Светличная забрала фотографии, но у двери остановилась.

— Ты сегодня ел?

— Да.

Она посмотрела на нетронутый хлеб в раскрытом пакете возле его стола.

— Когда именно?

Герман не ответил, и она ушла, оставив одну фотографию пропуска перед ним. Мужчина на ней чуть улыбался, словно снимался для документа в тесной кабинке и кто-то за занавеской сказал ему перестать выглядеть заключённым.

К полудню установили, что Константин Юдин живёт в пригороде и работает в небольшой мастерской по ремонту бытовой техники. Телефон он взял с четвёртой попытки, выслушал представившегося сотрудника и сразу спросил, связано ли дело с чужим пропуском. Когда ему назвали фамилию Лосева, связь оборвалась. Через минуту Юдин перезвонил сам.

— Ко мне домой не приезжайте. У меня жена.

— Мы можем встретиться на работе.

— Она там тоже бывает.

— Тогда скажите, где вам удобно.

Мужчина долго молчал, и Герман слышал в трубке работающий телевизор, женский голос и короткое детское покашливание.

— Я приеду, — наконец сказал Юдин. — Только вы ей пока ничего не говорите. Я должен сам.

Он появился через полтора часа в рабочей толстовке, с чёрной полосой машинной смазки на запястье. Ему было тридцать четыре, хотя на фотографии он выглядел моложе. Шрам возле брови побелел и почти терялся в складке кожи. Юдин сел на край стула, увидел лежащий перед Ратниковым пропуск и с таким облегчением выдохнул, что Герман несколько секунд не начинал разговор.

— Это ваше?

— Фотография моя. Документ чужой. Мне тогда работу не давали, паспорт восстанавливал. Знакомый сделал.

— Вы оставили его у Виктора Ефимовича?

Юдин провёл ладонью по лицу.

— Он забрал. Сказал, хранить будет, чтобы я по пьянке не потерял. Я у него три ночи жил.

— Когда?

Мужчина назвал месяц, задумался, поправил себя на неделю и достал телефон.

— Я после этого жене написал. Мы тогда разошлись. Не официально, просто она меня выгнала. Сейчас найду.

Он листал переписку слишком быстро, пропускал нужные даты, возвращался и извинялся. Ратников предложил поставить телефон на стол, чтобы не держать его в дрожащих пальцах. Юдин послушался, но руку не убрал, прикрывая нижнюю часть экрана, где оставались видны сообщения жены.

Лосев познакомился с ним возле службы трудоустройства. Юдин ждал человека, обещавшего устроить его на склад, и к вечеру понял, что никто не придёт. Денег хватало на дорогу или еду. Он выбрал еду, потому что ехать было некуда, а Лосев подсел за соседний столик в дешёвой закусочной и спросил, не остался ли свободным стул.

— Я много говорил, — произнёс Юдин. — Сейчас думаю, зачем столько рассказал. Про жену, про работу, что ночевать негде. Он слушал нормально. Не перебивал, не учил жить. Потом предложил к нему.

В первую ночь ничего не произошло. Во вторую они выпили, и Юдин проснулся на диване с тяжёлой головой, решив, что просто перебрал. Утром хозяин приготовил завтрак и сказал, что звонили насчёт работы, но разговор не состоялся: Константин спал, а без него договариваться бессмысленно. Телефон лежал на кухонном шкафу. Юдин попросил его вернуть, Лосев ответил, что поставил на зарядку.

— Там не было зарядки, — сказал он. — Провод рядом лежал, но в телефон не вставлен. Я это увидел и всё равно ничего не сказал.

К вечеру третьего дня Юдин собрался уйти. Нашёл через знакомого ночлег, договорился встретиться возле станции, начал искать куртку. Лосев утверждал, что повесил её в прихожей, потом вспомнил, что убрал в шкаф, а когда гость открыл шкаф сам, разозлился и потребовал не трогать хозяйские вещи.

— Он схватил меня за руку. Вот здесь. Я его оттолкнул. Не сильно, просто убрал от себя, а он как будто совсем другой стал. До этого тихо говорил, даже когда недовольный. А тут лицо перекосило, слюна на губе. Кричал, что я его обокрал.

Юдин смотрел на фотографию пропуска.

— Я испугался, что полицию вызовет. Из-за этого. Думал, он меня документами держит. Куртку схватил и ушёл, без телефона. На улице только увидел, что чужая.

Ратников не перебивал. За стеной кто-то передвигал мебель, ножка стола несколько раз ударилась о пол, и Юдин всякий раз поворачивался к двери.

— Почему решили, что чужая?

— Моя синяя была. Эта тоже синяя, только больше. И в кармане таблетки, ключи, чек какой-то. Я обратно не пошёл.

— Что сделали с вещами?

— Ключи выбросил. Таблетки тоже. Куртку потом отдал.

Он произнёс это с усилием, ожидая реакции, но Герман только уточнил, кому именно. Оказалось, в пункт сбора одежды возле вокзала, через несколько недель. Юдину было неудобно носить её: рукава закрывали пальцы, а чужой запах не исчезал даже после стирки.

— Вы сказали, что жили у него три ночи. В квартире был кто-нибудь ещё?

Мужчина убрал ладонь с телефона. На экране открылась нужная переписка; первой строкой стояло: «Можно я просто приеду и посплю?»

— Был, — ответил он. — Только я не знаю, живой или нет.

Ратников почувствовал, как напряглась спина.

— Расскажите, что видели.

На третью ночь Юдин проснулся от звука телевизора. Дверь кухни оставалась приоткрытой, свет падал в коридор узкой полосой. Лосев сидел за столом боком к двери, напротив находился мужчина в тёмной рубашке, с полотенцем на плечах. Голова у него была опущена, руки лежали ниже края стола. Хозяин что-то говорил, но слов Юдин не разобрал.

— Я подумал, ещё кого-то привёл. Поздоровался. Лосев обернулся, сказал: «Иди спать, мы тут сами». А тот не пошевелился.

— Вы подошли ближе?

— Нет.

— Слышали его голос?

— Нет.

— Видели потом?

Юдин кивнул и несколько секунд сидел неподвижно.

— Утром. С того же места. Только полотенце убрали, и голова была по-другому. Я спросил, плохо ему, что ли. Лосев сказал, после больницы, лекарства сильные. Я сам после выпивки еле стоял. Подумал, человек болеет, чего лезть.

Он стиснул пальцы и вдруг наклонился к столу.

— Вы мне скажите: он мог ещё живой быть? Я сейчас каждую ночь думаю, что надо было зайти. За плечо потрясти, спросить хоть что-нибудь. Я же рядом стоял, метра три.

— По этому рассказу я не могу определить его состояние.

— А если живой был?

— Мы проверим всё, что сможем установить.

Юдин отвернулся к окну. На подоконнике стоял одноразовый стаканчик с засохшей землёй: кто-то пытался укоренить растение и забыл о нём. Мужчина смотрел на этот стаканчик, пока Ратников записывал последние слова, потом спросил, можно ли позвонить жене.

Она ответила сразу.

— Ты где пропал?

— В полиции. Нет, со мной всё нормально. Послушай меня сначала.

Он замолчал, давая ей высказаться, и Герман поднялся, но Юдин удержал его жестом.

— Я тогда не у женщины жил, — сказал он в трубку. — Когда вернулся без телефона. Помнишь, ты спрашивала, откуда куртка? Я соврал, что купил.

Голос жены стал тише, слов уже нельзя было разобрать. Юдин зажмурился.

— Потому что стыдно было. Ты меня домой пустила, а я должен был рассказать, что даже свои вещи забрать побоялся. Нет, я понимаю. Ты имеешь право злиться. Я сейчас всё расскажу, только не при ребёнке.

После звонка он долго держал телефон возле уха, хотя разговор закончился. Ратников предложил перерыв. Юдин попросил воды, выпил половину стакана и сказал, что готов продолжать.

К вечеру его рассказ обрёл первые независимые опоры. Сохранилось сообщение знакомому о встрече возле станции; жена помнила чужую куртку и ночной приход мужа, который не позволил обнять себя сразу, сперва пошёл мыться. Сотрудница службы трудоустройства описала ссору с Лосевым до того, как ей сообщили показания Юдина. Константин действительно возвращался туда через несколько дней и требовал телефон с документом. Лосев вывел его на улицу, отдал старый аппарат без сим-карты и пригрозил заявлением о краже.

Пропуск он оставил у себя.

— Юдин думал, что Лосев его сдал бы полиции, — сказала Светличная. — А Лосев, похоже, рассчитывал, что из-за этого он сам туда не пойдёт.

Она разложила на столе снимки курток, найденных в квартире и на даче. Ни одна пока не совпала с описанием синей куртки Юдина. Ратников попросил отдельно проверить вещи, изъятые вместе с останками, и не вписывать в рабочую таблицу имя нового свидетеля рядом с неизвестным мужчиной из кухни. Между тем, что Юдин видел неподвижного человека, и тем, что следствие могло утверждать о его смерти, оставалось слишком много пустого.

На другом конце стола лежали материалы перевозок. Даты разделились: Фёдор подтвердил вторую поездку, когда ему показали его собственную переписку с напарником. В первый раз они разбирали шкаф и вывезли строительный мусор, во второй забрали мешки, уже стоявшие возле калитки. Лосев помогал грузить, жаловался на спину, потом прошёл вдоль борта и подложил под один из мешков старое покрывало.

— Фёдор вспомнил, что испачкал рукав, — сказала Светличная. — Тогда решил, краска или какая-то грязь. Куртка у него сохранилась. Отправили за ней сотрудника.

Герман посмотрел на часы. Он собирался ехать к Лосеву с вопросами о Юдине, но сначала набрал Агнию и спросил, сможет ли она поговорить с человеком, который пришёл давать показания и теперь боится возвращаться домой.

— Боится жены? — уточнила она.

— Боится, что она станет его жалеть.

— Пусть сам решит, хочет ли разговаривать. Дай ему мой номер.

Юдин взял записанный телефон, аккуратно сложил листок и убрал в кошелёк. За ним приехала жена. Герман увидел их через стекло входной двери: невысокая женщина в светлой куртке стояла возле машины, скрестив руки, а Константин остановился перед ней и начал говорить ещё до того, как она успела задать вопрос. Она слушала с сердитым лицом, затем взяла его за рукав и притянула к себе. Он сначала остался прямым, не обнимая, потом опустил голову ей на плечо. Женщина что-то сказала ему в ухо и ударила раскрытой ладонью по спине, неловко, почти грубо, как успокаивают человека, если сами ед едва держатся.

У Лосева в комнате для допросов было жарко. Он сидел без верхней рубашки, в светлой футболке, и складывал бумажную салфетку, пока защитник просматривал записи. При появлении Ратникова поднял глаза и спросил, долго ли сегодня придётся разговаривать: ночью он плохо спал.

Герман положил на стол фотографию пропуска.

— Знаете этого человека?

Лосев перестал складывать салфетку.

— Он назывался Павлом.

— Что между вами произошло?

— Воровство. Я уже говорил, ко мне разные люди приходили.

— Что он украл?

— Куртку. Деньги пропали.

— Вы обращались в полицию?

— Пожалел. Молодой ещё.

Ратников записал ответ и спросил о мужчине, сидевшем на кухне во время пребывания Юдина. Лосев посмотрел на защитника, затем снова на фотографию.

— Он вам сам рассказал?

— Сейчас я спрашиваю вас.

— Там никого не было.

— Вы уверены?

— Он пил. Постоянно пил, потом ничего не помнил.

Герман не стал показывать остальные материалы. Дал Лосеву закончить, уточнил даты и получил ещё два отказа отвечать. Лишь когда протокол уже распечатали, тот неожиданно заговорил сам:

— Куртка дорогая была. Хорошая вещь, почти новая. Я ему еду покупал, спать давал, а он схватил и ушёл. Даже спасибо не сказал.

— Чья куртка?

Лосев поднял глаза.

— Моя.

— Ваш размер?

Защитник слегка повернул голову к нему, но ничего не произнёс. Лосев смял салфетку и положил возле стакана.

— Не помню.

В коридоре Ратников остановился возле закрытого окна. За стеклом темнел служебный двор, по мокрому асфальту шёл конвоир, придерживая воротник. Герману хотелось вернуться и заставить Лосева хотя бы один раз назвать человека по имени без уточнения, что тот пил, воровал, мешал или собирался уйти. Он стоял, пока это желание не стало достаточно слабым, чтобы можно было ехать дальше.

Светличная позвонила, когда он уже вышел к машине.

— Приезжай к нам. Есть совпадение по одежде. Не окончательное, но тебе надо увидеть.

В лаборатории пахло влажной тканью и упаковочными материалами. На рабочем столе лежала куртка Фёдора, отдельно от неё на экране были открыты увеличенные снимки синей ткани, обнаруженной в одном из мешков на свалке. Сам предмет ещё не закончили исследовать, и Светличная показывала только то, что уже успели зафиксировать: часть борта, металлическую кнопку, грубо зашитый внутренний карман. Нитки отличались по цвету, шов шёл неровно, в одном месте ткань стянуло складкой.

Рядом она открыла фотографию из семейного архива Юдиных. Константин стоял у мангала с ребёнком на руках; синяя куртка была расстёгнута, внутренний карман вывернулся наружу. На нём виднелся такой же косой шов.

— Жена сама зашивала, — сказала Светличная. — Прислала снимок, когда он рассказал, что мы ищем его вещи. Пока этого недостаточно для окончательного вывода, но детали сходятся.

— Что было в мешке?

Она ответила без фотографий. Мужские останки и одежда, часть которой сохранялась вместе с ними. Личность ещё не установили.

Герман приблизился к экрану. Юдин ушёл из квартиры в чужой куртке, оставив свою. Если найденная вещь принадлежала ему, Лосев позднее использовал её для другого человека. Это не позволяло определить, кого именно видел Константин за кухонным столом, зато связывало свидетеля, квартиру и свалку предметом, который можно было исследовать.

— Карманы проверили?

— Внутренний был зашит не до конца. Там кое-что осталось.

Светличная вывела следующий снимок. В складке подкладки нашли плоский пластиковый брелок с выцветшим рисунком, какие делают из детских фотографий в торговых центрах. Сквозь помутневшую поверхность различалось лицо мальчика с широко открытым ртом. Ребёнок смеялся, запрокинув голову; у него не хватало верхнего переднего зуба. Юдин опознал брелок по фотографии через несколько минут. Это был его сын. Константин считал, что потерял его ещё до знакомства с Лосевым.

— Можно мне его потом вернуть? — спросил он по громкой связи. — Когда закончите.

— Да, вопрос о возврате решим после исследования, — ответила Светличная.

На том конце стало тихо, затем Юдин попросил повторить, где его нашли. Герман взял телефон со стола и вышел в соседнюю комнату, чтобы разговор не слышали все.

— В одежде, которую сейчас исследуют. Возможно, это ваша куртка.

— Она была на человеке?

Ратников не ответил сразу, и Константин понял.

— Господи, — сказал он. — Я ведь ругался на него. На того, чью взял. Думал, набрал барахла, все вещи одинаковые, из-за него перепутал.

Герман слышал, как рядом с Юдиным жена спрашивает, что случилось. Он не отвечал ей, только тяжело дышал в трубку.

— Костя, вы не могли знать, кому она принадлежала.

— А он мою потом надел.

— Мы ещё устанавливаем обстоятельства.

— Я понимаю. Вы должны так говорить. Только сын у меня в кармане был. Всё это время там лежал.

Когда звонок закончился, Герман вернулся к столу. Светличная уже закрыла семейную фотографию и заполняла сопроводительные документы. Возле её локтя остывал кофе; на поверхности плавала тонкая плёнка. Она спросила, как Юдин, и Ратников ответил, что рядом жена.

Вскоре пришло сообщение с незнакомого номера. Женщина представилась Ириной Юдиной и написала, что муж сейчас не может говорить, поэтому она уточнит сама. Карман она зашивала крепкими тёмными нитками, потому что синих дома не было. Внутри, возле нижнего шва, оставила кусочек красной ткани: подкладывала его под разрыв, чтобы не расходился снова.

Светличная прочитала сообщение и позвала сотрудника, работавшего с одеждой. Красная заплатка действительно была видна на снимке изнанки. Она вернулась к компьютеру, сохранила переписку и попросила Ирину пока ничего больше не вспоминать вместе с мужем, а записать отдельно всё, что помнит сама.

Следующее сообщение пришло почти сразу. «Только скажите ему потом, что это точно его куртка. Он сейчас сидит и говорит, что, может, вы ошиблись и тот человек ушёл домой в своей». Герман прочитал его дважды. Затем придвинул к себе перечень неопознанных вещей и начал с первой строки, потому что неизвестный мужчина со свалки больше не мог оставаться в их разговорах человеком, которому досталась куртка Константина Юдина.




                Глава 9. Пока ты никуда не идёшь.




   Лосев попросил принести ему чистую рубашку и сообщил, что готов рассказать о человеке, найденном в синей куртке. Оба пожелания он передал через защитника, словно они относились к одному разговору и должны были исполняться вместе. Рубашку ему доставили из разрешённых вещей, но встречу назначили на послеобеденное время: утром Ратников находился у экспертов, затем разговаривал с сотрудницей общежития, в котором когда-то жил Юдин. Герман не собирался выдерживать Лосева нарочно. Просто за пределами комнаты, где тот сидел, продолжалась работа, и это, судя по первым словам задержанного, раздражало его сильнее всего.

— Я с девяти часов жду.

Ратников поставил папку на стол, поздоровался с защитником и проверил, началась ли запись.

— Вы хотели дать показания.

— Хотел.

— Готовы сейчас?

Лосев посмотрел на часы над дверью. Ворот новой рубашки был ему тесен, верхняя пуговица оставалась расстёгнутой. Он провёл под тканью пальцем, поправил манжеты и некоторое время рассматривал лежавшие перед ним руки. Герман заметил, что ногти подстрижены неровно: на большом пальце остался заусенец, который Лосев пытался оторвать, пока защитник тихо не попросил его перестать.

— Того человека звали Николаем, — произнёс он наконец. — Фамилии не знаю. Может быть, говорил, но я не запомнил.

— Где познакомились?

— Возле рынка. Он разгружал машины. Потом стал приходить ко мне.

— Когда это было?

Лосев назвал время года, после уточняющего вопроса — месяц, но сразу оговорился, что в датах может ошибаться. Герман записал. Он ждал, что задержанный начнёт объяснять, почему на Николае оказалась чужая куртка, однако тот заговорил о другом.

Николай плохо ел. Выбирал из супа лук, хлеб крошил прямо на стол, кружку ставил на край, хотя Лосев несколько раз просил пользоваться подставкой. Работал нерегулярно, получал наличными, иногда исчезал на несколько дней. Приходил промокший, с запахом дешёвого табака, просил разрешения помыться и подолгу занимал ванную. Однажды принёс торт в прозрачной коробке, сильно примятый с одной стороны.

— Он вам мешал?

— Я этого не говорил.

— Вы уже несколько минут перечисляете, что вас в нём не устраивало.

Лосев поднял голову.

— Вы просите вспомнить. Я вспоминаю.

Ратников не стал спорить. Снаружи хлопнула дверь, донеслись шаги, и Лосев дождался, пока они стихнут. Даже здесь он хотел, чтобы его слушали без посторонних звуков.

— Торт зачем принёс?

— Просто так. Сказал, у них списывали товар, разрешили забрать.

— Вы обрадовались?

Лосев пожал плечами.

— Он был несвежий.

Защитник опустил глаза к записям. Герман представил мужчину, нёсшего через город помятую коробку, и заставил себя не додумывать выражение его лица. Пока у них было только имя, рассказ убийцы и останки, обнаруженные среди мусора. Нужно было узнать, где Николай работал, кто видел его последним, кому он звонил; иначе Лосев и после смерти этого человека останется единственным, кто решает, каким его запомнят.

— Николай знал Константина Юдина?

— Нет. Тот раньше ушёл.

— Почему вы надели на Николая его куртку?

Лосев снова принялся тереть заусенец.

— Надо было вынести.

— Кого?

Он помолчал.

— Николая.

— Куда?

— Сначала в машину. Потом на дачу.

Ратников попросил рассказать по порядку, с того дня, когда Николай в последний раз пришёл в квартиру живым. Защитник наклонился к Лосеву, что-то негромко сказал, затем выпрямился. Лосев кивнул ему и попросил воды.

Герман подвинул стакан.

Николай пришёл днём, когда Лосев ещё не успел убрать со стола после завтрака. Был выбрит, в чистой рубашке, пах мылом и холодным воздухом. С порога сообщил, что нашёл постоянную работу при складе, там же дают комнату на двоих. Он собирался забрать вещи, а вечером должен был встретиться с новым напарником. Лосев предложил поесть. Николай сначала отказался, потом согласился на чай.

— Он стоял в прихожей обутый, — сказал Лосев. — У меня пол вымыт был.

— Вы сделали замечание?

— Попросил разуться. Нормально попросил.

Николай снял ботинки, прошёл на кухню и всё время смотрел в телефон. Переписывался, улыбался, однажды негромко рассмеялся. Лосев спросил, что смешного, но тот ответил, что это личное, и перевернул телефон экраном вниз.

— У него появилась женщина?

— Я не знаю.

— Вы спрашивали?

— А зачем мне?

Герман посмотрел на него, и Лосев поправился:

— Спросил. Он сказал, что это его дело.

После этого хозяин поставил перед гостем тарелку, хотя договаривались только о чае. Николай повторил, что опаздывает, попросил пакет со своими вещами, а Лосев ответил, что не помнит, куда его убрал. На самом деле пакет лежал в спальне, за креслом. Там были бельё, зарядное устройство, бритва и свёрнутая рабочая одежда.

— Почему вы не отдали?

— Хотел, чтобы поел сначала.

— Он просил еду?

— Нет.

— Тогда почему?

Лосев прижал ладонь к столу.

— Потому что я приготовил.

Несколько секунд слышно было только, как защитник переворачивает страницу. Лосев посмотрел на его блокнот, словно хотел убедиться, что последняя фраза записана правильно, затем продолжил. Николай поднялся из-за стола. Стул задел стену. Лосев попросил сидеть, получил резкий ответ и вышел за ним в коридор.

— Он меня отодвинул, — сказал задержанный. — Вот так, за плечо. Как будто я стоял и мешал.

— Вы мешали ему пройти?

— Я хотел поговорить.

— А он?

Лосев не ответил.

Герман не торопил. Он уже видел этот поворот в показаниях других людей: человек собирается уйти, хозяин предлагает ещё чаю, ищет пропавшие вещи, напоминает о потраченных деньгах, о постели, о горячей воде. Однако сейчас впервые сам Лосев рассказывал, как долго удерживал гостя до нападения, и в его голосе не было сомнения, что Николай обязан был остаться хотя бы до конца разговора.

— Что произошло дальше?

— Я ударил его.

— Куда?

Лосев назвал место, затем рассказал об убийстве, сбиваясь на мелочах и избегая самого слова. Герман возвращал его к действиям, уточнял последовательность, просил отделять то, что он видел, от того, что теперь предполагает. Подробности ложились рядом с уже известными обстоятельствами, но не все совпадали, и Ратников отмечал расхождения, не исправляя рассказ за него.

Падение Николая Лосев описал неожиданно подробно. Как тот зацепился пяткой за порог, как ударился лицом, как на светлом полу появилась кровь. На этом месте он впервые поморщился.

— Много было?

— Хватило.

— Для чего хватило?

— Всё испачкал.

Герман положил ручку. Лосев заметил движение и быстро добавил:

— Я не в этом смысле.

— В каком?

— Я испугался.

— Чего именно?

Ответ последовал не сразу.

— Что услышали.

Николай некоторое время ещё подавал признаки жизни. Лосев это видел. Телефон находился рядом, в квартире работала вода, за стеной жили люди, но помощи он не вызвал. Когда Герман спросил почему, Лосев сначала сказал, что растерялся, потом — что было поздно. После напоминания о его собственном рассказе замолчал и попросил ещё воды.

— Мы можем сделать перерыв, — сказал защитник.

— Не надо.

Лосев выпил и вытер рот тыльной стороной руки.

— Он бы рассказал.

Ратников записал ответ дословно.

После смерти Николая Лосев переодел его, убрал следы в коридоре и перенёс на кухню. Несколько дней оставлял за столом. Вечером включал телевизор, разогревал еду, разговаривал. Иногда вспоминал общих знакомых, иногда жаловался на соседей. Он не утверждал, что Николай отвечал, не говорил, будто считал его живым. На прямой вопрос Ратникова отреагировал почти с обидой.

— Я же видел, что он умер.

— О чём вы с ним говорили?

— Обычное.

— Например?

— Что за день было.

— Зачем?

Лосев посмотрел на закрытую дверь.

— Привык.

— К человеку?

— К тому, что он там сидит.

Герман вспомнил Антона, который открыл ночью кухню, и Степана, вернувшегося благодарить своего спасителя. Вспомнил парамедика, занятого живым пациентом и не проверившего мужчину за столом. Пока в квартире появлялись новые гости, прежний оставался на своём месте, прикрытый полотенцем, повёрнутый так, чтобы не сразу было видно лицо.

— Николай находился на кухне, когда к вам приезжала скорая помощь к Степану Круглову?

Лосев кивнул.

— Ответьте словами.

— Да.

— Вы сказали сотрудникам скорой, что он спит?

— Кажется.

— Почему тело потом вывезли?

Лосев долго разглаживал рукав, хотя на нём не было складок.

— Дальше нельзя было оставлять.

Он рассказал об изменениях тела, о запахе, о том, что приходилось делать в квартире. Здесь речь стала ровнее. Слова, которые он подбирал, были хозяйственными, будничными; Герман несколько раз останавливал его и требовал назвать предмет или действие прямо. Защитник просил уточнять вопросы без давления, Ратников уточнял. На столе медленно прибавлялись страницы, и чем подробнее становился рассказ, тем меньше в нём оставалось той туманной растерянности, с которой Лосев начал.

Под конец он снова заговорил о куртке.

— Его вещи тонкие были. Я взял ту, что в шкафу висела.

— Вы знали, кому она принадлежит?

— Павлу. Этому вашему Константину.

— Внутренний карман проверяли?

— Зачем?

Герман вспомнил детское лицо под мутным пластиком и не стал показывать фотографию брелока.

— Вы сказали, что привезли Николая на дачу. Дальше?

Лосев назвал место, где оставил останки, и описал вывоз мешков. Часть его рассказа расходилась с показаниями водителей. Ратников уточнил количество поездок, получил неопределённый ответ и перешёл к оплате. Лосев уверенно назвал сумму за разборку шкафа, но не смог вспомнить, сколько заплатил за второй вывоз.

— Эти люди знали, что перевозят?

— Нет.

— Вы им что-нибудь объясняли?

— Что после протечки вещи испортились.

— Почему не сказали правду?

Лосев поднял на него глаза, и впервые за весь разговор в его лице появилось открытое раздражение.

— А вы сами как думаете?

Ратников выдержал паузу.

— Мне нужен ваш ответ.

— Они бы не повезли. В полицию позвонили бы.

Защитник попросил перерыв. На этот раз Лосев согласился.

В коридоре Герман позвонил Светличной и передал имя, предполагаемые даты, сведения о рынке и складе. Попросил искать независимо от версии Лосева: Николай мог назвать чужое имя, задержанный мог ошибаться или лгать. Светличная выслушала и сказала, что начнут с рабочих бригад и последнего устройства на склад.

— Как он?

— Недоволен, что его торопили уходом.

Она не сразу ответила.

— В смысле?

— Николай собирался уйти. Лосев приготовил еду.

На другом конце послышался короткий выдох.

— Поняла. Позвоню, как что-нибудь будет.

Герман убрал телефон и зашёл в умывальную. Открыл холодную воду, подержал под ней руки. В зеркале над раковиной отражалось лицо, которое ему не хотелось рассматривать: припухшие веки, сухие губы, белая полоса возле переносицы, где весь разговор давила складка между бровями. Он наклонился, умылся и услышал за дверью, как кто-то смеётся в конце коридора. Обычный короткий смех, оборвавшийся без всякой связи с тем, о чём они говорили в комнате.

Вернувшись, Герман обнаружил Лосева на прежнем месте. Тот беседовал с защитником, но при появлении следователя замолчал.

— Продолжим?

— Вы думаете, я совсем ничего не чувствовал, — произнёс Лосев.

Ратников сел.

— Что вы чувствовали?

— Мне плохо было. После.

— Расскажите.

Лосев ждал, вероятно, другого ответа. Он поправил стакан, отодвинул его, затем придвинул обратно.

— Я плакал.

— Когда?

— Ночью. Сидел на кухне и плакал.

— Рядом с Николаем?

— Да.

Герман не спросил, почему эти слёзы не помешали следующим убийствам. Он хотел задать этот вопрос, но понимал, что получит готовое объяснение, которое потом придётся долго отделять от событий.

— О чём вы тогда думали?

— Что опять всё испортилось.

— Что именно?

Лосев отвернулся.

— Нормально ведь было. Приходил, разговаривали. Я ему помогал. Мог бы пожить ещё.

— Он нашёл работу.

— Ну нашёл.

— И комнату.

— Комната на двоих. Тоже мне жильё.

— Он хотел уйти.

— Я понял.

— Вы позволяли ему отказаться от того, что предлагали?

Лосев усмехнулся без улыбки.

— Вы так говорите, будто я их запирал.

Ратников открыл другую часть папки и прочёл несколько строк из показаний Юдина: о телефоне, о пропуске, о спрятанной одежде. Затем спросил, зачем Лосев оставил у себя документ человека, которого считал вором.

— Отдать хотел, когда успокоится.

— Он пришёл за ним.

— Скандал устроил.

— Вы отдали телефон, но удержали пропуск.

— Не нашёл тогда.

— Где он лежал?

Лосев молчал.

— Вы знали, что Константин боится обращаться в полицию из-за чужого документа?

— Предполагал.

— Пользовались этим?

Защитник повернулся к нему, но Лосев уже ответил:

— А мне чем было его удерживать?

После этих слов он опустил голову. Герман смотрел на него и впервые за много часов не чувствовал желания торопить. Вопрос прозвучал без жалобы, почти деловито, как признание нехватки обычных средств, которыми люди располагают в отношениях с другими. Лосев не видел ничего странного в самой необходимости удержать человека. Его затрудняло только то, что одних удавалось напугать документами, других — задолженностью, третьи уходили, несмотря на всё предложенное.

— Вы хотели, чтобы они оставались по собственной воле? — спросил Герман.

— Конечно.

— А когда не оставались?

Лосев посмотрел на него с усталой неприязнью.

— Вы же знаете.

О Руслане Дёмине он заговорил сам. Вспомнил конверт, деньги, просьбу отправить письмо матери. Ратников до этого не упоминал ни текста письма, ни суммы, и теперь записывал каждую подробность, которую ещё предстояло сопоставить с изъятым.

Руслан собирался уехать. Переживал, что дома нужны лекарства, несколько раз считал деньги, решил часть отправить заранее. Лосев предложил помочь, обещал зайти на почту. Конверт остался у него, а Руслан больше не смог потребовать его обратно.

— Почему не отправили? — спросил Герман.

— Потом уже незачем было.

Он ответил сразу и, заметив выражение лица следователя, добавил:

— Я не подумал.

Ратников увидел Галину Михайловну в её чистой квартире, с выстиранным пальто на коленях. Одиннадцать месяцев она не знала, жив ли сын. Деньги могли ничего не изменить в расследовании, письмо могло прийти слишком поздно, но в нём было написано, что Руслан помнит о ней и собирается вернуться. Лосев хранил его вместе с остальными вещами, потому что не видел причины исполнить просьбу мёртвого.

— Мать его ждала, — сказал Герман.

— Я понимаю.

— Вы знали тогда, что она ждёт?

Лосев помедлил.

— Знал, что мать есть.

— Он рассказывал о ней?

— Рассказывал.

— Что?

— Про лекарства. Что одна живёт. Что крыша где-то течёт или трубы, не помню.

Герман сжал ручку так, что заболел палец, и ослабил хватку. Лосев следил за его рукой.

— Вы думаете, мне приятно это всё вспоминать?

— Мы устанавливаем, что произошло с Русланом Дёминым.

— Я рассказываю.

— Тогда рассказывайте о нём.

Некоторое время Лосев не мог продолжить. Потом сообщил, что Руслан смеялся во сне. Не каждую ночь, один раз; хозяин услышал из коридора и остановился возле дивана. Утром спросил, что снилось, но тот не вспомнил.

— Я подумал, ему хорошо у меня, — сказал Лосев.

Герман поднял глаза от листа.

— А потом?

— Потом опять про дом начал.

Вечером допрос прервали. Лосев устал, защитник потребовал закончить на сегодня, и Герман не возражал. Предстояло проверить десятки обстоятельств; продолжать только ради ещё нескольких признаний, когда человек уже путался в ответах, не имело смысла.

Перед уходом задержанный попросил, чтобы его слова передали Агнии Воронцовой.

— Какие именно?

— Что я хочу с ней поговорить. Она врач, она поймёт.

— Ваше состояние оценивают другие специалисты.

— Я знаю. Но она меня уже видела.

— Я передам просьбу. Решать будет она.

Лосев задержал взгляд на Германе.

— Вы-то давно решили, кто я.

Ратников закрыл папку.

— Сегодня вы рассказали о Николае и Руслане. Завтра мы будем проверять ваши показания.

Лосева увели. В комнате остался чуть отодвинутый стул, стакан с отпечатком губ на краю и смятая салфетка, которую он всё-таки разорвал на две части.

Агния встретила Германа возле отдела. Ей передали его сообщение о позднем возвращении, и она приехала сама, оставив девочек с близкой знакомой. В машине было тепло; на пассажирском сиденье лежал пакет с едой. Герман сел, но не стал его открывать.

— Он просит разговора с тобой.

— О чём?

— Пока не сказал. Думает, ты поймёшь.

Агния некоторое время смотрела через лобовое стекло на освещённый вход.

— А ты чего хочешь?

Вопрос застал его врасплох.

— В смысле?

— Хочешь, чтобы я поговорила с ним? Или чтобы отказалась?

Герман потёр лицо.

— Не знаю. Сегодня он сказал, что плакал возле тела. Я слушал и думал только о том, что Галина Михайловна теперь тоже плачет. И меня бесило, что приходится спрашивать, что он чувствовал.

— Тебе нужен был ответ.

— Получил. У него всё испортилось.

Агния повернулась к нему. Он впервые за день посмотрел ей прямо в лицо и увидел усталость, которую обычно замечал слишком поздно.

— Я весь разговор хотел заставить его пожалеть их, — признался Герман. — Хоть одного. А он всякий раз возвращался к себе.

Она положила ладонь ему на колено.

— Ты не заставишь.

— Знаю.

Они ещё посидели у отдела, прежде чем Агния завела машину. По дороге Герман съел холодный бутерброд, почти не чувствуя вкуса. Когда зазвонил телефон, он испугался, что это снова Галина Михайловна, и от этого стало стыдно ещё до того, как он увидел имя Светличной.

— Нашли вероятного Николая, — сказала она. — Николай Арсеньевич Кудрин, сорок один год. Грузчик, потом собирался перейти на склад. Пропал в нужный период. Есть взрослый сын, они жили отдельно.

— На чём вышли?

— Бригадир рынка узнал описание обстоятельств. Даты, новая работа, жильё при складе. Пока проверяем, но есть фотография возле дома Лосева.

Герман выпрямился.

— Откуда?

— Из переписки с сыном. Кудрин отправил ему снимок за несколько дней до исчезновения. Сам стоит у подъезда, на заднем плане номер дома. Сын сохранил.

Фотография пришла, когда они остановились на светофоре. Мужчина в тонкой куртке держал телефон далеко от лица, поэтому плечо получилось непропорционально большим. На щеке темнела щетина, глаза щурились от света. За ним виднелась знакомая дверь подъезда, возле которой Герман в первый день переступал через шланг аварийной службы.

Следом Светличная переслала текст сообщения, отправленного вместе со снимком.

«Устроюсь, получу за месяц, приеду. Если разрешишь. Я понимаю, ты мне не веришь».

Герман прочёл, затем прокрутил экран ниже. Ответ сына был коротким:

«Приезжай без денег. Только трезвый».

Под ним стояло последнее сообщение Николая:

«Хорошо, сынок».

Светофор переключился, Агния тронулась, а Герман всё смотрел на фотографию человека, о котором несколько часов слышал, что тот плохо ел, крошил хлеб и не ставил кружку на подставку. У Николая был сын, к которому он собирался ехать, была новая работа и, возможно, впервые за долгое время появился способ исполнить обещание.

— Что там? — тихо спросила Агния.

Герман передал ей содержание переписки. Она кивнула, не отводя глаз от дороги, и некоторое время они ехали молча.

Уже возле дома пришло ещё одно сообщение Светличной: сын Кудрина готов приехать утром. Он спросил, нужно ли привезти отцовские вещи, и предупредил, что почти ничего не осталось. Последний раз отец ночевал у него давно; сохранились только старая бритва и кружка, купленная когда-то в подарок.

Герман ответил, что утром с ним свяжутся и объяснят, что понадобится. Затем открыл фотографию ещё раз, увеличил лицо и произнёс полное имя вслух, чтобы запомнить его прежде, чем оно появится на очередной папке.

— Николай Арсеньевич Кудрин.

Агния заглушила двигатель. В окне их квартиры горел свет, за занавеской двигалась чья-то тень. Герман убрал телефон и вышел из машины, но на полпути к подъезду остановился: вдруг вспомнил, как Лосев сказал «мог бы пожить ещё», говоря о мужчине, который уже нашёл себе комнату и собирался к сыну. Он постоял под мелким дождём, пока Агния доставала сумку с заднего сиденья. Потом взял сумку у неё, и они пошли домой.




                Глава 10. Не закрывайте дверь

Антон попросил выключить телевизор ещё до того, как Ратников вошёл в палату. Утренний выпуск новостей повторяли второй раз; за спиной ведущей показывали подъезд Лосева, машину аварийной службы и размытую фотографию мужчины, сидевшего за кухонным столом. Снимок успел разойтись по нескольким каналам, хотя официально его никто не передавал. Под изображением стояла надпись о новых подробностях дела, а голос за кадром сообщал, что следствие изучает признания человека, который убивал из страха одиночества.

Медсестра нашла пульт под соседней кроватью. Экран погас, но Антон продолжал смотреть на чёрное стекло, в котором теперь отражались окно, край одеяла и его собственное лицо. Ратников остановился у двери. Молодой человек заметил его в отражении и спросил, действительно ли Лосев так сказал.

— Что именно?

— Что боялся один оставаться.

— Он много говорил о том, почему хотел удерживать людей.

Антон повернулся к нему.

— А они откуда знают?

Герман положил папку на свободный стул.

— Я выясню.

— Выясните. Только они уже рассказали.

Сестра Антона сидела у окна, держа на коленях пакет с чистыми вещами. При появлении следователя она поднялась, но брат попросил остаться. Сегодня он впервые был одет в собственную футболку, привезённую из дома; больничные брюки оказались коротки, над носками виднелись худые щиколотки. Синяки на шее изменили цвет, однако Герман помнил, какими увидел их в квартире. Он сел так, чтобы Антону не приходилось поворачивать голову.

— Вы хотели дополнить показания.

— Да. Но сначала скажите: вы ему верите?

— Его рассказ проверяют.

— Я не об этом.

Антон провёл пальцами по краю одеяла, собирая ткань в складки.

— Он говорит, что не хотел, а потом получилось?

— Он по-разному описывает разные эпизоды.

— Со мной не получилось. Он хотел.

Ратников открыл папку, но молодой человек вдруг поднял руку.

— Подождите. Я должен сначала сказать ей.

Сестра перестала поправлять ручки пакета.

— Я тебя слушаю.

Антон смотрел на её колени.

— Я не сразу пытался убежать.

— Ты мне уже рассказывал.

— Не всё. Я ему помогал.

Она не ответила. Герман видел, как у неё напряглись губы, но она удержалась от движения к брату, которого тот мог не вынести.

— После того, как увидел человека на кухне, я решил, ему плохо. Спросил, скорую вызвать? Лосев сказал, что уже поздно. Я не понял сначала. Подумал, поздно звонить, ночь же. Дурак, да?

— Продолжайте, — тихо сказал Герман.

— Он плакал. Стоял возле стены и плакал, а я его успокаивал. Говорил: давайте позвоним, я объясню. Думал, он боится, что на него повесят, потому что человек у него умер. Я даже сказал, что подтвержу, как всё было.

Антон замолчал, затем с силой потянул одеяло на себя.

— Я ведь не знал, как было. Вообще ничего не знал. Только он плакал, а мне стало жалко.

Сестра села ближе, оставив между ними расстояние.

— Ты увидел человека, которому нужна помощь.

— Я увидел убийцу. А потом полез его обнимать.

Последние слова он произнёс почти беззвучно. Ратников не стал заполнять паузу. В коридоре провезли тележку, колёса застучали на стыке пола; Антон посмотрел на дверь и дождался, пока звук удалится.

— Он меня обнял в ответ, — продолжил он. — Я это всё время вспоминаю. Как по спине гладил. Говорил, что я хороший парень. А потом я сказал, что надо всё-таки звонить.

Герман видел, как сестра медленно поставила пакет на пол. Ладони у неё остались лежать на коленях, пальцы были широко растопырены.

— Что произошло после этого? — спросил он.

— Он перестал плакать.

Антон поднял глаза, впервые за весь разговор глядя прямо на Ратникова.

— Не постепенно. Не успокоился. Просто перестал. Я ещё стоял близко и почувствовал, что он уже меня не гладит, а держит. Хотел отойти, а он не отпускает.

Раньше Антон рассказывал только о борьбе, о боли и о том, как очнулся возле кровати. Теперь между кухней и нападением появились несколько секунд, которых он стыдился больше всего: сам приблизился, сам обнял, сам позволил чужим рукам оказаться на своей спине.

— Я ему сказал: вы чего? — произнёс он. — И всё.

Сестра наклонилась, упёрлась локтями в колени и закрыла рот ладонью. Антон сразу отвернулся.

— Поэтому не хотел говорить.

— Я не из-за тебя, — ответила она, с трудом отняв руку от лица. — Посмотри на меня. Не из-за того, что ты сделал.

Но он продолжал смотреть в сторону окна, и Герман предложил остановиться. Антон отрицательно покачал головой.

— Там ещё было. Он останавливался.

Ратников не двинулся.

— Во время нападения?

— Да. Я помню не всё. Только один раз точно. В дверь звонили.

О звонке в дверь Антон прежде не сообщал. Он слышал его будто из другой комнаты, хотя сам находился в коридоре, и долго считал частью того, что привиделось позже. Теперь звук вернулся вместе с другим воспоминанием: Лосев изменил положение, перестал сдавливать ему шею, прислушался, а затем произнёс прямо возле уха, чтобы он молчал.

— Вы видели, подходил ли он к двери?

— Нет. Я лежал лицом к стене. Потом его не было рядом. Недолго.

— Что вы слышали?

— Он спросил, кто. Ему ответили. Женщина, кажется. Не могу сказать точно.

Герман попросил не угадывать голос и продолжить только то, что сохранилось в памяти.

— Он сказал: утром посмотрю. Или утром приду. Что-то такое. Потом опять подошёл ко мне.

Антон замолчал. По тому, как он сжал руки, было видно, что дальше рассказ давался тяжелее.

— Я думал, теперь всё. Сейчас человек уйдёт, и он меня отпустит, потому что я буду тихо. Он же сам сказал молчать. Я молчал.

Сестра отвернулась, но брат уже не следил за ней.

— Я сделал, как он велел. Всё равно продолжил.

Герман записал последовательность, уточнил, в каком положении Антон находился, что мог видеть, а что только слышал. В рассказе оставались провалы. Молодой человек несколько раз извинялся за них и начинал заново, пока Ратников не попросил его не стараться сделать воспоминание цельным.

— Вы не обязаны заполнять то, чего не помните.

— Только потом скажут, что я путаюсь.

— Так и будет записано: эти обстоятельства вы помните, остальные — нет.

Антон некоторое время смотрел на него, затем кивнул.

После разговора он попросил показать, что получилось. Читал медленно, водя пальцем под строками, исправил одно слово и убрал предположение о женском голосе. На последней странице задержался, потом повернул лист к сестре.

— Вот это прочитай.

Она наклонилась. Герман видел строку, возле которой стоял его палец: о том, что после звонка Лосев прекратил нападение, разговаривал с кем-то через дверь, а затем вернулся.

— Я понял, что он меня убивает, — сказал Антон. — Не сразу, но понял. Я не просто лежал.

Сестра обняла его за плечи, на этот раз предварительно спросив. Он позволил, однако через несколько секунд попросил отпустить и сам взял её за руку.

В отделе Герман поручил отдельно выяснить, откуда в новостях появилась фотография Степана Круглова. Снимок был сделан в квартире до перемещения тела; круг людей, имевших к нему доступ, можно было установить. Сейчас изображение превратилось в чужой способ привлечь зрителей, и Инна рано или поздно увидит брата в том положении, в котором его оставил убийца. Ратников позвонил ей сам, предупредил о публикации и сказал, что этим занимаются. Она выслушала молча.

— Можно сделать, чтобы сын не увидел?

Герман не стал обещать удалить всё.

— Я попрошу убрать изображение. Но оно уже разошлось.

Инна выдохнула в трубку.

— Тогда я сестре позвоню. У неё дети старше. Чтобы своим сказала не показывать ему.

После разговора Герман некоторое время не мог открыть следующую папку. Ему хотелось найти человека, передавшего фотографию, немедленно, до всего остального. Однако Светличная уже ждала его у дверей с результатами повторного обхода соседей, и работа снова требовала отложить злость до того момента, когда с ней можно будет что-нибудь сделать.

К Лосеву действительно приходили вечером накануне обнаружения Антона. Соседка снизу поднялась из-за воды, которая снова плохо уходила из ванны. Она знала, что у него иногда тоже возникали проблемы, и хотела спросить, не пользовался ли он каким-нибудь средством для труб. В первом разговоре с сотрудниками женщина сообщила о визите, но точного времени не назвала; короткая запись затерялась среди сообщений о запахе, звуках воды и жалобах на общую канализацию.

— Почему мы это пропустили? — спросил Герман.

— Записали как ещё одну жалобу на засор, — ответила Светличная. — Она не видела никого, дверь ей не открыли. Теперь уточнили время по звонку дочери. Сначала разговаривала с ней, потом пошла наверх.

Женщина согласилась приехать. Она была сердита, испугана и с порога предупредила, что больше ничего не знает. На стол положила телефон с открытым списком звонков, затем достала бумажку, на которой переписала время от руки.

— Я не понимаю, что ещё надо. Он сказал, завтра посмотрит. Я ушла.

— Вы слышали кого-нибудь в квартире?

— Телевизор. Или радио. Разговаривали там.

— Вы можете отличить голоса людей от звука телевизора?

Она нахмурилась.

— Тогда не прислушивалась.

Герман попросил описать разговор. Соседка позвонила дважды, услышала шаги, затем голос Лосева из-за двери. Он спросил, что случилось, выслушал жалобу и ответил, что утром зайдёт. Говорил негромко, но отчётливо. На вопрос, показался ли он запыхавшимся или взволнованным, женщина сначала сказала «обычно», потом поправилась: она не видела его и не может знать.

— Он раздражён был, — добавила она. — Я подумала, разбудила.

— Почему решили, что раздражён?

— Сказал: я же ответил, утром. Потому что я ещё спросила, точно ли зайдёт.

Она смотрела на Ратникова, постепенно понимая, почему её заставляют вспоминать несколько слов через закрытую дверь.

— Там в это время кто-то был?

— Мы устанавливаем обстоятельства нападения.

Женщина медленно отодвинула телефон.

— Я могла ещё постоять.

— Вы пришли с жалобой на воду. Вы не знали, что происходит внутри.

Она покачала головой, не принимая и не оспаривая его слов.

— У меня ещё вопрос был. Про кран общий. Я решила, утром спрошу.

После её ухода Светличная закрыла дверь и осталась стоять возле неё. Антон лежал в нескольких шагах от человека, который мог позвать на помощь, а Лосев отвечал соседке о трубах. Ни она, ни спасённый молодой человек не слышали рассказа другого. Их сведения сходились в том коротком промежутке, который Лосев в собственных показаниях пока заменял словами о том, что потерял контроль.

— Сначала закрепим всё, что можно по времени, — сказал Герман. — Потом вернёмся к нему.

Сын Николая Кудрина приехал ближе к полудню. Его звали Денисом; он работал в сервисе по ремонту автомобилей и держал привезённые вещи в пакете с эмблемой магазина запчастей. Бритву завернул в чистую ткань, кружку положил отдельно. На вопрос о последних контактах с отцом отвечал точно, без попыток сделать отношения лучше, чем они были.

— Мы ругались. Я не хочу, чтобы потом оказалось, что я вам наврал. Он пил, обещал бросить, пропадал. Я его не пускал несколько раз.

— Когда вы виделись в последний раз?

Денис назвал дату и открыл календарь.

— У меня смена тогда была до обеда. Он приехал вечером. Пьяный. Я дверь не открыл.

Герман посмотрел на лежавшую перед ним кружку. На ней было написано «Папе», а ниже отпечаталась выцветшая фотография совсем маленького мальчика.

— Вы разговаривали?

— Через дверь.

Денис потёр пальцем ноготь большого пальца, испачканный у края въевшейся рабочей грязью.

— Он сказал, что замёрз. Я ответил, пусть едет туда, где пил. Потом мать позвонила, сказала, что я правильно сделал. Они давно разведены.

— Вы знаете, куда он поехал?

— Нет. Через несколько дней написал, что живёт у знакомого. Сказал, хороший человек попался.

Он достал телефон и положил рядом с кружкой.

— Я всё сохранил. Даже то, где ему гадости писал.

Ратников объяснил, как будут работать с перепиской. Денис слушал внимательно, уточнил, вернут ли аппарат сегодня, и попросил не удалять сообщения. Герман ответил, что удалять их никто не собирается.

— А если это он… — начал Денис и остановился. — Вы скажете точно? Не по куртке, не потому, что тот назвал имя?

— Да. Сейчас мы ещё проверяем личность.

Молодой человек кивнул, но не поднялся.

— Я прочитал, что он людей у себя держал после смерти.

Герман ждал.

— Отец тоже там сидел?

— Подозреваемый дал такие показания.

Денис посмотрел на кружку.

— А я ему голосовые отправлял. Уже злые. Что опять врёт, что про работу придумал. Он не отвечал, я ещё больше заводился.

Ратников не стал спрашивать, что именно было в этих сообщениях. Для этого существовал телефон, а Денису сейчас требовалось договорить самому.

— Последнее я удалил у себя. Думал, у него тоже удалилось. Потом увидел, что только у меня. Там я сказал, чтобы больше не появлялся.

Он сглотнул и посмотрел на дверь.

— Можно воды?

Герман принёс стакан. Денис держал его обеими руками, словно боялся пролить на документы.

— Если бы я тогда открыл, он бы к этому не поехал.

— Вы не могли знать, что произойдёт.

— Да, я понял. Вы всем это говорите.

В его голосе не было злости, только усталое недоверие к фразе, которая ничего не меняла. Герман сел напротив.

— Вы говорили отцу, чтобы он приехал трезвым. В последней переписке, которую нам передали.

Денис кивнул.

— Вы ждали его?

— Я даже смену хотел поменять. Он по воскресеньям раньше приезжал, когда я маленький был. После развода. Мы в гараже возились.

Он поставил стакан, и вода качнулась до самого края.

— Только я ему не написал, что жду. Чтобы не думал, будто опять всё простил.

Герман оставил его одного на несколько минут. Когда вернулся, Денис уже убрал ткань, в которую была завёрнута бритва, и сидел прямо, приготовившись отвечать на остальные вопросы.

Во второй половине дня Светличная повела Ратникова к специалистам, работавшим с вещами со свалки. В помещении за стеклом раскрывали очередную упаковку; на металлической поверхности лежали фрагменты одежды, потемневшие от влаги и длительного соприкосновения с останками. Здесь не было возможности смотреть на человека целиком. Каждая вещь приходила отдельно, со своим обозначением, и принадлежность ещё предстояло установить.

Синюю куртку Юдина исследовали дальше. Красная заплатка совпадала с описанием его жены, особенности шва тоже. Это подтверждало связь вещи с Константином, но имя мужчины, вместе с останками которого её нашли, пока оставалось рабочей версией.

— Лосев мог назвать настоящего Николая и при этом описать другого погибшего, — сказала Светличная. — Или перепутать вывоз. Нам надо разнести всё по датам.

Герман согласился. Признание уже начинало собирать вокруг себя материалы, которые легко было принять за подтверждение только потому, что хотелось наконец закрыть пустые строки. Он посмотрел на таблицу: отдельно были отмечены слова Лосева, отдельно сведения родственников, документы, результаты исследований. Между некоторыми клетками не было соединения, и его нельзя было дорисовать из уверенности следователя.

На соседнем столе стояла упаковка с рабочей курткой Фёдора. Тот привёз её сам, хотя за вещью уже направили сотрудника. Сказал, что не смог ждать дома. Старое пятно на рукаве сфотографировали и передали на исследование; о его происхождении пока никто не делал выводов.

— Он спрашивал, можно ли потом её не забирать, — сказала Светличная.

Герман посмотрел на тёмный рукав. Фёдор носил эту куртку после перевозки, складывал на сиденье, приходил в ней домой. Теперь даже неопределённость пятна делала вещь для него невыносимой.

Из помещения за стеклом вышел сотрудник, снял перчатки и попросил перенести следующую работу на утро. Он сказал это спокойно, без оправданий. Светличная уточнила, что осталось незавершённым, согласовала порядок и выключила один из верхних светильников.

На лестнице Герман остановился, пропуская людей с закрытой каталкой. Один из них придержал дверь плечом, другой поправил колесо, застрявшее у порога. Ратников машинально помог удержать створку и только потом понял, что всё ещё слышит голос Антона: «Я сделал, как он велел».

К Лосеву он вернулся на следующий день, когда уточнение показаний соседки было закончено. Защитник присутствовал с самого начала. Герман предложил задержанному ещё раз рассказать о нападении на Антона, не упоминая ни звонка, ни разговора через дверь.

Лосев говорил о панике. Молодой человек увидел тело, начал задавать вопросы, собирался вызвать полицию. Он утверждал, что дальше почти ничего не помнит, всё произошло быстро.

— Вы разговаривали с кем-нибудь во время нападения?

— Нет.

— Кто-нибудь приходил?

Лосев посмотрел на него.

— Не помню.

— В дверь звонили?

После паузы он ответил:

— Возможно. У нас часто ходили из-за воды.

— Вы подходили к двери?

— Мог подходить.

Герман записал ответ и попросил объяснить, почему раньше Лосев отрицал разговор. Тот пожал плечами, сослался на усталость и снова сказал, что был не в себе.

Тогда Ратников огласил соответствующую часть показаний соседки. Лосев слушал, не поднимая глаз. Когда прозвучали слова «я же ответил, утром», он пошевелил губами, будто беззвучно повторил их.

— Вы помните этот разговор теперь?

— Да.

— Где в это время находился Антон?

— В коридоре.

— Он был жив?

— Да.

— Почему вы не попросили соседку вызвать помощь?

Защитник отложил ручку. Лосев молчал так долго, что Герман успел услышать шум вентиляции над дверью.

— Я хотел, чтобы она ушла.

— Зачем?

— Чтобы не увидела.

— Чего именно?

Лосев поднял голову, и Ратников впервые за этот разговор увидел в его взгляде страх. Не перед человеком, которого он пытался убить; перед необходимостью произнести то, что уже складывалось из чужих показаний.

— Антона.

— После её ухода что вы сделали?

Задержанный повернулся к защитнику.

— Я больше не буду отвечать.

Разговор на этом закончили. Герман не получил нового признания, но оно уже не было единственной опорой. Антон рассказал об остановке нападения, соседка независимо описала разговор, сам Лосев подтвердил, что слышал её и хотел скрыть находившегося в коридоре молодого человека. Дальше предстояло оценивать всё вместе с остальными доказательствами, сохраняя и отрицания, и изменения показаний.

Когда Ратников собирал документы, Лосев спросил:

— Он ведь выжил?

Герман посмотрел на него.

— Да.

— Значит, хоть здесь…

Он не договорил. Ратников убрал последний лист в папку.

— Его нашли сотрудники, пришедшие в квартиру.

Лосев отвернулся к стене.

Антона выписывали через несколько дней. К этому времени он уже знал, что соседка подтвердила визит, и попросил передать ей, чтобы она не мучилась. Сам разговаривать с ней пока не хотел. Сказал только, что тогда, на полу, слышал чужой голос и успел подумать: люди рядом.

Сестра принесла ему обувь. Обычные кроссовки, не новые; Антон заранее попросил забрать те, что стояли у него дома. Один шнурок оказался надорванным, и она предложила заменить, но он покачал головой, сел на край кровати и долго завязывал узел. Пальцы слушались хуже, когда рядом кто-нибудь ждал.

Агния пришла перед самым уходом. Они заранее договорились о дальнейших встречах, но теперь Антон спросил, можно ли иногда писать ей, если разговор не получится.

— Можно. Только если ответ нужен сразу, лучше звоните.

Он кивнул, затем посмотрел на пустую кровать, с которой уже сняли его вещи.

— Я всё время думаю, что должен был раньше понять.

— Когда именно?

— Когда он слишком хороший был.

Агния не стала отвечать сразу. Сестра стояла у двери, держа пакет, и Антон посмотрел на неё, будто проверяя собственные слова.

— Тогда мне вообще ничего ни от кого нельзя брать.

— Вы можете принимать помощь и уходить, когда захотите, — сказала Агния. — Одно не обязывает вас к другому.

Он потёр ладонью затылок, осторожно, избегая болезненного места.

— Головой понимаю.

— Пока этого достаточно. Остальное будем разбирать постепенно.

В коридоре навстречу им попалась санитарка с ведром. Она попросила подождать, потому что пол возле выхода ещё мокрый, и Антон замер так резко, что сестра едва не наткнулась на него сзади. Женщина подняла голову, увидела его лицо и сразу отступила, освобождая проход.

— Идите, только осторожно.

Он прошёл несколько шагов, остановился и вернулся ровно настолько, чтобы она его слышала.

— Спасибо.

Голос получился хриплым, но достаточно громким. Санитарка кивнула и снова взялась за швабру.

На улице было холодно. Сестра открыла машину, положила вещи назад и собралась помочь ему с ремнём, но Антон попросил дать ему сделать это самому. Она убрала руки. Он справился не с первой попытки, выругался, затем защёлкнул замок и некоторое время сидел, глядя перед собой.

Ратников стоял у больничного крыльца. Антон заметил его, опустил стекло и подозвал.

— Вы напишете, что я сам согласился к нему пойти?

— Это есть в ваших показаниях.

— И что пил?

— Да.

Молодой человек облизнул пересохшие губы.

— Тогда рядом напишите, что потом я хотел уйти.

— Это тоже записано.

Антон смотрел на него ещё несколько секунд, словно решая, достаточно ли доверять словам.

— Не потеряйте эту часть.

Герман кивнул. Машина отъехала от крыльца, медленно повернула между припаркованными автомобилями и остановилась перед выездом на дорогу. Сквозь заднее стекло было видно, как сестра что-то спрашивает у брата. Он ответил, потом протянул руку к панели и сам включил радио.




                Глава 11. Имена на пакетах.




   Через шесть недель после задержания Лосева в деле по-прежнему оставался человек, которого называли по месту обнаружения останков. Ратников слышал это обозначение на совещаниях, видел в рабочих таблицах и сам несколько раз произносил, потому что другого способа отличить его от остальных пока не было. Каждый раз получалось так, словно у мужчины никогда не существовало ничего, кроме участка земли за дачными заборами.

Николая Кудрина к этому времени установили. Результаты исследований сошлись с документами и сведениями, полученными от сына. Синяя куртка принадлежала Юдину, но останки, вместе с которыми её обнаружили, — Николаю. Денис приехал после звонка, выслушал сообщение и первым делом спросил, может ли забрать принесённую отцовскую кружку. Она больше не требовалась для работы. Он убрал её в тот же пакет с эмблемой магазина запчастей и долго не вставал, хотя все вопросы уже были заданы.

— Я матери пока не сказал, — произнёс он. — Они двадцать лет друг друга ненавидели. Она всё равно вчера позвонила: ну что там с твоим отцом?

Герман предложил помочь с разговором, но Денис отказался. Перед уходом он достал телефон и показал фотографию: отец стоял возле старого автомобиля, придерживая поднятый капот, а маленький Денис тянулся к двигателю с гаечным ключом. Снимок был сделан задолго до тех сообщений, в которых сын требовал приехать трезвым.

— Вот эту можно, если понадобится, — сказал он. — Только не ту, где у подъезда. Здесь он на себя похож.

Герман попросил прислать фотографию и сохранил её рядом с остальными материалами о Николае. Потом почти час разбирал сведения о человеке со свалки, которому никто пока не предложил другого изображения взамен служебных снимков.

Светличная принесла старую папку из другого района. Бумага пахла шкафом и сыростью; на обложке сохранилась полоса от резинки, которой когда-то стягивали документы. Внутри было заявление о пропаже мужчины, несколько объяснений, запросы и ответы, фотография с неровно обрезанным краем.

— Олег Тимофеевич Буров, сорок шесть лет, — сказала она. — Жил при ремонтной базе. Работал сварщиком, потом сторожем. Пропал больше года назад. Заявление подал сосед.

Ратников взял фотографию. Мужчина сидел на табурете возле раскрытой двери мастерской. На коленях держал маленькую собаку, придерживая её одной ладонью; второй рукой заслонялся от солнца. Лицо было плохо видно, но снимок всё равно сообщал о нём больше, чем сухое описание одежды.

— Почему вышли на него?

— Старый перелом, сведения о зубах, рост. Пока это кандидат на проверку. Нашли медицинскую карту. И ещё сосед рассказал, что перед исчезновением он собирался пожить у знакомого.

— У какого?

— Имени не знал. Пожилой мужчина, квартира недалеко от рынка. Мы уже знаем, как легко сюда можно подогнать половину пропавших, поэтому сначала привезла документы.

Герман раскрыл заявление. Сосед написал его от руки, с исправлениями. Буров не вернулся за собакой, которую оставил на два дня. Внизу стояло: «Прошу найти, потому что без неё надолго не уехал бы».

В объяснении самого заявителя эта фраза повторялась почти дословно. Дальше шли сведения о нерегулярной работе, отсутствии семьи, выпивке, возможном отъезде на заработки. Герман перелистнул несколько страниц и нашёл ответ на запрос в другую область: по указанному адресу Буров не проживает, родственники сведениями о нём не располагают.

— Кто из родственников?

— Двоюродная сестра. Общались редко. Она согласилась приехать, но сравнение будем делать и по другим материалам.

Ратников снова посмотрел на фотографию.

— Сосед здесь?

— Внизу ждёт.

Мужчина вошёл в кабинет в куртке, застёгнутой до горла. Ему было за шестьдесят; перед тем как сесть, он осторожно согнул правую ногу, придерживая колено. Назвался Григорием Степановичем и сразу спросил, нашли ли Олега.

— Сейчас проверяем, — ответил Герман. — Нам нужно подробнее узнать о его последних днях.

— Я всё тогда рассказал.

— Я прочитал. Но появились обстоятельства, о которых вас раньше не спрашивали.

Григорий Степанович кивнул. Он говорил без торопливости, иногда надолго задумывался, не пытаясь угадать нужный ответ. Олег жил в соседней комнате, подрабатывал где придётся, умел чинить почти всё, но редко получал столько, сколько ему обещали. Собаку подобрал возле базы зимой. Кличку дал нелепую — Кнопка, хотя она была длинноногая, с большими лапами и всё время задевала хвостом ведро у двери.

— Он её ко мне привёл с миской и кормом. Сказал, на пару дней. Мужик один предложил пожить, отмыться нормально, выспаться. Может, с работой поможет. Я спросил, собаку чего не берёшь. Он ответил, там нельзя.

— Почему?

— Не знаю. Шерсть, наверное. Не хотел тот.

— Олег прежде оставлял её у вас?

— Оставлял, когда на сутки уходил. Но возвращался. Она под дверью лежала, слышала его раньше меня.

Григорий Степанович снял шапку, которую до этого держал на колене, и положил на край стола.

— На третий день я ему позвонил. Телефон работал, никто не взял. Потом выключили. Пошёл искать на рынок, по знакомым. Мне сказали, взрослый человек, чего я бегаю.

— Кто сказал?

— Да все понемногу.

Ратников записал места, где Бурова видели, имена людей, к которым обращался сосед. Григорий Степанович не помнил никаких разговоров об адресе Лосева, зато рассказал о купленной Олегом рубашке: тот принёс её с рынка, примерил перед мутным зеркалом и спросил, не слишком ли яркая.

— Он когда выпьет, весь мятый ходил, — сказал сосед. — А тут собрался как в гости. Я ещё посмеялся: невесту нашёл? Он сказал, человек просто позвал. По-человечески.

Под конец Герман спросил о собаке.

— У меня, — ответил Григорий Степанович. — Куда её теперь.

Он помолчал и добавил:

— Только вы мне позвоните, когда точно будет. Я старый, могу не услышать, так ещё раз наберите. А то я тогда каждый неизвестный номер брал, думал, он с чужого звонит. Потом перестал. Одни кредиты предлагают.

Проверка заняла ещё время. Нашлись люди, видевшие Бурова незадолго до исчезновения, сохранились медицинские документы. В квартире Лосева среди вещей обнаружилась рубашка, которую Григорий Степанович описал до предъявления снимков. Она помогала восстановить маршрут, но сама по себе никого не называла.

Лосев узнал фотографию с собакой не сразу. Попросил увеличить лицо, пожаловался на плохое качество, затем сказал, что мужчина приходил к нему чинить дверцу шкафа. Фамилии он якобы не знал.

— Как вы его называли? — спросил Ратников.

— Олегом.

— Где он ночевал?

Лосев посмотрел на защитника.

— Откуда вы взяли, что ночевал?

— Я спрашиваю вас.

— На диване. Несколько раз.

— Что с ним произошло?

Задержанный отодвинул фотографию.

— Я по каждому человеку должен всё помнить?

Герман вернул снимок на прежнее место.

— По этому человеку расскажите, что помните.

Лосев вспомнил ремонт, дым от сигарет, собачью шерсть на брюках. Сказал, что Буров просил разрешения привести животное, но получил отказ. Потом будто бы ушёл сам, рассердившись.

— Вещи забрал?

— Не знаю.

— Рубашку?

— Какую?

Ратников не стал подсказывать. В тот день Лосев больше ничего существенного не сообщил. Через неделю, когда появилась совокупность результатов, позволявшая установить личность Бурова, он признал, что Олег умер в квартире, но назвал это внезапной смертью после выпивки.

Рассказ снова требовал проверки. Герман уже не испытывал облегчения от того, что задержанный заговорил. Лосев мог подробно описать человека и тут же исказить обстоятельство, от которого зависела его собственная ответственность. Где-то признавал действия, где-то ссылался на провалы памяти, где-то уверенно сообщал то, что опровергалось документами. Всё это оставалось в деле вместе: удобные для обвинения слова не получали преимущества только потому, что помогали закончить работу.

Олега Бурова уведомлять о смерти было некому, кроме двоюродной сестры и соседа. Сестра приехала из другого города, привезла старые семейные фотографии и долго объясняла, почему они почти не общались. Герман несколько раз сказал, что ей не требуется оправдываться, но она продолжала: у неё болел муж, потом продали дом, номера телефонов менялись, Олег сам редко звонил.

Григорий Степанович слушал её в коридоре. Когда женщина заплакала, он неловко положил ладонь ей на плечо и сказал, что фотографии хорошие, Олег молодой на них совсем другой. Потом спросил, разрешит ли она поставить одну у него в комнате.

— Конечно, — ответила она. — А зачем?

Сосед посмотрел на неё с недоумением.

— Он же у нас жил.

Заключение комиссии Герман читал один. За окном уже стемнело, уборщица дважды заглянула в кабинет и во второй раз молча забрала мусорную корзину, не спрашивая, скоро ли он закончит. В документе были перечислены изученные материалы, проведённые беседы, сведения о жизни Лосева, обнаруженные особенности его психического состояния. Специалисты отдельно разбирали его объяснения о потере контроля и провалах памяти, сопоставляли их с поведением, которое подтверждалось независимо от его слов.

Герман дочитал до выводов, затем вернулся на несколько страниц назад.

Комиссия не находила в исследованных обстоятельствах оснований считать, что Лосев был лишён способности понимать характер своих действий или руководить ими. Этот вывод не делал его обычным человеком в бытовом смысле и ничего не говорил о том, насколько легко следователю выдерживать разговор с ним. Он отвечал на определённые вопросы, поставленные перед специалистами, и не заменял доказательства самих преступлений.

Ратников позвонил Агнии. Она была дома, разговаривала с Вероникой, попросила подождать и ушла в другую комнату.

— Получил заключение, — сказал он.

— Прочитал целиком?

— Да.

Он коротко передал выводы и замолчал.

— Что тебя тревожит? — спросила она.

— Все хотят, чтобы там было объяснение. Такое, после которого можно закрыть папку и понять, откуда это берётся.

— А там ответы на вопросы комиссии.

— Именно.

Из квартиры донёсся голос Веры: она спрашивала, где лежит запасная лампочка. Агния ответила, чтобы пока ничего не трогала, затем снова вернулась к разговору.

— Ты надеялся почувствовать что-нибудь другое?

Герман посмотрел на последнюю страницу.

— Думал, станет яснее.

— Для дела стало яснее?

— Да.

— Тогда это уже работа.

После звонка он ещё раз перечитал описание поведения Лосева во время нападения на Антона. Остановка, разговор с соседкой, стремление скрыть происходящее, возвращение к пострадавшему. Рядом лежали соответствующие протоколы. Ни одному из них не требовалось красивого объяснения, чтобы сохранять своё значение.

К концу расследования Лосев начал жаловаться, что его слова записывают односторонне. Он хотел, чтобы подробнее упомянули продукты, которые покупал гостям, вещи, которые им давал, и помощь Степану Круглову, когда вызвал скорую. Всё это в материалах уже было. Ратников показал, где именно, но задержанный остался недоволен.

— Вы главное убрали.

— Что?

— Я не только плохое делал.

Защитник перелистнул несколько страниц, нашёл нужный фрагмент и указал Лосеву на него. Тот прочёл, однако лицо его не изменилось.

— Здесь между остальным. Как будто неважно.

Ратников сидел напротив и смотрел на аккуратно уложенные листы. Степана действительно вывезли в больницу по вызову Лосева. Потом он вернулся с продуктами, благодарный за помощь, а позже его тело нашли за кухонным столом. Одно событие не исчезало из-за другого. Лосеву хотелось, чтобы первое уменьшало второе, и он раздражался, когда документы отказывались делать это за него.

— Вы можете дать дополнения, — сказал Герман.

— Я хочу написать сам.

Ему предоставили такую возможность. Несколько дней спустя Лосев передал длинный текст, начинавшийся с детства и заканчивавшийся просьбой учитывать, что он никому не был нужен. В нём были поддающиеся проверке сведения, жалобы, повторения прежних показаний и обращения к родственникам погибших. Одно из них адресовалось Галине Михайловне.

Ратников прочитал его дважды. Лосев писал, что понимает материнскую боль, что Руслан хорошо отзывался о доме, что в квартире о нём заботились. Дальше следовала фраза, после которой Герман отложил лист: автор надеялся, что она сможет простить человека, оказавшегося во власти собственного несчастья.

Когда Галину Михайловну уведомили об этом обращении, она попросила передать ей текст. Герман не предлагал ни читать, ни отказываться; объяснил только, что она может решить сама.

Женщина пришла в тёмной кофте, которую он уже видел на похоронах, с небольшим блокнотом в сумке. Прочитала письмо без остановок, потом перевернула лист, словно ожидала продолжения с другой стороны.

— Это всё?

— Да.

Она положила бумагу на стол.

— А где он пишет, что сделал с Русланом?

— В этом обращении — нигде.

Галина Михайловна кивнула, достала блокнот и вырвала страницу. Писала долго, прижимая бумагу ладонью. Герман отвернулся к окну, давая ей закончить.

Она передала ему записку.

«Руслан был моим сыном. Он собирался домой. Я не могу облегчить вам то, что вы сделали. Больше мне не пишите».

— Так можно? — спросила она.

— Можно.

— Только передайте точно. Без ваших слов.

Сомов приехал знакомиться с относящимися к нему материалами в чистой рабочей одежде. Он снова работал, хотя прежняя бригада распалась и часть денег ему так и не выплатили. Брат ждал внизу. На вопрос о самочувствии Эдуард ответил, что бывает по-разному, затем достал квитанцию.

— Это за лечение тому, кого я ударил. Вы тогда спрашивали.

— Я помню.

— Он принял. Общаться не хочет.

Ратников кивнул. Сомов убрал бумагу и раскрыл папку. Дойдя до старого отказного материала, долго сидел над собственной подписью. Там по-прежнему было написано, что он допускает падение и не желает дальнейшего разбирательства. Новый рассказ не стирал прежний лист.

— В суде это прочитают?

— Могут задать вопросы.

— Скажут, сначала одно, потом другое.

— Вам придётся объяснить, почему вы тогда так написали.

Сомов провёл пальцем по нижнему краю страницы.

— А тот сотрудник?

— Его действия проверяют отдельно. Решение по этому вопросу ещё не принято.

— Я не хочу, чтобы вместо Лосева судили только его.

— Это разные вопросы.

Эдуард откинулся на спинку стула.

— Я знаю. Просто все теперь говорят, что если бы меня послушали… А я сижу и думаю, что тоже мог настоять.

Герман не стал снова произносить слова о том, чего свидетель не мог знать. Вместо этого придвинул ему первую медицинскую запись, документы о вызове и первоначальное объяснение.

— Вы обратились за помощью. Вот что вы сообщили в тот день.

Сомов прочёл. Потом ещё раз, медленнее.

— Значит, всё-таки сказал.

— Да.

Он закрыл лицо ладонью, посидел так несколько секунд и вернулся к материалам.

Проверка закончилась не одним последним признанием. Последние дни состояли из исправлений, дополнительных запросов, уточнений дат и работы с тем, что не удалось подтвердить. Из рабочей версии убрали несколько предположений, которые в начале казались убедительными. Сохранившиеся вещи не превратили автоматически в число погибших. Людей, чьи документы нашли у Лосева, разыскали и опросили; некоторые оказались живы, и каждый такой ответ менял таблицы, перечни и чужие ожидания.

Перед отправкой дела Герман собрал сотрудников в комнате, где месяцами висели схемы. Светличная принесла окончательную сверку. Они прошли по именам, эпизодам, приложениям, ещё раз проверили, чтобы фотографии и описания не перепутались между томами. Работа заняла почти весь день.

На одной из стен оставался ранний лист, на котором погибшие были обозначены номерами. Светличная сняла его, сложила и убрала в папку с рабочими материалами. Под ним обнаружился светлый прямоугольник — бумага защищала стену от пыли.

— Всё? — спросил кто-то.

Герман посмотрел на стол, заваленный закладками и карандашами.

— Для передачи — всё.

Никто не стал говорить о победе. Один сотрудник попросил отпустить его утром к зубному, другой вспомнил о просроченном техосмотре, Светличная начала собирать кружки, оставленные на шкафу. Обычные дела возвращались неловко, словно им требовалось отдельное разрешение.

Герман помог донести коробки до машины. Одна оказалась тяжёлой, картон прогнулся под пальцами, и он поставил её на край багажника, чтобы перехватить удобнее. Внутри находились документы, которым предстояло пройти дальше без его постоянного присутствия. Он проверил маркировку, расписался и отступил, позволяя закрыть дверцу.

До начала судебного разбирательства прошло ещё несколько месяцев.

За это время Антон устроился на работу с неполной занятостью и однажды сам позвонил сообщить об этом, сразу предупредив, что не хочет никаких поздравлений. Инна научила сына ездить на велосипеде вместе с соседом по лестничной клетке. Галина Михайловна наконец починила протекавшую трубу и убрала Русланово пальто в шкаф, оставив на крючке только своё. Денис Кудрин прислал ещё одну фотографию отца и больше ничего к ней не добавил.

Лосев изменил часть показаний.

Сначала отозвал некоторые подробности, затем заявил, что следователь неверно понимал его слова. Защитник подал ходатайства, стороны готовились к рассмотрению дела. Герман читал новые объяснения и возвращался к прежним материалам. Там, где Лосев теперь говорил о предположениях, лежали независимые сведения; там, где подтверждений не хватало, одной его старой подписи было недостаточно.

За два дня до первого заседания Агния нашла Германа за кухонным столом. Перед ним лежал список имён, без фотографий и описаний повреждений. Девочки уже спали. Он не заметил, как она вошла, пока она не поставила рядом стакан воды.

— Боишься, что откажется от всего? — спросила она.

— Может отказаться.

— Это не то, что я спросила.

Герман снял очки, которые теперь надевал для чтения мелкого текста.

— Боюсь пропустить что-нибудь простое. После всей этой работы. Дату, фамилию, вопрос, который надо было задать.

Агния села рядом.

— Сейчас ты ещё можешь что-нибудь проверить?

Он посмотрел на список.

— Нет. На сегодня всё проверено.

— Тогда убери.

Он собрал листы, но папку закрыл не сразу.

— Они придут туда и увидят его.

Агния не стала уточнять, кого он имеет в виду.

— Да.

— И будут ждать, что он хотя бы посмотрит на них.

Она взяла у него папку и положила на свободный стул.

— Ты не можешь подготовить их к каждому его движению.

Герман кивнул. Некоторое время они сидели рядом, слушая, как в соседней комнате Вера разговаривает во сне. Агния уже собралась подняться, но голос стих. Через минуту девочка появилась в дверях сама, сонная, с отпечатком подушки на щеке.

— Вы ещё долго?

— Уже идём, — ответил Герман.

Она посмотрела на убранные бумаги, убедилась, что он встаёт, и пошла обратно.

В утро первого заседания Григорий Степанович приехал раньше остальных. Олегова двоюродная сестра задерживалась в дороге, поэтому он стоял возле входа один, опираясь на трость. Герман заметил его ещё с парковки.

— Вы зачем так рано?

— Автобус удобный был.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист.

— Мне сказали, я могу не попасть. Мест мало будет?

— Сейчас уточним.

На бумаге была распечатана фотография Олега с собакой, та самая, с которой начался их разговор. Только теперь Григорий Степанович обрезал пустой край, и лицо мужчины стало крупнее.

— Зачем взяли? — спросил Герман.

Сосед пожал плечами.

— На всякий случай.

В холле уже сидела Галина Михайловна. Рядом с ней Инна поправляла застёжку сумки, Денис стоял у окна, а Сомов разговаривал с братом. Антон пришёл последним из них и остановился у двери, не решаясь сразу войти. Сестра ничего не сказала, только подождала, пока он сам сделает следующий шаг.

Когда в коридоре появился конвой, разговоры стихли. Лосев шёл, слегка наклонив голову, в той же светлой рубашке, которую попросил перед первым большим признанием. Проходя мимо скамьи, он поднял глаза, увидел Галину Михайловну и сразу посмотрел в другую сторону.

Она осталась сидеть прямо. Герман заметил, что в руках у неё нет ни письма, ни фотографии. Только небольшой блокнот, в котором она заранее записала то, что собиралась сказать. Дверь зала открыли. Люди начали подниматься, поправлять одежду, убирать телефоны. Григорий Степанович медленно сложил снимок по прежнему сгибу, но в карман не убрал, понёс перед собой.

Лосев уже сидел на отведённом ему месте. Когда в зал вошёл сосед Бурова, задержанный посмотрел на фотографию в его руке и задержал взгляд чуть дольше, чем на лицах остальных. Григорий Степанович этого не заметил. Он выбирал место поближе, чтобы лучше слышать.




                Глава 12. Дверь открывалась наружу.




   На четвёртом заседании Лосев попросил убрать из зала фотографию Олега Бурова. Григорий Степанович держал её на коленях, никому не показывал и поднимал только для того, чтобы поправить сгиб, однако подсудимый заметил снимок ещё в первый день и теперь заявил, что родственники и знакомые погибших оказывают на него давление.

Председательствующий уточнил, каким образом.

— Смотрят, — ответил Лосев.

В зале стало тихо. Секретарь продолжала печатать, и сухой стук клавиш слышался так отчётливо, что Галина Михайловна повернула голову. Григорий Степанович посмотрел на лежавшую у него фотографию, затем на судью.

— Я могу убрать. Только здесь он живой.

Ему объяснили порядок в зале, попросили не демонстрировать снимок во время выступлений. Он кивнул, вложил фотографию в прозрачный файл и оставил на коленях. Лосев некоторое время ждал, будто вопрос ещё не был решён, потом наклонился к защитнику и начал что-то говорить, прикрывая рот ладонью.

Герман сидел возле прохода. Он уже дал показания и теперь приходил на те заседания, на которых считал необходимым присутствовать. Впервые за многие месяцы ему не принадлежал порядок разговора: он не мог задать следующий вопрос, вернуть человека к упущенной подробности, положить перед ним нужный лист. Приходилось слушать, как по частям предъявляется то, что он привык видеть целиком, и выдерживать неизбежные расстояния между доказательством и выводом.

За эти расстояния Лосев держался.

Он утверждал, что помогал людям, которые сами выбирали опасную жизнь, что некоторые смерти произошли без его участия, что прежние признания давал в тяжёлом состоянии. Отдельные обстоятельства подтверждал, другие отрицал, третьи объявлял неверно понятыми. Иногда просил прочесть его слова полностью, а когда читали, перебивал защитника, потому что в полном виде они звучали хуже.

Допросы, записи, документы, показания специалистов возвращали событиям последовательность. Не все вопросы получили исчерпывающие ответы. По некоторым подробностям стороны спорили до конца, и суд отдельно разбирал, что установлено, а что остаётся предположением. Герман слушал это с напряжением, но именно теперь работа переставала зависеть от его уверенности. Её должны были выдержать материалы.

Самым тяжёлым оказался день, когда выступал Антон.

Он вошёл в зал без сестры, которую оставил за дверью, попросил воды и несколько секунд смотрел на Лосева. Тот опустил голову. Антон не стал ждать, пока подсудимый поднимет глаза, и повернулся к судье.

Рассказывал негромко. О том, как принял приглашение, как обрадовался сухой обуви, как увидел человека за кухонным столом и решил, что ещё можно помочь. На вопрос о выпитом ответил прямо. На вопрос, почему не ушёл раньше, сначала промолчал, потом попросил повторить.

Вопрос повторили иначе.

— Потому что я ещё не знал, что меня будут убивать, — сказал он.

Герман заметил, как Инна закрыла глаза.

Когда дошли до объятия в коридоре, Антон остановился. Взял стакан, но пить не стал, только подержал в руках. Лосев смотрел на него почти внимательно, словно услышал в знакомом рассказе что-то новое.

— Он плакал, — произнёс Антон. — Я подошёл, потому что думал, ему плохо. Потом сказал, что надо звонить. Он перестал плакать и схватил меня.

Подсудимый покачал головой.

— Было не так.

Ему предложили соблюдать порядок.

Антон продолжил. Рассказал о звонке в дверь, о паузе, о том, как старался молчать, потому что ему велели молчать. После этого Лосев долго не смотрел в зал.

Когда Антон закончил, его спросили, хочет ли он что-нибудь добавить.

— Да.

Он поставил стакан.

— Я к нему пришёл сам. Я это уже много раз сказал. Но умирать я к нему не приходил.

Галина Михайловна не читала по блокноту. Положила его перед собой раскрытым, поправила очки и начала говорить о Руслане так, как прежде рассказывала следователю о его работе, лекарствах и оставленных дома ботинках. В какой-то момент спросила, не слишком ли подробно. Ей позволили продолжить.

Она вспомнила, что сын не любил фотографироваться, что звонил обычно вечером, что перед отъездом обещал отремонтировать шкаф. Не называла его безупречным, не пыталась сделать лучше задним числом. Сказала, что они ссорились, что иногда он не отвечал по несколько дней, что она умела обижаться и однажды сама не взяла трубку, желая, чтобы побеспокоился.

На этих словах у неё дрогнул голос, но она справилась.

— Я много чего потом себе придумала. И что ему надоела, и что он стыдится звонить, и что деньги потерял. Когда мне сказали, что он умер, я сначала даже не поняла. Я ведь уже столько причин нашла, почему он не приходит. А этой не принимала.

Лосев сидел, сцепив пальцы.

— Он мог бы письмо отправить, — сказала Галина Михайловна. — Сын его написал. Попросил. Даже этого не сделал.

Она впервые посмотрела прямо на подсудимого.

— Вы говорили, что боялись оставаться один. А я у вас ничего не просила. Зачем вы меня одну оставили?

Лосев поднял голову, пошевелил губами, но промолчал.

Позже, в отведённое ему время, он снова говорил о собственном детстве, о людях, которые от него отворачивались, о помощи гостям. Просил помнить, что тоже является человеком. Галина Михайловна слушала с тем же выражением лица, с каким выслушивала сведения о пропавшем сыне в первые дни. Герман не заметил в ней ни торжества, ни желания ответить.

После заседания она попросила его помочь найти выход. Они уже несколько недель ходили одним коридором, но в тот день она перепутала лестницы.

Приговор оглашали долго.

Лосев сначала стоял прямо, потом начал переминаться, попросил разрешения сесть по состоянию здоровья. Его выслушали, сделали необходимую паузу, продолжили. Имена погибших прозвучали полностью. Отдельно были названы пережитое Антоном и Сомовым, действия, направленные на сокрытие преступлений, обстоятельства, подтверждённые исследованными материалами.

Когда прозвучало наказание — пожизненное лишение свободы, — в зале никто не захлопал.

Денис Кудрин наклонился вперёд и остался так сидеть, упершись локтями в колени. Инна плакала беззвучно, не закрывая лица. Григорий Степанович несколько раз кивнул, словно ему объяснили сложный порядок действий и он боялся что-нибудь перепутать.

Лосев повернулся к защитнику. Спросил о возможности обжалования. Тот ответил, наклонившись ближе, и подсудимый слушал сосредоточенно, уже собирая оставшиеся способы повлиять на собственное будущее.

У выхода из здания Герман увидел Галину Михайловну. Она стояла в стороне от журналистов, не застёгивая пальто.

— Вы домой? — спросил он.

— Да. Только посижу где-нибудь сначала.

Он предложил подвезти. Она отказалась и вдруг добавила:

— Я всё думала, когда закончится суд, смогу перестать про него думать. Про Лосева. А сейчас боюсь, что опять про Руслана начну. Совсем про Руслана.

Герман постоял рядом, пока она застёгивалась. Помочь с пуговицей она не позволила.

Лосев умер следующей зимой.

Известие пришло утром, когда Герман собирался выйти из дома. Вера искала перчатку, Агния проверяла, закрыто ли окно в спальне, а на телефоне высветился служебный номер. Ратников выслушал сообщение, переспросил фамилию звонившего и попросил прислать официальную информацию.

Ночью в учреждении, где находился Лосев, произошёл пожар.

Позднее Герман узнал подробности из материалов проверки. Отдельного поручения расследовать эту смерть у него не было, но он направил запрос: сведения имели значение для уведомления потерпевших, а распространявшиеся слухи уже превращали случившееся то в расправу, то в самоубийство, то в тщательно придуманное наказание.

По установленной последовательности всё выглядело иначе.

Дым пришёл из служебной части этажа. Сначала запах почувствовал сотрудник на посту, затем сработала сигнализация. Огонь распространялся за пределами камер; выясняли, с чего началось возгорание, почему дым так быстро прошёл по коридору и какие нарушения повлияли на эвакуацию. Никакого подтверждённого поджога ради убийства Лосева не обнаружили.

Его камера находилась в конце участка.

Проснулся он от кашля. Ещё не понимая, что происходит, сел на кровати и несколько раз провёл ладонью перед лицом, как будто мешал только неприятный запах. Свет над дверью горел, но казался затянутым серой тканью. Лосев подошёл к двери, нажал кнопку вызова, затем начал стучать.

Сначала требовал открыть. Называл фамилию, ругался, говорил, что у него проблемы с дыханием. Из коридора ответили, чтобы он отошёл и ждал.

Он отошёл.

Потом вернулся, потому что дым становился гуще, а за дверью слышались шаги, команды, удары металла. Он не видел людей, которые открывали соседние камеры. Не знал, сколько уже вывели, почему задерживаются возле его двери. Слышал только, что там продолжается жизнь, в которой можно двигаться, принимать решения и добраться до воздуха.

Вскоре он перестал разбирать слова. Глаза жгло так, что приходилось держать их закрытыми. Лосев прижимал к лицу рукав, но ткань быстро стала мокрой от слюны и слёз. Кашель выворачивал его, не позволяя вдохнуть достаточно глубоко. Он опустился на колени, потом снова поднялся к двери, уцепившись за металл обеими руками. На коридорной записи его голос ещё различался. Он кричал, что здесь человек. Не называл больше фамилии, не требовал врача по установленному порядку. Повторял, что здесь человек, что он остался, что его забыли.

Ему отвечали. Позже запись позволила расслышать эти ответы. Сотрудники находились у двери, пытались открыть её, передавали друг другу команды. Лосев уже не мог понять, что говорят. Он бил ладонями по металлу, затем ногтями, пока возле нижнего края двери не остались короткие кровяные следы.

Когда замок освободили, створка подалась не сразу. В коридоре мешало упавшее оборудование; его оттаскивали, не видя почти ничего перед собой. Дверь открывалась наружу, и эти несколько лишних движений заняли время, которое потом отдельно считали по записи.

Лосев в этот момент ещё был в сознании. Он услышал, что дверь двигается, и попытался подняться. Ноги не удержали. Он пополз к появившейся щели, скользя ладонями по полу, но когда человек в защитном снаряжении добрался до него, Лосев уже не мог помочь ему встать. Его вытаскивали за плечи, потом подхватили вдвоём и понесли. За пределами задымлённого участка он открыл глаза.

Воздух проходил с трудом. Он жадно втягивал его, захлёбывался кашлем, снова пытался вдохнуть, и каждый следующий раз требовал большего усилия. Руки двигались беспорядочно: тянулись к лицу, цеплялись за рукав человека рядом, падали на грудь. Ему говорили не мешать, обещали, что сейчас помогут, но он, казалось, слышал только собственное дыхание.

В машине по дороге в больницу Лосев несколько раз пытался что-то сказать. Разобрать удалось одну просьбу. Не оставляйте. Он умер в реанимации, несмотря на оказанную помощь. Между первым стуком в дверь и смертью прошло несколько часов. В эти часы входили минуты полной беспомощности, боль, короткие возвращения сознания и работа людей, которые пытались сохранить ему жизнь. Герман дочитал сообщение и отложил телефон. Он не стал представлять, что Лосев в последние мгновения вспомнил Антона, Руслана или Николая. Этого никто не мог знать. В материалах не было ни раскаяния, ни признания, ни слов, способных завершить историю за погибших. Был человек, который отчаянно не хотел умирать.

Антон узнал о смерти раньше официального звонка. Прислал Герману ссылку на новость и спросил, правда ли это. Ратников подтвердил. Ответ пришёл не сразу. «Я рад. А потом стало мерзко, что рад». Герман перезвонил, но Антон не взял трубку. Позже написал, что находится на работе и не хочет разговаривать при людях. Вечером они всё-таки поговорили.

— Я весь день ждал, что станет легче, — сказал Антон. — Сначала стало. Минут на десять. А потом человек сзади подошёл, я опять дёрнулся. Он умер, а я всё равно дёргаюсь.

Герман слушал, не пытаясь объяснить ему собственное состояние лучше него самого.

— Только теперь я точно знаю, что он не выйдет, — добавил Антон. — Даже если всё остальное останется.

Сомов спросил, мучился ли Лосев. Ратников ответил, что смерть была тяжёлой. Эдуард долго молчал, затем сказал, что большего знать не хочет. Инна выключила телефон. На следующий день перезвонила сама и попросила, чтобы сыну не присылали новости, если кто-то из знакомых решит поделиться. Денис Кудрин ответил одним словом: «Понял». Галине Михайловне Герман сообщил лично. Она открыла дверь в фартуке, со следом муки возле запястья. В квартире пахло тестом и горячим маслом. Он сначала подумал, что у неё гости, но на столе стояла одна чашка.

Она выслушала и спросила:

— Его спасали?

— Да.

— В больницу отвезли?

— Да.

Галина Михайловна посмотрела на свои руки, затем вытерла их о фартук.

— Значит, к нему успели.

Герман не ответил.

Она провела его на кухню, выключила плиту и села напротив. На тарелке лежали неровные пирожки, один лопнул, на противне вытекла начинка.

— С капустой, — сказала она. — Руслан не любил. Всё просил с мясом.

Потом улыбнулась, почти удивившись этому воспоминанию.

— А я люблю.

Она положила Герману два пирожка, себе один и начала есть, пока не остыли.

Проверку обстоятельств пожара продолжили. Вопросы об оборудовании, эвакуации и действиях сотрудников не исчезли оттого, что погибший был осуждён за убийства. Герман следил за официальными сообщениями, но не вмешивался в чужую работу. Один из сотрудников, вытаскивавших Лосева, сам попал в больницу. Когда об этом стало известно, в комментариях спорили, стоило ли его спасать.

Агния закрыла страницу, не дочитав.

— Стоило, — сказала она.

Герман сидел рядом.

— Знаю.

Она посмотрела на него.

— Я не тебе.

Весной родственникам вернули вещи, которые больше не требовалось хранить по делу. Передачу организовали по отдельности, чтобы людям не пришлось сидеть в одном коридоре с чужими пакетами и ждать своей очереди.

Елена получила кольцо Ильи. Долго рассматривала его, прежде чем убрать в маленькую коробку. Ася пришла вместе с ней, но надевать кольцо на цепочку сразу не стала, хотя раньше просила именно об этом.

— Дома, — сказала она матери.

Денис забрал бритву. Кружка давно стояла у него в кухонном шкафу; однажды он написал Герману, что теперь пьёт из неё чай и перестал каждый раз думать, правильно ли это.

Юдин получил брелок с фотографией сына. Приехал с Ириной, расписался, открыл упаковку только в машине. На следующий день прислал сообщение, что они купили новый прозрачный держатель, а старый не смогли выбросить. Герман прочёл и ответил, что спешить незачем.

Галина Михайловна пришла за письмом Руслана.

Ей передали конверт и объяснили всё необходимое. Она слушала внимательно, подписала документы, затем попросила несколько минут. В комнате её оставили одну.

Когда Герман вернулся, конверт лежал перед ней раскрытый. Она держала лист обеими руками, поднеся близко к лицу. Не читала — текст знала наизусть. Смотрела на нажим ручки, на торопливый наклон букв, на место, где сын зачеркнул слово и написал другое.

— У него ручка всегда плохо писала, — сказала она. — Покупал дешёвые. Я ему пачку хороших дала, всё равно где-то растерял.

Палец остановился возле подписи.

— Здесь он рукой был.

Герман сел неподалёку. Через несколько минут она аккуратно сложила письмо, убрала в конверт и положила в сумку, в отдельное отделение, которое заранее освободила.

Григорий Степанович попросил вернуть Олегову рубашку. Двоюродная сестра не возражала. Он собирался убрать её вместе с фотографиями, но сначала хотел показать Кнопке — не объяснил зачем, только смутился, произнеся это вслух.

Через неделю Герман встретил его возле базы. Приехал по другому поводу, увидел знакомую трость и остановился. Собака стояла рядом, высокая, нескладная, с поседевшей мордой. Она обнюхала Ратникову руку, потеряла интерес и потянулась к траве возле забора.

— Узнала? — спросил Герман.

Григорий Степанович понял сразу.

— Рубашку? Легла на неё. Потом я убрал, а она поискала и перестала.

Он поправил поводок.

— Теперь со мной ходит. Только быстро не можем. У неё лапа, у меня нога.

Они стояли возле проходной. Из мастерской доносился звук инструмента, кто-то окликнул Григория Степановича, спросил, будет ли он чай. Тот ответил, что сейчас придёт.

— Фотографию поставили? — спросил Герман.

— Да. На полке.

Он посмотрел на собаку.

— Там место было.

Дома Вероника закончила книжную полку, которую собирала с Германом ещё во время расследования. Долго не могла решить, чем покрыть дерево, потом выбрала прозрачный лак и запретила помогать, пока сама не попросит. Одна боковина получилась немного темнее другой. Герман предложил оставить, если её устраивает, и она согласилась без прежнего подозрения, что взрослые просто боятся сказать правду.

Вера поставила на нижнюю полку тетради. Одну оставила на столе, под отремонтированной лампой. В ней были рисунки домов, сначала без окон, потом с окнами, но без дверей. Последний дом имел крыльцо и две створки, распахнутые в разные стороны.

Герман увидел рисунок, когда пришёл пожелать спокойной ночи.

— Это кто построил? — спросил он.

— Я.

— Удобно?

— Не знаю. Тут ещё внутри не придумано.

Он поставил на место стакан с карандашами. Вера перевернула страницу и начала рисовать лестницу.

— Ты завтра поздно?

— Пока не знаю.

Она кивнула. Ответ её не обрадовал, но больше не требовалось обещать, что ничего не случится, чтобы она позволила ему выйти.

Агния ждала в спальне. Сидела на краю кровати, снимая серьги, и протянула ему одну, когда застёжка зацепилась за волосы. Герман освободил её, положил обе серьги на тумбочку и сел рядом.

— Устал? — спросила она.

— Да.

— Иди сюда.

Он лёг, положив голову ей на колени. Она некоторое время перебирала его волосы, затем убрала ладонь, потому что затекла рука, и он сам повернулся удобнее. Из соседней комнаты донёсся голос Вероники: она просила Веру выключить лампу, свет мешал через открытую дверь.

Вера возразила, что осталось совсем немного.

Они поспорили, потом договорились о десяти минутах.

Герман слушал этот разговор и не вмешивался.

На следующее утро в отдел пришла женщина в мокрых ботинках. Снег уже сошёл, но ночью прошёл дождь, и она, вероятно, долго добиралась пешком от остановки. Дежурный предложил ей присесть, пока освободится сотрудник. Она села на самый край стула, прижимая к себе сумку.

Ратников заметил её по дороге в кабинет.

— Вы к кому?

— Не знаю. Мне сказали, сюда можно.

Она начала расстёгивать сумку, но пальцы не попадали в застёжку.

— У меня брат пропал. Он раньше уходил, поэтому я не сразу… Он выпивает. Только сейчас…

Герман поставил папку на подоконник.

— Как его зовут?

Женщина остановилась.

— Сергей Павлович Мельников.

— Когда вы в последний раз с ним разговаривали?

Она ответила, затем поспешно добавила, что брат бывает грубым, что у него долги, что они ссорились и она не хочет ничего скрывать. Герман подвинул второй стул и сел напротив.

— Фотографию принесли?

Она достала телефон, открыла снимок. Мужчина стоял на балконе, придерживая обеими руками горшок с большим растением. Смеялся, не глядя в камеру. В углу кадра виднелась женская ладонь — кто-то показывал, куда поставить.

— Здесь нормально видно? — спросила она.

— Да.

— Только не говорите сразу, что сам вернётся.

Герман взял чистый лист.

— Расскажите с последнего разговора. Я слушаю.

Женщина рассказывала сбивчиво, возвращаясь к одному и тому же вечеру. Сергей позвонил ей из магазина, спросил, не нужно ли чего-нибудь купить, а она ответила резко, потому что перед этим обнаружила пропажу денег из кухонного ящика. Теперь деньги нашлись: сама переложила их в конверт с квитанциями и забыла. Она несколько раз объяснила, где именно лежал конверт, словно от этого зависело, смогут ли найти брата.

Герман записал время звонка, одежду, возможные адреса. Попросил открыть переписку. Последнее сообщение Сергей отправил уже после разговора: обещал вернуться через несколько дней, когда получит за работу. Сестра ответила, чтобы без денег не приходил.

— Я не в том смысле, — сказала она. — Он у меня живёт. Я хотела, чтобы хоть иногда…

Она замолчала, глядя на экран. Герман подождал, пока она сможет продолжить.

— Он говорил, где будет работать?

— На разборке какой-то. Знакомый позвал. Я не слушала.

Знакомого удалось установить к полудню. Тот сначала не брал трубку, потом ответил с чужого номера и сообщил, что Сергей действительно выходил с ним на работу, а вечером упал возле остановки. Приезжала скорая. Сам он поехал следом, но в приёмное отделение его не пустили, и он решил, что родственникам сообщат.

Эти слова ещё ничего не гарантировали. Сотрудник проверял больницы, другой разговаривал с бригадиром. Герман не стал звонить женщине с предварительной надеждой. Он слишком хорошо помнил, как быстро чужое «возможно» превращается у человека в единственное, за что можно держаться.

Подтверждение пришло после обеда.

Сергей находился в больнице. Живой. При поступлении его данные записали с ошибкой, телефон был разбит, а номер сестры он не помнил наизусть. Когда сотрудник связался с отделением и уточнил сведения, мужчину удалось уверенно установить.

Ратников набрал женщину сам.

— Вашего брата нашли. Он жив, находится в больнице.

Она не ответила.

Герман повторил, назвал учреждение, попросил взять ручку. На том конце послышался стук, затем шорох, будто она открывала один ящик за другим и нигде не могла найти то, что обычно лежало на виду.

— Я записываю.

Он продиктовал адрес, объяснил, с кем связаться перед приездом.

— Он знает, что я ищу?

— Ему сообщили.

— А про деньги вы не говорили?

— Нет.

Она заплакала, продолжая что-то записывать.

— Я сама скажу.

После разговора Герман остался сидеть с телефоном в руке. Светличная заглянула в кабинет, увидела его лицо и остановилась у двери.

— Что?

— Нашли. Живой.

Она выдохнула, прислонилась плечом к косяку и несколько секунд смотрела в пол.

— Хорошо.

Больше они ничего не сказали. Светличная ушла заканчивать проверку, а Герман перечитал сделанные утром записи. На листе оставались долги, выпивка, ссора, пропавшие деньги, которые потом нашлись. Ни одна из этих подробностей не помешала начать поиск. Сегодня этого оказалось достаточно, чтобы человек узнал, где находится его брат, прежде чем ожидание успело занять всю её жизнь.

В конце недели Герман убрал из кабинета последние рабочие копии по делу Лосева. Часть материалов давно находилась там, где ей полагалось быть, но на столе и в шкафу оставались дубликаты схем, выписки, фотографии, которые он брал для подготовки к суду. Он разбирал их без спешки, проверяя каждый лист, и обнаружил под папкой записку Веры, принесённую ещё в первые дни расследования.

«Я ничего не потеряла».

Ниже девочка нарисовала винтики, разложенные возле разобранной лампы. Герман помнил, как тогда прочёл сообщение с теми же словами среди снимков из квартиры Лосева, но бумажную записку забыл. Она, вероятно, сунула её в сумку вместе с деталями, которые просила купить.

Он сложил лист и убрал в бумажник.

Фотографии погибших оставались на столе до вечера. Не снимки с мест обнаружения, а те, которые принесли родственники: Руслан возле воды, Илья с дочерью, Степан с велосипедом, Николай возле раскрытого капота, Олег у мастерской. На нескольких изображениях люди стояли так далеко, что лица приходилось увеличивать; где-то свет падал неудачно, кто-то отвернулся в момент съёмки. Родные выбирали эти фотографии не за качество.

Герман проверил, что все переданные оригиналы возвращены, а копии приобщены должным образом. Потом закрыл папку и освободил стол.

На поверхности проступило светлое пятно, где несколько месяцев лежала стопка бумаг. Он провёл по нему ладонью, собрал крошки от ластика и позвонил Агнии.

— Я закончил. Сегодня приеду рано.

— Нас дома не будет ещё час.

— Где вы?

— В магазине. Веронике нужны петли для новой дверцы.

Герман посмотрел на часы.

— Давайте подъеду.

— Ты уверен, что хочешь после работы выбирать петли?

— Хочу вас увидеть.

Она помолчала, затем назвала адрес.

Вероника уже выбрала два совершенно одинаковых, по мнению Германа, комплекта и теперь объясняла продавцу разницу. Агния стояла рядом, держа корзину с наждачной бумагой, кистью и пакетом батареек. Вера скучала возле стеллажа и оживилась только при его появлении.

— Ты правда освободился?

— Правда.

— Тогда помоги. Они ещё час будут.

Он взял у Агнии корзину. Вероника обернулась, предупредила, что решение почти принято, и продолжила разговор. Герман не стал торопить. Разглядывал мелкие коробки на полках, слушал, как девочка уточняет размеры, и заметил, что Агния улыбается.

— Что?

— Ты обычно через пять минут начинаешь говорить, что можно взять любые.

— Я исправляюсь.

— Посмотрим.

Они вышли из магазина уже в сумерках. Вера попросила пройти пешком одну остановку, потому что целый день сидела в помещении. Машину решили оставить ненадолго. Шли медленно, спорили, где поесть, и в конце концов зашли в маленькое кафе, которое никто из них раньше не замечал.

Стол оказался тесным. Агния поставила покупки под стул, Герман дважды задел коленом ножку, Вероника разложила перед собой чек и стала проверять, всё ли пробили правильно. Вера выбрала блюдо по картинке, а когда принесли, обнаружила в нём то, чего не любила.

— Можно я это не буду?

— Можно, — ответила Агния.

Девочка подвинула тарелку и потянулась к хлебу.

Герман заметил её движение, затем заставил себя посмотреть на меню. Ему ещё предстояло научиться сидеть за чужим столом, не вспоминая другой, кухонный, возле которого люди переставали распоряжаться даже правом подняться. Это не исчезло после приговора и не исчезло со смертью Лосева. Но сейчас Вера перебирала еду, Агния устало смеялась над чем-то, что сказала Вероника, и никто не требовал благодарности за то, что они находятся здесь.

— Ты чего не ешь? — спросила Агния.

— Задумался.

Она пододвинула ему тарелку, и он взял вилку.

Домой вернулись позднее, чем собирались. Вероника сразу унесла покупки в свою комнату, Вера пошла мыться, а Герман остался в прихожей, снимая куртку. Агния подошла сзади, обняла его и уткнулась лбом между лопаток.

Он накрыл её руки своими.

— Что случилось?

— Ничего. Постой.

Он постоял.

Через некоторое время она отпустила, но он повернулся и удержал её возле себя. В прихожей было тесно, под ногами мешали ботинки, из ванной звали, потому что закончился шампунь. Агния ответила, где стоит новый, не отводя от Германа глаз.

— Я соскучилась, — сказала она.

— Я же дома был.

— Я знаю.

Он понял и не стал объяснять, сколько работы пришлось закончить и почему иначе не получалось. Поцеловал её, сначала коротко, потом ещё раз. Она прижалась ближе и вдруг рассмеялась, потому что из комнаты Вероники донёсся грохот.

— Всё нормально! — крикнула девочка раньше, чем они успели спросить.

Агния закрыла глаза.

— Когда говорят так быстро, обычно надо идти.

— Я схожу.

Он нашёл на полу коробку с крепежом и Веронику, сидевшую возле неё на коленях. Она сердито собирала рассыпавшиеся детали.

— Не помогай. Я сама уронила.

Герман опустился рядом.

— Я могу собирать молча.

Она посмотрела на него, затем подвинула коробку ближе.

Они собирали винтики из щелей между досками, отодвигали стул, нашли под шкафом давно потерянный карандаш. Вероника рассказала, что хочет сделать маленький закрытый ящик для личных вещей. На вопрос, нужен ли замок, ответила, что пока нет, но ручку уже выбрала.

Герман держал коробку, пока она ссыпала последние детали.

— Всё?

Она проверила пол.

— Кажется.

Он не стал пересчитывать.

Ночью он проснулся от того, что Агния убрала его руку. Несколько секунд не понимал, где находится, затем увидел полоску света под дверью и услышал её сонный голос:

— Жарко. Ты меня совсем придавил.

— Прости.

Он отодвинулся. Она устроилась удобнее, положила ладонь ему на грудь и снова уснула.

Герман лежал с открытыми глазами. В квартире потрескивала остывающая труба, за окном проехала машина, где-то у соседей спустили воду. Он больше не пытался убедить себя, что после закрытого дела должен спать спокойно. Некоторые ночи ещё будут тяжёлыми. Вопрос заключался в том, сможет ли он утром встать и остаться человеком, рядом с которым другим не приходится всё время быть осторожными.

Агния пошевелилась, и он поправил край одеяла возле её плеча.

Телефон лежал экраном вниз. Герман не стал проверять его.

В воскресенье Галина Михайловна поехала на кладбище. Ратников об этом не знал: она больше не сообщала ему о каждом тяжёлом дне и не спрашивала, правильно ли поступает. Купила цветы возле остановки, долго выбирала между двумя букетами, потом взяла те, которые понравились ей самой.

У могилы снег уже сошёл. Земля была влажной, на камне остались следы дождя. Она вытерла фотографию мягкой тряпкой, поправила цветы и села на скамью. Рядом кто-то разговаривал негромко, дальше работники грузили старую ограду. Обычные звуки мешали сосредоточиться, и сначала она сердилась, потом перестала.

Конверт с письмом она оставила дома.

Рассказала Руслану, что починили трубу, что соседка снова зовёт её летом на дачу, что с работы звонили и спрашивали, не хочет ли выходить два раза в неделю помогать с бумагами. Ответа она ещё не дала. Боялась согласиться, а потом не справиться, но сидеть одной в квартире стало трудно по-другому, чем раньше.

О Лосеве говорить не стала.

Перед уходом постояла возле фотографии, привычно вглядываясь в лицо сына. Ей всё ещё хотелось найти на нём перемену, знак, что он слышал и понял. Она знала, что этого не будет, и всё равно смотрела.

— Пойду я, — сказала наконец.

Поправила сумку на плече и пошла к выходу. На остановке достала телефон, нашла номер с прежней работы и позвонила, пока не передумала.

Спросили, как она.

Галина Михайловна посмотрела на дорогу, по которой приближался автобус.

— Пока не очень, — ответила она. — Но во вторник я могу прийти.




                Конец пятой части.