Пушкин и тайны дипломатических шифров

Выход моей первой книги «Шифраторы и радиоразведка. Меч и щит информационного мира» вызвал неожиданно бурную дискуссию среди историков и литературоведов. Камнем преткновения стало мое утверждение: великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин во время службы в МИД не просто перекладывал бумаги, а вместе с главой Цифирного кабинета Павлом Шиллингом участвовал в дешифровании зарубежных депеш.

«Пушкин — криптоаналитик? На основе каких математических формул?» — иронизируют критики. Однако эта ирония обнажает глубокую проблему. Гуманитарные исследователи, работая с архивами, видят готовый текст, но совершенно не понимают специфику секретных служб. Они совершают грубую методологическую ошибку: путают дешифрование текста и восстановление его истинного смысла.

В криптоанализе XIX века (как и в современной разведке) это два принципиально разных этапа работы. И для них требуются абсолютно разные люди.

Этап 1. Дешифрование (Работа Павла Шиллинга)

Это чистая математика, логика и технологии. Иностранный дипломат отправляет на родину письмо, где вместо слов — хаотичные ряды цифр или знаков.
Задача Павла Шиллинга, гениального изобретателя и руководителя Цифирного комитета, заключалась в том, чтобы взломать этот математический алгоритм. Найти шаг шифра, разгадать код и превратить «цифирь» в буквы. На выходе получался «сырой», механически вскрытый текст — чаще всего на французском или немецком языках.
Но «вскрыть» шифр — это лишь половина дела. Часто на этом этапе текст выглядит как бессвязный набор фраз, полный пробелов, искажений и умышленных дипломатических ловушек.

Этап 2. Восстановление смысла (Работа Александра Пушкина)

Вот здесь в игру вступал Александр Пушкин. Чтобы превратить механический подстрочник в понятный для императора и министра доклад, требовался не математик, а гений языка и геополитический аналитик.
Восстановление истинного смысла — это тончайшая интеллектуальная реставрация:
* Заполнение лакун: Ошибки при передаче, намеренно пропущенные шифровальщиком буквы или разрушенные временем части текста нужно было восстановить по контексту.
* Раскрытие метафор: Дипломатический язык той эпохи был полон эзопова языка, намеков и скрытых цитат. Пушкин, знавший изнанку дипломатической европейской политики и литературы как никто другой, «переводил» эти метафоры на язык реальных фактов.
* Понимание контекста: Мало прочитать фразу «погода в Париже портится». Аналитик уровня Пушкина понимал, идет ли речь о дожде или о зреющем заговоре против короля.

Идеальный тандем

Шиллинг и Пушкин работали в паре, как левое и правое полушарие единого аналитического центра МИД. Шиллинг добывал «золотую руду» — очищал текст от шифра. Пушкин занимался «ювелирной огранкой» — превращал эту руду в чистый смысл, обнажая истинные намерения иностранных государств.
Отрицать роль Пушкина в этой работе только потому, что он не был математиком — значит расписываться в непонимании того, как устроена государственная машина. Поэт не сидел над логарифмами. Он возвращал к жизни тексты, которые иностранные послы пытались скрыть от глаз Российской империи. И делал это гениально.

Ниже привожу главу из моей книги

ГЛАВА 5. КЛЕВЕТНИКАМ РОССИИ
 
Схема
 
Проверка заняла одиннадцать дней.
Клеопов перестал искать сходство между рисунками, это было бесполезно. Круг можно было принять за букву, знак остановки, начало новой строки или просто движение пера. Угол мог означать направление, разделение или случайное пересечение линий. Короткая черта могла быть границей группы, пометой сомнения или частью незаконченной линии.
 
Важно было не то, как фигура выглядит. Важно было то, что она заставляет делать.
 
Слева лежала копия пушкинского листа. На полях — восемь фигур, нанесённых гусиным пером: кружки, углы, короткие штрихи, пересекающиеся линии, ломаная, разомкнутая справа. Справа лежала таблица из материалов Шиллинга. Система руководителя Цифирной экспедиции не могла сводиться лишь к простому соответствию «знак — буква». Знак не обязательно означал букву, он мог указывать, что делать с соседним знаком.
 
Клеопов разложил перед собой листы и записал:
 
Система Шиллинга не подменяет текст.
Она задаёт порядок его чтения.
 
Затем он выделил шесть операций.
·      Первая определяла точку входа — с какого элемента начинать.
·      Вторая задавала направление — слева направо, справа налево, сверху вниз или по переходу между строками.
·      Третья определяла единицу извлечения — букву, слово, группу слов или промежуток между ними.
·      Четвёртая задавала шаг — какие элементы пропускать и через какой интервал возвращаться к последовательности.
·      Пятая указывала момент смены уровня — переход от одной строки к другой, от открытого текста к скрытому или от одной группы к следующей.
·      Шестая служила для контроля: показывала, где извлечение должно остановиться и как проверить, не была ли последовательность прочитана неверно.
 
Восемь фигур на пушкинском листе не означали восемь самостоятельных операций. Некоторые фигуры являлись вариантами одного принципа. Другие соединяли два действия в одну форму. Поэтому одна и та же фигура могла менять функцию в зависимости от положения, а один принцип мог быть выражен несколькими фигурами.
 
Клеопов снова посмотрел на лист: восемь фигур, шесть принципов, четыре совпадения с системой Шиллинга. Теперь это не выглядело противоречием.
 
Он взял увеличенную копию первой фигуры – круг. В таблице Шиллинга круг обозначал точку входа. Поставил рядом вторую фигуру — угол. Она задавала направление. Третья, короткая ломаная, отделяла одну группу от другой. Пересечение переводило чтение на следующий уровень. Двойной штрих задавал шаг. А разрыв справа означал продолжение: последовательность не заканчивалась на этой строке, а переходила в следующий фрагмент.
 
Шиллинг не прятал сообщение внутри отдельного набора символов.
Он заставлял один и тот же текст существовать в двух режимах.
Для обычного читателя — письмо.
Для знающего ключ — последовательность.
 
Внезапно его осенило – шестая фигура, разомкнутая справа, показывала, что извлечение продолжается за пределами видимой строки.
 
 
Рахман
 
Телефонный номер Рахмана Клеопов решился набрать в начале третьего ночи. В Пакистане было уже утро.
 
Соединение устанавливалось долго. В трубке трещало, затем возник далёкий женский голос, потом щелчок — и, наконец, отозвался Рахман.
— Клеопов?
— Узнали?
— Мало кто может напрямую позвонить мне из Москвы в такое время.
 
Голос был сонным, но уже насмешливым.
 
— Мне нужна ваша память.
— Это очень дорогая услуга.
— Я нашёл повторяемость в пушкинских рисунках.
 
На другом конце линии стало тихо.
— Какую повторяемость?
 
Клеопов описал восемь фигур: положение элементов, углы, интервалы и последовательность.
 
Рахман дважды попросил повторить третью и шестую фигуры.
— Пришлите факсом, — сказал он и продиктовал номер.
 
Через двадцать минут Клеопов стоял у аппарата в круглосуточном переговорном пункте на Садовом кольце. Девушка за стойкой не проявила ни малейшего интереса к листу с геометрическими знаками. Факс ушёл со второй попытки.
 
Ответного звонка пришлось ждать почти час.
— Я не видел этих фигур, — произнёс Рахман, когда связь установилась. — Но видел кое-что, организованное по тому же принципу.
— Где?
— В копии французского донесения. Несколько лет назад. Документ попал ко мне случайно, когда я изучал британскую переписку по Персии и Индии. На полях стояли четыре знака. Я решил, что это поздние архивные пометы.
– Эта копия у вас?
— Нет. Но сведу вас с человеком, который мне ее показывал. Его зовут Жан-Пьер Морен, он известный французский историк, специалист по Июльской монархии. Мы встретились в Лондоне на конференции. Он искал британский след во французских донесениях с Востока, я — французский след в британских.
— Где он сейчас?
— В Париже. Если не умер и не оказался в тюрьме за свою любознательность, - с коротким смешком ответил генерал-майор.
— Могу я получить его контакт? – замирая от собственной дерзости, спросил Клеопов.
 
– Я уже связался с ним сам, рассказал о ваших восьми фигурах.
 
Ситуация выходила из-под контроля и криптограф нахмурился. Ему это не нравилось. 
 
— И что он ответил?
— Попросил описание последовательности. Я отправил.
— Без моего разрешения?
— Если бы я ждал вашего разрешения, вы бы ещё неделю доказывали мне необходимость секретности.
 
На это Клеопову было нечего ответить. Он выдохнул и предпочел промолчать.
 
— Его ответ пришёл пять минут назад, — как ни в чем ни бывало продолжил Рахман. — Одна строка: «Если шестой знак разомкнут справа, пусть приезжает».
 
Клеопов посмотрел на увеличенную копию. Шестой знак был разомкнут справа.
 
Через несколько часов пришёл факс от Морена. Без приветствия, без подписи, без объяснений: Rue de Rivoli. Второй перекресток от площади Согласия. 18 ноября. 20:10. Приходите один. Не приносите оригиналов. Ниже от руки была пририсована короткая ломаная линия. Точно такая же стояла на полях пушкинского листа.
 
Перелёт Москва-Париж прошёл штатно. Ноябрьские дожди не располагали к долгим прогулкам, поэтому Клеопов пришёл раньше. По указанному адресу оказалось маленькое семейное кафе. Он выбрал столик у стены и положил перед собой раскрытую записную книжку. Привезённые с собой копии лежали во внутреннем кармане, сложенные вдвое.
 
Морен опоздал на двадцать минут, но не стал утруждать себя извинениями. Снял мокрый плащ, бросил его на соседний стул и положил на стол тонкий конверт.
Ему было около пятидесяти пяти. Узкое лицо, седые волосы, очки в тонкой металлической оправе. Он напоминал не профессора и не архивиста, а нотариуса, который слишком много знает о клиентах и потому давно перестал удивляться человеческим тайнам.
 
Прежде чем заговорить, Морен коротко оглянулся на дверь.
— Это неофициально, — сказал он по-русски. Его русский был хорошим, с лёгким акцентом. – Вы понимаете, что значит «неофициально»?
— Понимаю.
— Нет, — возразил Морен. — Обычно люди думают, что понимают. А потом пишут: «Источник, пожелавший остаться неизвестным». Это не то, что я имею в виду. Поэтому повторю: вы не можете назвать архив, фонд, обстоятельства обнаружения или моё имя.
 
Он постучал пальцем по конверту.
— И не можете утверждать, что держали это в руках.
— Тогда зачем вы мне это показываете?
 
Морен посмотрел внимательно, точно проверяя, достоин ли вопрос ответа.
— Потому что общий знакомый прислал мне описание того, что вы нашли.
— Вы узнали эти фигуры?
— Одну из них. Ту, что разомкнута справа.
— Что она означает?
— Не знаю.
 
После паузы историк придвинул конверт ближе к Клеопову.
 
Внутри находились четыре листа. Фотокопия французской рукописи — плотной, убористой, местами почти неразборчивой. Внизу каждой страницы виднелся архивный штамп, название которого было закрыто чёрным прямоугольником.
Дата сохранилась полностью: октябрь 1831 года.
 
На полях третьей страницы стояла короткая ломаная линия, разомкнутая справа.
Текст был сложным. Клеопов знал французский на базовом уровне, но понять смысл ему было нелегко. Письмо изобиловало дипломатическими обиняками, местоимениями без определяемых существительных, эвфемизмами, за которыми могли скрываться люди, учреждения или целые государства.
 
Донесение принадлежало французскому наблюдателю в Петербурге. Ни имени, ни должности. Автор оценивал действия русского двора во время польского восстания и реакцию европейских кабинетов.
 
Первые страницы содержали пересказ событий. Но дальше тон документа менялся. Речь шла уже не о военной кампании, а о распространении текстов, предназначенных «для изменения характера обсуждения польского вопроса».
 
Взгляд Клеопова остановился на одном из абзацев в середине страницы. Палец замер на строке. Он осторожно перечитал абзац. Ещё и ещё раз, чуть медленнее.
 
«Мы первоначально приписывали устройство сего предприятия канцелярии графа Н. либо лицам, действующим через Академию. Теперь имеются основания полагать, что общий замысел принадлежит человеку, обозначенному в наблюдениях инициалами А. С. Он подготовил не только русский стихотворный текст, но также порядок извлечений, способы передачи и различные формы обращения к французскому и германскому кабинетам. Успех предприятия объясняется тем, что оно не было распознано как предприятие. Публика полагала, что читает стихи; министры — что получают выражение настроения русского общества».
 
Клеопов поднял глаза.
— Что здесь означает «порядок извлечений»?
 
Морен не ответил сразу.
— В обычном языке — отбор нужных мыслей из текста. Но в языке криптографов извлечение может означать получение скрытого содержания по установленному порядку.
 
— То есть не просто выбрать удачную цитату?
 
— Не просто. Если человек работает с зашифрованной депешей, он сначала восстанавливает последовательность знаков. Затем должен понять, какие элементы соединить, какие пропустить и где искать смысловой фрагмент. А если исходный текст написан на иностранном языке, одной механики недостаточно.
— Почему?
— Потому что расшифрованная последовательность ещё не является понятной фразой. Она может быть сокращённой, намеренно двусмысленной, составленной из дипломатических формул. Нужно знать язык и понимать, что именно скрывается за формулой.
 
Клеопов вернулся к документу.
— У вас есть предположение, о каком тексте идёт речь?
Француз пристально посмотрел на него и усмехнулся.
— Кто из нас русский? Конечно, тут говорится о стихотворении «Клеветникам России». И это не предположение, а факт.
 
В памяти криптографа медленно всплыли строки, знакомые ещё со школы:
 
…Оставьте нас: вы не читали
Сии кровавые скрижали;
Вам непонятна, вам чужда
Сия семейная вражда…
 
Пытаясь осознать услышанное, он снова посмотрел на документ. На листе ниже, другой рукой, было приписано: «Личность А. С. не установлена с достаточной достоверностью».
 
Клеопов хмыкнул.
 
— Личность некоего А. С., значит, не установлена. – Он положил лист на стол и встретился взглядом с собеседником. Тот пожал плечами.
 
— Чиновникам во все времена свойственно перестраховываться. Документ не подтверждает личность таинственного А. С., а лишь укрепляет нас в подозрениях.
— Но сами вы уверены?
— Я — да. Но историк обязан искать варианты даже тогда, когда один из них кажется очевидным. Бумага соответствует периоду. Чернила — тоже. Почерк встречается в других документах фонда. Но содержание могло быть ошибочным. Разведывательные донесения не являются Священным Писанием. – Морен откинулся на спинку стула. — Агенты лгут, ошибаются, преувеличивают свою осведомлённость. Иногда пересказывают слухи. Иногда создают слухи сами.
 
— Почему вы всё-таки считаете документ важным?
Морен взял чашку.
— Потому что человек, написавший его, знал о существовании разных вариантов текста до того, как они появились в доступной ему печати.
— Вариантов перевода стихотворения «Клеветникам России»?
— Не совсем переводов.
 
Француз вынул из внутреннего кармана ещё один сложенный лист.
На нём была машинописная таблица: даты, города, условные обозначения, номера документов. Берлин. Париж. Вена. Напротив каждого города стояли короткие примечания.
 
— Это моя рабочая выписка, — сказал Морен. — Не документ. Я сравнил упоминания в нескольких фондах. В Париже появился французский текст. В Берлине — немецкое изложение. В Вене — сокращённый меморандум. Они не совпадают дословно.
— Значит, версии были адаптированы под разные страны.
— Или переводчики работали независимо друг от друга. Или дипломаты сокращали материал по собственному усмотрению. Или кто-то впоследствии убедил нас, что перед нами части единого плана.
 
Морен сложил таблицу.
— Если ваша гипотеза верна, Шиллинг мог отвечать за криптографическую сторону работы: за ключи, порядок знаков и восстановление скрытой последовательности. А А. С. — за язык и содержание, особенно там, где требовалось работать с французскими дипломатическими текстами.
 
— Вы тоже думаете, что А. С. — Пушкин?
— Я думаю, что эта версия объясняет слишком многое, чтобы от неё отмахнуться. Но пока не объясняет достаточно, чтобы принять её за факт.
 
— Шестая фигура не завершает чтение. – молча размышлял криптограф. – Она не даёт результата, не ставит точку и требует перейти дальше. К следующему листу. К следующей группе. К следующему языку. К следующему человеку.
 
 
Французская строка
 
На следующем листе, вынутом из конверта Морена, были написаны столбцы чисел, под ними французские буквы, справа несколько помет. Это было приложение к донесению — образец перехваченной переписки с попыткой прочтения.
 
Клеопов увидел знакомые символы – визуальный код Шиллинга и попросил чистую бумагу. Морен подозвал официанта, взял у него два бланка счёта и протянул один собеседнику.
 
Шум кафе отступил. Остались цифры, блики от лампы на бумаге, и замершая рука историка возле чашки с остывшим кофе.
 
Символы Шиллинга управляли ходом работы: указывали, какие группы уже раскрыты, где нужно проверить порядок, какое чтение пока ненадёжно.
 
Внизу стояли две короткие последовательности:
31 08 44
08 29 12 44 31 17
Над числами были надписаны буквы. Для первой группы:
L E S
Для второй:
E N _ _ L _
 
Одинаковые числа обозначали одинаковые буквы.
 
– Я затрудняюсь подобрать слово… – Клеопов задумчиво провёл пальцем под второй последовательностью.
 
Там стояла отметка –  угол, такой же, как на пушкинском листе. Этот символ указывал на то, что внутри отмеченной группы меняется порядок.
 
Криптограф разделил шесть чисел на две тройки:
08 29 12 | 17 31 44
 
Первую часть он прочитал прямо, вторую — в обратную сторону.
Теперь получалось:
E N _ | _ L S
 
— Envois, — тихо сказал Морен.
— Отправления.
— Les envois.
 
Два неизвестных числа получили предполагаемые значения: 12 — V, 17 — O. Но слово оставалось только догадкой, пока эти значения не выдержали проверки в другом месте.
 
Клеопов нашёл ниже новую группу:
17 29 30
Первые два значения уже были известны. Получалось:
O N _
Рядом в старой расшифровке сохранилось начало следующего слова:
QUITT…
 
Морен придвинулся ближе.
— Ont quitt;. Отправления покинули…
 
Клеопов не стал дописывать окончание. Сначала проверил найденные значения во всех повторениях. Потом повторил перестановку на трёх группах с той же пометой.
Старые, уже восстановленные слова не разрушились. Неизвестные места начали соединяться с известными.
 
Они работали ещё двадцать минут, пока из разрозненных чтений не сложилось:
Les envois ont quitt; Berlin.
— Отправления покинули Берлин, — перевёл Морен.
Дальше упоминался Париж, но повреждённые числа не позволяли уверенно восстановить всю фразу.
— Вот для чего здесь нужен человек, который слышит язык, — сказал Клеопов.
 
Морен посмотрел на него.
— Объясните.
— Из десятка допустимых буквенных сочетаний вы выбрали одно французское слово. Оно подсказало два значения, а те открыли следующий участок. Это не чудо и не угадывание. Предположение проверялось повторениями. Ошибка в слове испортила бы другие места. Верное чтение, напротив, связывало их.
 
Историк положил ладонь на фотографию.
— И вы думаете, что у Шиллинга таким человеком был Пушкин?
– Не знаю, – задумчиво ответил Клеопов. – Пока не знаю.
 
Следующий разговор состоялся по телефону через два дня.
— Морен, — сказал Клеопов, — вы обещали рассказать о следующим уровне языковой работы.
— Возьмите второй лист из папки.
;Исследователь разложил перед собой одну из копий, переданных французским историком на прошлой встрече. На листе стояли цифры, короткие пометы и три варианта расшифрованной французской фразы.
 
Первый вариант звучал так:
 
Nous vous prions de diff;rer la r;ponse.
Мы просим вас отложить ответ.
 
Второй:
 
Nous vous invitons ; diff;rer la r;ponse.
Мы предлагаем вам отложить ответ.
 
Третий был короче:
 
Nous ne saurions r;pondre maintenant.
Мы не можем ответить сейчас.
 
— Для человека, знающего только грамматику, — сказал Морен, — разница невелика. Все три фразы передают отсрочку. Но для дипломатического письма это три разных действия.
— Просьба, предложение и отказ.
— Именно. Первая формула оставляет адресату свободу. Вторая направляет его, но сохраняет видимость равного разговора. Третья закрывает дверь, хотя и делает это вежливо.
 
Клеопов провёл карандашом под третьей строкой.
— Какая из них соответствует группе?
— Сначала ответьте сами.
 
Клеопов проверил таблицу. Первое чтение требовало значения, которое разрушало повторение в следующей группе. Второе сохраняло числовую последовательность, но меняло обращение: там, где ожидалось обращение к правительству, появлялась форма, подходящая скорее для частного лица. Третья сохраняла и повторение, и официальный тон.
 
[Вот здесь нужно небольшое пояснение. Как я поняла, исходно у исследователей была числовая последовательность, при расшифровке которой получились вот эти три приблизительно равноценных варианта. Но по тексту получается, что подходит только один вариант, третий. Тогда получается не три равноценных варианта, а один правильный и два ошибочных. Тогда вывод размывается: тут не языковое чутье нужно, а точная математическая расшифровка]
 
 
— Третья, — сказал он.
— Почему?
— Потому что она не просит и не приглашает. Она сообщает невозможность ответа.
— А теперь скажите это не как криптограф.
 
Клеопов снова посмотрел на французскую строку.
— Дипломат не просит времени. Он сообщает, что ответ сейчас невозможен. Значит, вопрос сочли опасным, неудобным или преждевременным. Формально это отсрочка. По существу — отказ принять предложенные условия.
 
— Вот это и есть языковая проверка, — ответил Морен. — Цифры показывают, какое чтение возможно. Дипломатический язык показывает, какое действие скрыто внутри возможного чтения.
 
Слово определяет фразу.
Формула определяет действие.
Контекст определяет намерение.
 
— А где здесь Пушкин? — спросил Морен, и сам же ответил. — В выборе между вторым и третьим вариантом. Специалист должен был увидеть, что «приглашение» слишком мягко для данной группы, а прямой отказ нельзя передать без сохранения дипломатической вежливости. Теперь найдите на листе русскую помету.
 
Клеопов наклонился к копии. Внизу, между двумя группами, стояло:
«Не принимать за просьбу. Адресат поймёт как отказ от ответа».
 
Он долго молчал.
Помета не переводила фразу. Она описывала её действие.
 
— Это и есть ваш доказательный центр, — сказал Морен. — Не то, что человек знает французский, а то, что он различает речевые последствия.
 
Возвращаясь в гостиницу, Клеопов не переставал думать об этом.
 
– Представим тюремную записку, написанную книжным шифром, – рассуждал он. –  Оператор восстанавливает таблицу, подбирает цифры и получает фразу: «Передать общак через третью дорогу». Математически работа закончена. Но смысл ещё не установлен.
 
Только тот, кто знает язык заключённых, поймёт: речь идёт о деньгах, собранных для группы, о доверенном посреднике и о порядке передачи. «Малява» может оказаться запиской, «шмон» — обыском, «дорога» — маршрутом или способом покинуть помещение. Одно слово называет предмет, другое — угрозу, третье — действие.
 
В такой записке важны не только цифры. Важен круг людей, их привычные выражения, отношения внутри группы и обстоятельства, при которых сообщение появилось.
 
Полиции недостаточно математически расшифровать текст. Ей нужно понять, что заключённые называют деньгами, что — посредником, что — предупреждением, а что всего лишь прикрытием. Одно неверно истолкованное слово способно изменить порядок наблюдения и заставить искать побег там, где обсуждалась передача денег, или считать угрозой обычную просьбу.
 
То же происходило с дипломатическими бумагами.
 
Французский специалист мог правильно перевести слово «кабинет», но не понять, что в данном месте оно обозначает не комнату, а правительство. Он мог перевести «вопрос», не заметив, что дипломат употребил его вместо слова «угроза». Мог принять вежливую формулу за нейтральную, хотя для государственного человека она означала отказ, предупреждение или требование отложить решение.
 
Дипломатический язык тоже имел свой круг. Его слова жили не только в словаре, но и в привычке кабинетов, в порядке обращений, в опыте прежних переговоров, оставшихся в памяти участников. Формула, внешне смягчающая фразу, могла на деле ограничивать собеседнику возможность отступления.
 
Пушкин был нужен не как человек, знающий французскую грамматику.
Он мог слышать внутренний язык дипломатического круга: различать официальную вежливость и скрытое давление, буквальную фразу и её политическое направление, слово, выбранное для смысла, и слово, выбранное для маскировки.
 
Шиллинг мог восстановить порядок чисел. Но Пушкин мог понять, что этот порядок означал на языке отправителя.  Ему не нужно было быть криптографом. Быть языковым соратником Шиллинга – намного важней.
 
– В американском Агентстве национальной безопасности – продолжал размышлять Клеопов, - рядом с крупнейшими криптографами всегда работали языковые специалисты. Гарри Л. Рашбаум начинал как специалист по вьетнамскому языку в Army Security Agency и позднее стал старшим вьетнамским лингвистом АНБ. Там точно знали, что сообщение существует не в цифрах, а в языке, который за ними стоит. Хуанита Муди — выдающийся аналитик американской криптологии и руководитель аналитической работы показывала, что отдельный перехват становится смыслом только после сопоставления языка, времени, источника и обстоятельств. Перевести фразу было недостаточно. Требовалось понять, почему она появилась именно в этот момент, кому предназначалась и какое действие должна была вызвать.
 
Особенно наглядным примером стал инцидент в Тонкинском заливе. В 1964 году американские аналитики приняли спорные перехваты за подтверждение нового нападения. Позднейший разбор АНБ показал, что на вывод повлияла совокупность проблем: контекст сообщений, время перехвата, особенности перевода, соединение разрозненных данных и исключение части сведений, противоречивших желаемой версии.
 
Ошибка состояла не в том, что кто-то не умел считать.
Ошибка состояла в том, что знаки поняли без языка, а язык — без обстоятельств.
 
Он снова вернулся в мыслях к тюремной записке. Человек, не знающий «фени», мог не понять, что «третья дорога» означает маршрут передачи денег. Человек, не знающий дипломатической среды, мог не понять, что «мы не можем ответить сейчас» означает не растерянность, а отказ.
 
В обоих случаях буквальный перевод был только первым этажом.
На втором находилась функция.
На третьем — намерение.
 
Клеопов открыл тетрадь и составил таблицу:
Слой Вопрос
Знаки Как восстановить последовательность?
Слова Какую фразу допускает язык?
Круг Кто и кому говорит?
Действие Чего должен добиться текст?
 
Он не любил таблицы, превращавшие живую речь в схему. Но в этот раз схема была необходима. Она не заменяла смысл, а показывала, на каком этапе его можно потерять.
 
— Теперь я знаю, что именно нужно искать, – Клеопов приподнял воротник и ускорил шаг. – Мне нужен рабочий лист, где сохранились не только готовые слова, но и отвергнутые варианты. Именно они показывают ход работы. Готовый перевод можно переписать задним числом. Последовательность ошибок, исправлений и повторных проверок восстановить гораздо труднее. Морен сказал мне, что нужно искать не красивую формулировку, а, скорее, путь к ней, и он был прав.
 
 
Ночь в гостинице
 
Сон не шёл.
 
Клеопов лежал в кровати, смотрел в потолок и возвращался мыслями к событиям 1831 года, описанных в документах Морена. Польское восстание вызвало мощный международный резонанс. Французская пресса писала о героической Польше. В британском парламенте звучали призывы поддержать восставших. Европейское общественное мнение требовало вмешательства, хотя правительства не спешили превращать сочувствие в войну. Россия отвечала армией и дипломатией.
 
Пушкин написал «Клеветникам России» в августе 1831 года, когда исход польского конфликта ещё не был окончательно определён.
 
— Стихотворение отвечало не на взятие города, — размышлял криптограф, — а на европейские призывы вмешаться в русско-польский конфликт.
 
Затем пришло известие о победе. В начале сентября появилась «Бородинская годовщина». После неё оба пушкинских текста вместе со стихотворением Жуковского были с необычной скоростью объединены в брошюру «На взятие Варшавы».
 
Не один залп. Последовательность.
 
Первый текст — предупреждение Европе.
Второй — закрепление военного результата.
Третий этап — немедленная публикация под покровительством двора.
 
Но здесь возникало серьёзное противоречие. Брошюра вышла по-русски, ничтожным тиражом — всего около двухсот экземпляров. Такой тираж не мог изменить европейское общественное мнение. Он едва ли мог изменить даже петербургское.
 
Значит, либо никакой операции не существовало, либо печатная брошюра была только видимой частью более широкого обращения с текстом.
 
Клеопов потянулся к блокноту и в неверном свете ночника записал:
 
Официальное издание — знак для своих?
Источник легального текста?
Основа для дальнейших пересказов?
 
Обычный читатель видел в стихотворении политический текст. Дипломат мог увидеть аргумент для своего правительства. Чиновник Цифирной экспедиции — материал, который следовало восстановить, проверить и передать в другой языковой форме.
 
Пушкин мог быть нужен именно там, где техническая расшифровка заканчивалась.
Шиллинг открывал замок. Пушкин мог понимать, что находилось за ним.
 
Клеопов записал:
 
Найти документ, связывающий три элемента: Пушкин — тексты — порядок распространения.
 
И отчеркнул дважды.
 
Переводы
 
Следующие три дня прошли в библиотеках и перед микрофильмами.
Французские журналы, германские газеты, дипломатические бюллетени, русские издания и позднейшие библиографические описания — везде Клеопов искал следы стихотворения «Клеветникам России».
 
Французский перевод существовал. Его авторство приписывалось Сергею Семёновичу Уварову — президенту Академии наук, человеку, близкому ко двору.
Но существование перевода ещё не доказывало масштабной операции.
Образованный придворный мог перевести понравившееся стихотворение. Дипломат мог отправить его знакомому. Редактор — напечатать.
Из разрозненных частных действий легко составить план задним числом.
 
Изучая французский текст, Клеопов выписал обороты, которые отсутствовали в оригинале. Переводчик смягчил несколько резких выражений, но усилил общий тезис о праве России самостоятельно решать внутренний конфликт. Это могло быть обычной переводческой работой.
 
Однако изменения повторяли те различия, которые он видел в дипломатических пересказах: для одного адресата оставляли вопрос о праве, для другого подчёркивали опасность революционного примера, для третьего говорили о договорах и равновесии.
 
Одна мысль повторялась во всех версиях:
Россия не требует согласия Европы на решение внутреннего спора.
 
Но дальше тексты расходились.
 
Французская версия строилась вокруг права России самой разрешить конфликт и прямо полемизировала с парламентскими речами.
 
В берлинском дипломатическом бюллетене стихи превращались в прозу. Исчезали славянские образы, исчезали почти все исторические отсылки. Оставалась мысль о том, что вмешательство в польский вопрос создаст революционный прецедент, опасный для европейских монархий.
 
В венской выписке акцент был иным: восстановление порядка, нерушимость договоров, законность действий русского императора.
 
Это не были переводы в обычном смысле.
Это были три разных пересказа одного политического импульса.
Но кто их создавал?
 
Пушкин свободно владел французским. Он вырос в двуязычной культурной среде, читал европейскую прессу, понимал французскую литературную и политическую речь. Он мог отличить буквальный смысл фразы от того, что она означала для дипломата.
 
Это ещё не доказывало сотрудничества, но делало его возможным. В качестве языкового соратника Шиллинга Пушкин мог проанализировать французские депеши:
 
•           восстановить смысл сокращённых формул;
•           понять, где дипломат говорит прямо, а где намеренно уклоняется;
•           отличить название учреждения от обозначения человека;
•           определить, какие слова можно извлечь для дальнейшего сообщения;
•           проверить, не изменился ли смысл при переводе.
 
Соколовский
 
Вечером он позвонил Соколовскому.
— Владимир Павлович, в черновиках к стихотворениям 1831 года есть рисунки на полях?
На линии послышались шаги к книжным полкам.
— Есть, — ответил старик. — Я видел их. Не анализировал. Обычная пушкинская графика — по крайней мере, мы считали её обычной.
— Та же серия фигур?
— Похожая. Но не идентичная. В одном черновике есть геометрические элементы, в другом — профили и линии. Почему спрашиваете?
— Я проверил копию, которую вы дали. Не внешнее сходство рисунков, а правила их работы. Четыре принципа совпадают с экспериментальной системой Шиллинга.
Соколовский долго молчал.
— Четыре из скольких?
— Из шести.
— А фигур на листе восемь.
— Фигуры — графические формы. Принципы — операции, которые они выполняют. Одна операция может быть записана несколькими фигурами, а одна фигура может соединять два действия. Теперь мне нужны оригиналы черновиков. Вы можете их заказать? — спросил Клеопов.
— Я свяжусь с Анастасией Сергеевной. Но есть проблема. Один лист в современных описях отсутствует. Я помню его по работе восьмидесятых годов. Возможно, его перенесли в другое дело. Возможно, ошиблась память.
— Что было на листе?
— Таблица и незаконченные строки. На полях — три угла и круг. Тогда я решил, что это схема строфы. А теперь… я ни в чем не уверен.
 
Клеопов посмотрел на свои карточки.
— Я приеду.
— Подождите, — остановил Соколовский. — Сначала пусть Анастасия Сергеевна проверит старые описи. Если лист действительно перемещали, должен остаться след.
 
Анастасия Сергеевна Крамова на следующий день позвонила сама.
— Я говорила с Владимиром Павловичем насчёт листа, — сказала она.
— Перемещённого?
— Именно. Не будем называть его пропавшим, пока не установим, куда он делся.
— Что удалось найти?
— Старую опись. Пятьдесят седьмой год. В ней действительно указан дополнительный лист к черновым материалам 1831 года. В более поздней описи его нет.
— Значит, изъяли.
— Нет. Это значит только то, что в двух описях разное количество листов. Причиной могла быть ошибка нумерации, реставрация, перенос или неправильное описание.
— А что написано в старой описи?
Послышался шелест бумаги.
— «Лист с наброском неустановленного текста и геометрическими рисунками. Предположительно рукой Пушкина». Рядом карандашная помета.
— Какая?
 
Крамова ответила не сразу:
— «См. дипломатические копии».
– Что это может значить?
— Не знаю. Возможно, тип бумаги. Возможно, способ воспроизведения или отсылка к другому делу. Я просмотрела фонд — объяснения пометы нет. Но я нашла карточку заказа.
— Кто заказывал лист последним?
— Вот здесь начинаются странности.
 
Голос Крамовой сделался тише.
— По карточке материал передали не исследователю, а представителю Министерства иностранных дел. Фамилия неразборчива. Основание — «сверка с ведомственным собранием».
— Вернули?
— Подпись о возвращении есть. Но после этого количество листов в деле изменилось.
— Вы можете установить, какой именно лист переместили?
— Не по документам фонда. Для этого нужно найти ведомственную опись.
— Или сам лист.
— Или сам лист, — согласилась Крамова.
 
Перед тем как положить трубку, женщина добавила:
— Я заказала материалы на следующую неделю. И ещё одно: не пишите о пропаже листа в отчётах, пока мы не проверим журналы выдачи. После слова «пропажа» архивы начинают защищаться. А защищающийся архив перестаёт отвечать на вопросы.
 
Клеопов записал её слова и рядом поставил дату следующей проверки.
Пока он располагал четырьмя независимыми нитями: рабочими таблицами Шиллинга, французским документом Морена, пушкинскими фигурами и старой архивной карточкой. Ни одна из них не давала окончательного ответа.
 
Но вместе они указывали на одну и ту же необходимость — найти документ, где порядок извлечения был бы соединён с конкретным языковым решением.
 
Он снова открыл копию пушкинского листа.
У края текста стоял круг.
Через несколько строк — угол.
Ниже — короткая ломаная.
В конце — разрыв справа.
 
Клеопов переписал последовательность:
начать; изменить направление; отделить; продолжить.
 
Затем добавил:
Не угадывать имя. Найти действие.
 
Вострецов
 
Через день Клеопов приехал к Вострецову.
Профессор сидел за письменным столом и правил красным карандашом какую-то рукопись.  Он поднял взгляд без удивления, словно ждал этого визита.
— Садитесь.
 
Криптограф молча положил на стол папку. Внутри находились выписки из французского донесения, таблица европейских текстов, копия пушкинского листа и результаты сравнения с системой Шиллинга.
 
Вострецов читал долго. Возвращался к отдельным страницам. Дважды сверял даты. Французский абзац прочёл сначала в переводе, затем в оригинале.
Прошло около двадцати минут.
 
Папка закрылась.
— Морен не разрешает ссылаться на документ?
— Нет.
— Архив неизвестен?
— Мне неизвестен.
— Значит, для науки документа пока нет.
— Для публикации — нет. Как направление поиска — есть.
— Опасная формула. Ею обычно оправдывают всё, чего нельзя проверить.
— Поэтому я принёс остальные материалы.
 
Вострецов снова открыл папку.
— Французская версия существует. Уваров действительно занимался переводом. Это известно. Берлинский и венский пересказы тоже можно проверить. Но вы пока не доказали, что их подготовил один центр, и что рисунки имеют отношение к распространению текстов.
— Нет.
— Инициалы А. С. могут обозначать другого человека.
— Могут.
— Хорошо, — сказал Вострецов.
Клеопов посмотрел на него с удивлением.
— Что хорошо?
— То, что вы наконец перестали отвечать на каждое возражение готовым объяснением.
 
Профессор поднялся и подошёл к окну.
— Но гипотеза всё равно вам нравится.
— Да. Она многое объясняет.
— Это не достоинство. Иногда теория объясняет слишком многое потому, что слишком широка.
— А иногда потому, что верна.
— Но это ещё нужно доказать.
 
Клеопов помолчал.
— Я не думаю, что Пушкин был автором шифра Шиллинга. Он не был ни криптографом, ни политиком…
 
Вострецов обернулся.
— А кем тогда он был?
— Возможным языковым соратником. Возможно, он помогал разбирать франкоязычные материалы, восстанавливать смысл дипломатических выражений и приспосабливать извлечённые формулы к русскому тексту.
 
В проницательном взгляде историка мелькнуло уважение.
 
— Вот и занимайтесь этим, – сказал он, – не английскими агентами, не судьбой Европы. Кодом и языком. У вас есть проверяемый объект. Всё остальное пока — декорации.
— Французское донесение не декорация.
— Пока вы не можете назвать архив — именно декорация. Эффектная, убедительная, возможно подлинная. Но научно бесполезная.
 
Клеопов почувствовал раздражение.
— Если бы каждый исследователь руководствовался лишь стопроцентно доказанными фактами, половина открытий не состоялась бы.
— А если бы каждый исследователь публиковал всё, что ему тайно показали в кафе, история превратилась бы в разновидность спиритизма.
 
Они посмотрели друг на друга, и Вострецов первым отвёл взгляд.
— Оставьте мне папку.
— Вы же сказали, что документа не существует.
— Для науки — не существует. Для моего любопытства — существует вполне.
— Вы будете читать?
— Я буду искать ошибки.
— Именно за этим я к вам и пришёл.
— Нет, Клеопов, – без улыбки вздохнул историк. – Вы пришли, потому что хотите, чтобы я искал ошибки, но ни одной не нашёл.
 
 
Звонок
 
Звонок из Министерства иностранных дел раздался вечером.
Клеопов сразу узнал голос заместителя министра — чиновника, которому он ежемесячно направлял отчёты.
 
— Добрый вечер, — сказал замминистра. — Мне передали ваш последний отчёт. Приезжайте завтра. В десять.
— Это связано с материалами 1831 года?
— Приезжайте.
— Кто передал вам отчёт?
 
В трубке возникла короткая пауза.
— Вы сами указали министерство в списке адресатов.
— Я отправил сокращённую версию.
— Приезжайте, обсудим полную.
Связь прервалась.
 
Напротив Клеопова в кресле сидел Мяснов. Пришёл час назад без звонка, принёс хлеб, сыр и колбасу и теперь, вытянув ноги, пил кофе с бутербродом.
— МИД? — спросил он.
— Да.
— Чего хотят?
— Полную версию отчёта.
 
Иван напрягся.
— Откуда знают, что есть полная?
— Хороший вопрос. Хотел бы я знать… – задумчиво протянул криптограф.
— Ты кому-нибудь рассказывал о Морене?
— Соколовскому. Вострецову. Крамовой.
— То есть половине континента… Когда государство интересуется твоим исследованием, — задумчиво сказал Мяснов, — это не обязательно означает, что оно хочет помочь. Иногда оно просто проверяет, сколько ты уже знаешь.
— Думаешь, это опасно?
— Я думаю, ты нашёл нечто, что имеет отношение не только к истории. Не обязательно заговор. Скорее – метод.
— Какой?
— Один текст, несколько аудиторий, разные способы подачи, скрытый порядок распространения. Если такая система действительно работала, она не устарела. Технологии изменились, а люди остались прежними.
 
Клеопов посмотрел на телефон.
— Может быть, им нужен исторический отчёт.
— Может быть.
— Может быть, они готовы открыть архивы.
— Может быть.
— Ты можешь хотя бы раз не ждать худшего?
— Могу. Но ты мне платишь не за это.
 
Министерство
 
Кабинет замминистра был большим и почти пустым.
Длинный стол. Два флага. Портрет Президента. Окно с видом на Москву-реку. На подоконнике не стояло ничего — ни растений, ни книг, ни фотографий.
— Читал ваш отчёт, — произнёс хозяин кабинета без вступлений. — Подробно. Дважды.
— Я отправлял сокращённый вариант.
— Разумеется, – чиновник позволил себе лёгкую полуулыбку и открыл лежавшую перед ним папку.
— Вопрос первый. Французский документ. Вы уверены в подлинности?
— Мой источник видел оригинал и ручается за соответствие бумаги, чернил и почерка периоду. Но достоверность содержания не установлена.
— Осторожная формулировка. Источник — гражданин Франции?
— Да.
— Как его имя?
— Я обещал не называть.
— Мне можете назвать.
— Нет.
Ответ прозвучал резче, чем следовало, но замминистра не изменился в лице.
 
— Хорошо. Вопрос второй. Инициалы А. С. Вы считаете, что это Пушкин?
— Считаю наиболее вероятной гипотезой. Не установленным фактом. Нужно проверить перечень чиновников, литераторов и посредников, находившихся в соответствующем кругу.
— Вопрос третий. Европейские версии текста.
— Существуют французский перевод и несколько дипломатических пересказов. Пока не доказано, что они созданы в рамках единого плана.
— Но вы предполагаете, что план был.
— Французский наблюдатель предполагал это в октябре 1831 года.
— Я спрашиваю вас.
 
Клеопов помолчал.
— Да. Предполагаю.
— А что насчёт рисунков?
— Восемь графических фигур задают шесть принципов чтения. Четыре из этих принципов совпадают с рабочими таблицами Шиллинга.
— Не с формой?
— С функцией. Это важно. Можно случайно повторить на бумаге круг, угол или завитушку. Случайно повторить порядок операций значительно труднее. На пушкинском листе фигуры работают так же, как элементы в системе Шиллинга: не называют буквы, а указывают, что делать с соседним фрагментом текста.
 
Замминистра сделал пометку.
— Вы полагаете, что Пушкин знал систему Шиллинга?
— Скорее, что он мог с ней работать. Не как криптограф. Как языковой специалист.
— Поэт при министерстве?
— Я не утверждаю, что у него была должность. Пушкин мог помогать Шиллингу неофициально — разбирать французские дипломатические тексты, уточнять смысл формул, проверять, как извлечённый из шифрограммы материал будет понят европейским адресатом.
— И рисунки на полях — рабочие пометы этой совместной работы?
— Возможно. Но, имейте в виду, часть рисунков могла быть сделана позднее. Часть, вероятно, принадлежит другой руке. Здесь нельзя делать выводы по одному листу.
— Вы понимаете, что описываете?
— Возможную информационную операцию девятнадцатого века. И возможное сотрудничество между руководителем Цифирной экспедиции и литератором, который помогал работать с французским языковым слоем.
— Не только. Вы описываете методологию: подготовка основного сообщения, адаптация к нескольким аудиториям, контролируемая последовательность распространения, использование художественного текста как формы, не воспринимаемой противником в качестве государственного документа. – Впервые в голосе чиновника прозвучало нечто похожее на интерес.— Ваше исследование получит дополнительное финансирование, — продолжил замминистра. — И доступ к ведомственным материалам периода 1825–1837 годов, включая дела, ограниченные для общего пользования.
 
Клеопов не сразу поверил услышанному.
— Полный доступ?
— В пределах темы.
— Кто определяет пределы?
— Министерство.
— Я смогу увидеть описи материалов Цифирной службы?
— Если они относятся к вашему запросу.
— Документы Шиллинга?
— Возможно.
— Переписку Академии наук с Министерством?
— При наличии основания.
— Материалы, переданные из Пушкинского Дома в 1958 году?
 
Ручка замминистра на долю секунды замерла над бумагой, и Клеопов это заметил.
— Что министерство надеется получить взамен? — осторожно спросил он.
— Полный отчёт.
— После завершения?
— До публикации.
— Для согласования?
— Для ознакомления.
— А если Министерству не понравятся выводы?
— Вы специалист по шифрам, Клеопов. Не по формулировкам. Не тратьте время на разницу между этими словами.
— Мне нужно понимать условия.
 
Замминистра закрыл папку.
— Условие одно: мы читаем первыми. Не вместо публикации. До неё.
 
Мысли Клеопова уже ушли в сторону закрытых фондов. Там могли быть ведомственные описи, документы Шиллинга, переписка Академии наук с министерством, материалы по распространению текстов 1831 года. И след листа, который в 1958 году забирали на «сверку».
 
Там мог оказаться ключ. Или документ, уничтожающий всю гипотезу.
 
— Хорошо, — сказал Клеопов.
Чиновник кивнул, словно другого ответа не ожидал.
 
Дело № 114
 
Доступ открыли через две недели.
 
В восемь утра Клеопов стоял у двери архива Министерства иностранных дел.
На входе у него забрали паспорт и выдали временный пропуск без фотографии. Хранитель — немолодой мужчина с военной выправкой — представился Климовым.
 
Он провёл Клеопова не в общий читальный зал, а в отдельную комнату без окон. Над металлическим столом висела одинокая лампа. Стены были пустыми.
— Фотографировать нельзя, — предупредил Климов. — Копирование — по отдельному разрешению. Разрешены рукописные выписки.
 
На стол легла первая папка.
— Начнёте с этого.
На обложке виднелся след старого грифа.
Дата: 1831 год. Материалы цифирной службы и дипломатической канцелярии.
— Кто подбирал дело?
— Подобрано по вашему запросу.
— Я запрашивал описи.
— Описи получите после ознакомления.
— Обычно начинают с них.
 
Климов посмотрел без выражения.
— Здесь обычно начинают с того, что дают.
Дверь за ним закрылась.
 
Первым документом оказался реестр входящих материалов. Десятки записок: шифры, расходы, курьеры, переводы, дипломатические сообщения.
Клеопов переписывал номера дел, фамилии, даты.
 
На одиннадцатой странице обнаружилась запись: «Записка о способах противодействия неблагоприятным толкованиям польских происшествий в иностранных кабинетах и печати. Представлена через президента Императорской Академии наук. Автор не обозначен. Август 1831 года».
 
Автор не был обозначен. Клеопов подумал, что было бы славно, наконец, увидеть подпись А. С. П. и успокоиться.
 
Но нет. Не сейчас.
 
Следующая графа содержала помету:
«Приложение: образцы стихотворного и прозаического изложения; таблица порядка сообщения».
 
На полях, между графой о приложении и номером дела, стояла выцветшая служебная помета:
 
«Французские тексты — на языковую сверку с А. С. При разборе сопоставить с материалами Шиллинга».
 
Почерк не принадлежал составителю реестра. Дата пометы не сохранилась. Она могла быть сделана в 1831 году, а могла появиться позднее при ведомственной сверке.
 
Но впервые в одном месте встретились:
•           французские тексты;
•           А. С.;
•           материалы Шиллинга;
•           порядок сообщения.
 
Номер дела стоял справа: 114. Но дела с таким номером внутри папки не было. Вместо него лежала позднейшая справка:
 
«Материалы по описи 1831 года, дело № 114, разделены при ведомственной систематизации 1911 года. Часть первая передана в историческое собрание. Часть вторая оставлена в цифирном отделении. Таблица порядка сообщения отсутствует».
 
Отсутствует. Не изъята, не уничтожена – просто отсутствует.
 
Клеопов нажал кнопку вызова. Через минуту появился Климов.
— Мне нужна опись передачи 1911 года.
— Запишите требование.
— И историческое собрание, куда ушла первая часть.
— Запишите.
— Также журналы сверки с Пушкинским Домом за 1958 год.
 
Климов впервые проявил интерес.
— Это другой период.
— Он связан с отсутствующей таблицей.
— Откуда вы знаете?
— Пока не знаю. Поэтому запрашиваю.
 
На второй день Клеопову выдали опись 1911 года.
 
Дело № 114 действительно разделили. Основная записка по описи должна была находиться в ведомственном историческом собрании. Приложения — в отдельной папке Цифирного отделения, которая была утрачена в 1918 году.
По крайней мере, так утверждала опись.
 
Но на полях стояла поздняя карандашная помета: «Часть материалов выявлена при сверке 1958 г. См. особое хранение». Внизу — инициалы, не поддававшиеся расшифровке.
 
На третий день Климов принёс тонкую серую папку.
— Сверка 1958 года.
 
Внутри лежали акты обмена копиями между министерством и Пушкинским Домом. Большинство касалось писем дипломатов пушкинского времени.
 
На предпоследней странице значилось: «Получен во временное пользование лист с неустановленным текстом и графическими пометами, предположительно относящийся к материалам дела № 114. При сопоставлении установлено частичное соответствие графических помет таблице порядка сообщения».
 
Клеопов перестал дышать. Частичное соответствие – формула, к которой он пришёл сам. Он перевернул страницу. Акт возврата был подписан. Лист возвращён в Пушкинский Дом через двадцать три дня, однако, с фотокопии был снят дубликат для ведомственного хранения.
 
— Где дубликат? — спросил Клеопов, когда появился Климов.
— Если сохранился, в особом хранении.
— Я могу его получить?
— Нет. Он не входит в разрешённый вам перечень документов.
— Мне разрешено ознакомление с материалами, относящимися к 1831 году и сверке 1958 года.
— Дубликат создан в 1958-м.
— Но копирует документ 1831 года.
 
[нет ли здесь противоречия? Если ему разрешен доступ к сверке 1958 года, почему Климов запрещает это, ссылаясь на то, что дубликат создан в 1958?]
 
Климов пожал плечами.
— Датой архивной единицы считается дата её создания.
— Кто может расширить доступ?
— Тот, кто его предоставил.
 
Заместитель министра.
Клеопов посмотрел на акт.
Министерство знало о листе как минимум сорок один год.
Возможно, знало и раньше.
 
Изъятая записка
 
На четвёртый день нашлась основная часть дела № 114. Не сама записка — папка с сопроводительными материалами.
 
На первой странице лежала копия реестра. На второй — заключение чиновника дипломатической канцелярии: «Предложенный способ сообщения заключает в себе пользу, поскольку позволяет представлять единое соображение в формах, соответствующих понятиям и опасениям каждого двора. Однако употребление стихотворного сочинения в качестве исходного текста может быть признано неудобным, ибо смешивает частное мнение автора с намерениями правительства».
 
Фраза была подчёркнута неизвестной рукой.
 
Далее: «Рекомендуется использовать лишь извлечения, не обнаруживая их происхождения».
 
Это могло объяснять разницу между русской брошюрой и европейскими пересказами. Брошюра могла быть не средством массового воздействия, а открытым источником, из которого дипломатическая канцелярия извлекала нужные аргументы. Европейские адресаты получали не стихи, а политические формулы, происхождение которых не называлось.
 
Но слово «извлечения» продолжало тревожить Клеопова. Если оно употреблялось в криптографическом смысле, речь могла идти не только об отборе аргументов. Извлечение могло быть операцией системы Шиллинга — способом получить из текста нужную последовательность.
 
В таком случае стихотворение служило сразу двум целям. Для публики оно было стихотворением, а для посвящённого — материалом, который можно было читать по заданному порядку.
 
На третьей странице стояла резолюция: «Испытать на французском и прусском направлениях». Подпись отсутствовала. Ни Пушкина. Ни Уварова. Ни руководителя канцелярии.
 
На следующем листе находился список приложений. Первым значился русский стихотворный текст. Вторым — французский перевод. Третьим — «таблица порядка сообщения». Четвёртым — «замечания к французским формулам». Пятый пункт был зачёркнут. Под ним можно было разобрать только два слова:
«Отдельная сверка».
 
Клеопов попросил Климова принести журнал движения приложений.
Хранитель вернулся через час.
В журнале стояла запись: «Приложения 1–4 переданы для рассмотрения. Приложение 3 возвращено отдельно. Приложение 4 оставить при языковых материалах».
 
А это уже было интересно. Приложение 3 — таблица. Приложение 4 — замечания.
Технический материал и языковая работа были разделены уже при первоначальном движении документов. Это объясняло, почему позднейшие архивисты находили их в разных связках. Один лист оставался рядом с шифрограммой, другой уходил в отдел переводов, а литературный текст возвращался в своё собрание.
 
Клеопов записал: система распалась на документы не позднее первого движения по ведомству.
 
Климов прочитал запись.
— Это вы сейчас установили?
— Это следует из журнала.
— Следует только то, что приложения выдавали и возвращали по-разному.
— А это и есть способ, которым они разошлись.
 
Климов ничего не ответил.
На обороте журнала имелась ещё одна строка: «А. С. представить только языковую часть. Таблицу не оставлять».
 
Клеопов перечитал её.
— Вот это важнее всего.
— Почему?
— Потому что человек с инициалами А. С. не получал всю систему навсегда. Ему представляли языковую часть, а таблицу должны были вернуть. Он не был владельцем ключа, но мог работать с ним во время сверки.
 
Теперь возникала последовательность:
1.         Шиллинг или его служба готовили технический разбор.
2.         Языковая часть передавалась А. С.
3.         А. С. предлагал французские формулировки.
4.         Замечания возвращались отдельно.
5.         Литературный текст использовался для сопоставления.
 
Это звучало гораздо осторожнее, чем версия о человеке, который «создал всю систему», но именно поэтому выглядело правдоподобно.
 
Чужая речь
 
Папка с образцами появилась лишь на третий день работы с делом № 114.
Тонкий лист был наклеен на позднюю подложку. Слева — числовая запись французского сообщения, справа — частичное чтение. Внизу рука с сильным наклоном исправляла отдельные слова.
 
Клеопов узнал не почерк — привычку письма: тесное сближение букв, длинный уходящий штрих, резкое сокращение слова у края. Он запретил себе произносить фамилию и стал читать пометы.
 
В одном месте первоначальный разбор давал фразу «сделать представление», неясную без контекста. Исправление предлагало дипломатическое значение: «Заявить возражение».
 
В другом из нескольких французских слов было выбрано то, которое совпадало с числом знаков и оставляло неизменными значения повторявшихся групп.
Рядом стоял короткий русский комментарий: «Иначе нарушается обращение к тому же лицу». Это была не литературная отделка перевода.
 
Человек работал над ещё не раскрытым текстом: предлагал чтение и проверял его по устройству шифрограммы.
 
Круг отмечал начало проверяемого участка. Угол менял порядок группы. Ломаная с разрывом справа переносила проверку дальше.
 
Две пометы, не поддавшиеся Клеопову в начале расследования, теперь оказались рядом с пояснениями.
 
Одна означала: «Чтение предположительное, в ключ пока не вносить».
Другая: «Значение подтверждено независимым повторением».
Не таинственные уровни, а обычная осторожность людей, которым нельзя было принять удачную догадку за доказанный факт.
 
На соседнем листе находилось сопроводительное письмо. Дата относилась к концу ноября 1831 года — уже после повторного зачисления Пушкина на службу.
В начале стояло обращение: «Александр Сергеевич», а внизу – подпись Шиллинга.
 
Автор благодарил за предложенные французские чтения, сообщал, что два из них подтвердились в повторных группах, и просил вернуть прилагаемый разбор с замечаниями.
 
Одно предложение Клеопов переписал отдельно: «Условные отметки оставляю прежние, дабы при новом чтении не смешивать найденное с предполагаемым».
 
Он долго не переворачивал страницу. Письмо само по себе ещё нуждалось в проверке. Одно имя и узнаваемая подпись не заменяли экспертизы.
Но здесь была работа, которую можно было повторить.
 
Человек предложил французские слова.
Шиллинг проверил их по повторениям.
Исправления сохранились.
Фигуры фиксировали, что именно считалось доказанным.
 
Если рука на полях принадлежала Пушкину, история переставала держаться только на его знании языка и знакомстве с криптографом. Появлялся конкретный результат.
 
Клеопов взял лист с французским текстом и выписал одну группу в нескольких вариантах.
 
Первоначальное чтение давало формулу, которая могла означать просьбу.
Второе — требование.
Третье — предупреждение.
 
Пушкинская помета отбрасывала первое: «Соседняя группа не допускает просьбы».
 
Вторая была зачёркнута после проверки обращения: «При обращении к кабинету такая форма слишком пряма».
 
Оставался третий вариант, он совпадал с повторением числовой группы и соответствовал общему тону донесения.
 
Клеопов записал: язык не украшал расшифровку. Он ограничивал число возможных чтений.
 
Шиллинг мог вывести несколько комбинаций.
Пушкин мог показать, какая из них существует во французской речи.
Затем таблица возвращала окончательный контроль.
Так работала встречная проверка.
 
[этот текст как-то перекликается с тем, что мне оказалось непонятным в начале главы. Мы упустили какую-то важную деталь… Шифровка передается в виде последовательности чисел. Разве ее можно расшифровать НЕСКОЛЬКИМИ способами? Это же математика… Я думала, что лингвист нужен в обратном порядке  – он формулирует фразу так, чтобы ее правильно поняли на другом конце, криптограф ее зашифровывает, а адресат – расшифровывает ЕДИНСТВЕННЫМ правильным способом. Потом приносит своему лингвисту и тот ему поясняет контекст и нюансы, что именно имел в виду автор сообщения]
 
Почерк
 
В Петербург Клеопов привёз выписки и разрешённые копии. Крамова к этому времени нашла исчезнувший лист: после реставрации ему присвоили временный номер и оставили среди материалов с незавершённой атрибуцией. Он никуда не исчезал из здания, просто между двумя учётными записями временно пропала связь.
 
Соколовский, услышав это, только кивнул:
— Архивная ошибка иногда хуже заговора. Но всё-таки хорошо, что это не он.
 
Экспертиза почерка заняла несколько дней. Специалисты сравнивали не одну эффектную букву, а устойчивые особенности письма, правку, сокращения, последовательность движений пера. Заключение по части фигур осталось осторожным.
 
По французским замечаниям на рабочем листе ответ был определённым:
«Замечания выполнены Пушкиным». Сопроводительное письмо также признали написанным Шиллингом.
 
Клеопов положил перед Соколовским три копии: письмо; разбор шифрограммы; черновик. Теперь между ними проходила не цепочка предположений, а повторяемое действие.
 
— Значит, он помогал читать чужие шифры, — удовлетворенно сказал Соколовский.
— Да. Шиллинг организовывал разбор, проверял ключи и закономерности записи. Пушкин предлагал французское чтение там, где одних числовых соответствий ещё не хватало.
— Потом они проверяли друг друга.
— Именно.
— Хорошее числовое решение отвергалось, если давало невозможную французскую фразу.
— А красивое французское слово не принималось, если ломало повторение групп.
 
[тот же вопрос. Надо бы объяснить…]
 
Клеопов задумчиво добавил:
— Я никак не могу избавиться от мысли, что рабочий способ чтения мог перейти в работу над литературным текстом.
 
Крамова коснулась копии черновика.
— На поздних листах фигуры стоят иначе: возле буквенных сокращений и небольших чисел, не связанных с ритмом строки.
— Рабочие пометы могли превратиться в личную систему ссылок. Для этого не требовалось заново изобретать шифр, достаточно было пользоваться давно освоенным способом записи.
 
 
Оклад
 
В один из визитов в закрытый архив МИД Клеопов попросил ведомости содержания сотрудников за 1831 и 1832 годы. В ведомости рядом с фамилией Пушкина стояла запись о годовом жалованье: 5000 рублей ассигнациями.
 
Сумма была значительной, но Клеопов не позволил себе преждевременного вывода. Пушкин получал её как государственный служащий. Она могла быть связана и с особым пожалованием, и с его литературными и историческими занятиями.
 
Он записал: 5000 рублей — косвенная улика. Не доказательство работы с шифрами.
 
Далее он просмотрел несколько строк, относящихся к дополнительным выплатам.
Отдельного переводчика при Цифирной экспедиции не значилось. Не было ни лингвиста со знанием французского языка, ни консультанта по дипломатическим формулировкам.
 
Но в одной графе имелась безымянная запись: «На содержание лица, привлечённого к проверке иностранных текстов. Особой должности не устанавливать».
 
Годовая сумма была указана не полностью. В документе имелась ссылка на другое распоряжение.
 
Клеопов запросил его.
Через некоторое время Климов вернулся с ответом:
— Распоряжение не выдано.
— Утрачено?
— Приостановлено.
— Кем?
— Не указано.
 
Криптограф посмотрел на ведомость и на строку с жалованьем Пушкина, затем на безымянную запись. Совпадения было недостаточно. Но оно приобретало вес рядом с другими признаками:
•           Пушкин вновь зачислен на службу после 14 ноября 1831 года;
•           он имел доступ к ведомственным материалам;
•           на рабочем листе сохранились французские замечания;
•           эти замечания давали проверяемый результат;
•           отдельной должности переводчика при цифирной части не было;
•           содержание могло проходить без создания новой штатной единицы.
 
Вострецов, которому он вечером отправил выписку, ответил коротко:
«Теперь вы ищете правильно. Не доказывайте, что других людей не было. Докажите, что Пушкин выполнил работу, которую можно увидеть и повторить».
 
Клеопов перечитал сообщение и посмотрел на папку № 114.
В её нижней части сохранилась ещё одна ссылка: «Приложение о порядке передачи находится в отдельной связке». Номер связки был стёрт. Но рядом оставалась знакомая фигура. Круг. Угол. Короткий штрих. Разрыв справа. Шестая фигура снова сообщала, что работа не окончена. Нужно было найти не новый шифр. Следующий лист.
 
[а что такое связка в этом контексте? Можно пояснить?]
 
 
Последняя связка
 
Номер связки был стёрт, но сама запись сохранилась.
 
Клеопов переписал её на отдельный лист и поставил рядом с обозначениями из акта 1958 года. Старый номер состоял из трёх частей: сокращения собрания, номера связки и номера листа.
 
Современная опись использовала уже другую систему, но два последних элемента совпадали.
 
Он не стал сразу требовать документ.
Сначала проверил ссылку на независимом образце.
В рабочей таблице Шиллинга рядом с шестой фигурой стояли три цифры. В акте сверки они были переписаны через тире. На первый взгляд разница казалась несущественной. Но если принять цифры за отдельный номер листа, ссылка приводила в пустую папку. Если читать их как связку и лист, она указывала на другой раздел ведомственного собрания. [не понятно ;]
 
Клеопов открыл карточку выдачи. В графе «основание» сохранилось: «Для проверки порядка чтения и сопоставления с иностранным текстом». Ниже стояла та же комбинация цифр. Он обвёл её карандашом.
 
Теперь фигуры на пушкинском листе указывали не только на порядок работы с группами. Они могли служить краткими ссылками между листами: знак обозначал действие, число — место, где действие следовало продолжить.
 
— Нашлась связка, — обрадовал он Анастасию Сергеевну по телефону. – Та, на которую указывает шестая фигура.
— Вы уверены?
— Уверен в чтении ссылки. Не в содержании. Можно запросить её?
— Нужен номер.
— Номер есть.
— Так закажите сами!
— Проблема в том, что в современной описи его нет.
 
Крамова помолчала.
— Пришлите запись.
Через несколько минут он отправил ей выписку. Ответ пришёл быстро: «Старая нумерация соответствует отделу служебных приложений. Связка не уничтожена. Передана в закрытое хранение при систематизации». Связка существовала, но это не означало, что в ней сохранился нужный лист.
 
Через полчаса Климов принёс новое разрешение.
— Вам позволили посмотреть одну связку, — сказал он. — Без фотографирования. Выписки — только карандашом. Оригиналы не выносить.
— Кто подписал?
 
Климов показал последнюю страницу.
Подпись была размашистой и неразборчивой.
— Та же, что в акте 1958 года?
— Похожая.
— Акт составлен другим человеком.
— Значит, похожая подпись встречается в двух местах.
 
Связка находилась среди материалов, не прошедших полной атрибуции. На обложке стояла надпись: «Приложения к порядку чтения. Французский язык».
 
Внутри лежали девять листов.
Первые четыре были ведомственными выписками.
Пятый — французским текстом с числовыми группами.
Шестой отсутствовал.
Седьмой содержал русский пересказ.
Восьмой был описью.
Девятый — позднейшей запиской без подписи.
 
Клеопов разложил их по порядку.
Седьмой лист начинался словами: «Извлечённое чтение не считать буквальным переводом». Ниже следовало объяснение: «Французские обороты приведены в наиболее вероятной форме с учётом повторяемости групп и положения адресата. Окончательный смысл требует сверки с русским материалом».
 
– Это было именно то различие, о котором говорил Вострецов, – понял криптограф. – Числовая система могла дать возможные сочетания. Французский специалист устанавливал грамматически и стилистически допустимую форму. Но окончательный смысл зависел от контекста и русского материала. Пушкин мог участвовать в этом этапе, не становясь штатным переводчиком и тем более криптографом.
 
Клеопов перелистнул седьмой лист. Внизу стояла короткая помета: «Сравнить с текстом, составленным в августе. Не принимать сходство выражений за совпадение источника». Слово «август» было подчёркнуто. Тот самый август 1831 года, когда было написано стихотворение «Клеветникам России». Теперь появлялся документ, где предлагалось сравнить иностранное извлечённое чтение с текстом, составленным в тот же месяц. Но запись специально предупреждала: сходство выражений не доказывает совпадения источника.
 
— Вот это и нужно было сохранить, — сказал Клеопов, переписав фразу в блокнот.
— Что именно? — спросил Климов.
— Ограничение. Если бы составитель хотел доказать связь, он написал бы иначе. Но он оставил предупреждение. Значит, в работе существовала опасность принять близость политических формулировок за прямое происхождение.
 
Клеопов положил рядом французский лист и пушкинский черновик. В обоих текстах говорилось о праве государства решать внутренний спор без внешнего давления, но это была общая политическая мысль, а не доказанная цепь передачи.
 
Он записал:
Сопоставление выявляет общую формулу.
Оно не устанавливает направление заимствования.
 
На первом листе связки находилась служебная записка.
Дата — 25 ноября 1831 года. Текст был коротким: «Представить А. С. рабочий разбор французских групп с указанием уже подтверждённых значений. Предположительные варианты выделить отдельно. Русский текст приложить только для сопоставления оборотов».
 
— Вот она! Конкретная задача, — устало сказал Клеопов.— Человек, обозначенный как А.С., должен был работать не с готовым переводом, а с вариантами чтения. Он обязан был отделить подтверждённое от предположительного и проверить французские обороты по русскому тексту. Документ не подписан полным именем. Но теперь у нас есть не только инициалы. Есть почерк на французских замечаниях, есть сопроводительное письмо Шиллинга и есть содержание работы.
 
Он взял чистый лист и составил две колонки.
 
В первой написал: установлено документами.
Во второй: реконструируется.
 
Под первой появились пункты:
•           Шиллинг связан с рабочими материалами цифирной службы;
•           фигуры имеют повторяемую функцию в нескольких образцах;
•           французская запись разбиралась по группам;
•           в работе различались подтверждённые и предположительные чтения;
•           после 14 ноября 1831 года существовала переписка с обращением к А. С.;
•           русский литературный текст использовался для сопоставления оборотов.
 
Под второй:
•           А. С. — Александр Сергеевич Пушкин;
•           французские замечания выполнены Пушкиным;
•           поздняя разметка на черновике появилась после возвращения на службу;
•           именно Пушкин выполнял всю языковую проверку;
•           других лиц к этой работе не привлекали.
 
Клеопов долго смотрел на последнюю строку. Затем зачеркнул её. Исправил: других лиц установить не удалось.
 
На отдельном листе он свёл итоговую хронологию:
·      август 1831 года — создание стихотворения;
·      сентябрь 1831 года — появление новых политических текстов и публикация брошюры;
·      после 14 ноября 1831 года — возвращение Пушкина на службу;
·      конец ноября 1831 года — рабочая переписка о французских чтениях;
·      1958 год — поздняя сверка пушкинского листа с материалами Шиллинга.
 
Он провёл карандашом границу между августом и концом ноября.
До неё существовал литературный текст. После неё появился служебный контекст.
Это снимало главное противоречие.
 
Пушкин не мог использовать таблицу Шиллинга при создании стихотворения, если доступ к рабочим материалам относится к более позднему времени.
Но он мог позднее вернуться к уже написанному тексту, сопоставить его с политическими формулами и оставить на полях привычные рабочие обозначения.
 
Клеопов не утверждал, что именно так было. Но, возможно, все было именно так.
 
 
Еще один доклад
 
Когда подошло время очередного визита к замминистра, Клеопов увидел на его столе не папку с историческими материалами, а несколько современных газет, распечатки интернет-страниц и планшет с открытым новостным каналом.
 
Чиновник перелистывал распечатки, на которых рядом стояли официальное заявление правительства, газетная статья, короткое сообщение из социальной сети и фотография, снятая с большого расстояния.
 
— Всё это открыто, — со вздохом сказал он, оторвавшись от чтения. — Любой человек может прочитать, посмотреть или скачать. Почему государственная служба должна тратить время на то, что уже лежит перед всеми?
 
— Потому что открытая информация ещё не является разведывательной. Но думаю, это был риторический вопрос?
— Нет. Мне действительно интересно ваше видение ситуации. В чём разница?
 
Клеопов посмотрел на фотографии.
— Открытая информация отвечает на вопрос: что доступно для наблюдения? Разведывательная информация отвечает на другой вопрос: что из этого следует для конкретного решения?
 
— Это общие слова.
— Тогда скажем проще. Газета сообщает, что правительство намерено провести консультации. Это информация. Но аналитика должна установить: консультации действительно готовятся, это попытка выиграть время, сигнал для внутренней аудитории или дипломатическая формула, призванная успокоить внешних наблюдателей.
 
— Значит, значение появляется после обработки.
— После обработки, проверки и сопоставления. Вы, конечно, знаете об OSINT.Это получение разведывательного вывода из публичных или коммерчески доступных источников под конкретную задачу.
 
Замминистра положил ладонь на лист и задумчиво произнес:
 
– Иногда OSINT называют любой поиск в сети. Иногда — любую информацию, которую можно найти без допуска. Но если человек просто собрал ссылки, он ещё не провёл анализ. Он всего лишь собрал материал.
 
– ОSINT – крайне действенный метод, – увлеченно продолжил Клеопов. Например, чтобы узнать, действительно ли в определённом регионе меняется политическая позиция правительства, можно собрать публичные заявления за некоторый период, сравнить лексику, определить, какие слова появились впервые, какие исчезли, кто их повторяет, на какую аудиторию рассчитаны сообщения и совпадают ли публичные формулировки с практическими действиями.
— Вы говорите о газетах.
— О газетах, официальных документах, выступлениях, видеозаписях, картах, коммерческих данных, публичных реестрах, фотографиях, расписаниях, отчётах и местных языковых материалах. Но источник сам по себе ничего не гарантирует.
— Даже официальный?
— Особенно официальный. Он может быть точным в том, что сообщает, и намеренно неполным в том, что оставляет за пределами текста.
 
Криптограф взял карандаш и на обороте распечатки нарисовал четыре квадрата.
– Это четыре опоры для любого анализа. Первый: источник. Кто это опубликовал?
 
Клеопов начал подписывать каждый квадрат.
Во втором написал: время. Когда это стало доступно и когда произошло описанное событие?
В третьем: содержание. Что именно утверждается, а что только подразумевается? В четвёртом: цель. Какого действия публикация должна добиться?
 
Замминистра следил за карандашом.
— А разве самый главный вопрос не заключается в том, правдиво ли это высказывание?
— Нет. Этот вопрос встает лишь после первых четырёх. Если сразу спросить, правда ли говорится в сообщении или ложь, можно начать спорить о впечатлении. Сначала нужно понять, что перед нами: свидетельство, пересказ, комментарий, агитация, утечка, рекламная подача или намеренная дезинформация.
— И как определить?
— Сравнить с независимыми источниками. Проверить дату. Найти первичную публикацию. Посмотреть, не повторяют ли разные издания одну и ту же фразу, взятую из одного сообщения. Установить, что произошло до публикации и что — после неё.
 
Чиновник взял одну из газет.
— Здесь пять изданий сообщают об одном решении.
— А источник у них один.
— Откуда вы знаете?
— Все пять используют одинаковый оборот и одинаковую ошибку в названии учреждения. Это не пять подтверждений. Это одно сообщение, перепечатанное пять раз.
— Значит, количество публикаций может создавать ложное ощущение независимости, – нахмурился хозяин кабинета.
— Это одна из главных опасностей открытых источников, – вздохнул криптограф. – Повторение не равно подтверждению.
 
Он перевернул фотографию.
— То же самое с изображением. Если снимок появляется на десяти сайтах, он не становится десятью свидетельствами. Нужно выяснить, кто сделал первый снимок, когда, где и не обрезали ли его так, чтобы исчезли детали, противоречащие нужной версии.
— Вы хотите сказать, что OSINT начинается не с поиска, а с сомнения?
— С правильно поставленного вопроса. Сомнение без метода превращается в недоверие ко всему. Метод заставляет сомнение работать.
 
Замминистра некоторое время молчал.
— Возвращаясь к вашей работе… Получается, Пушкин выполнял историческую функцию, которая близка современной аналитике?
– Да. Он мог работать с открытым языком политики так же, как современный аналитик работает с публичными заявлениями: видеть не только слова, но и адресата, аудиторию, обстоятельства и возможное последствие.
— А Шиллинг?
— Он учил разделять структуру и содержание. Сначала нужно установить, как организован материал, где повторение, где изменение, где переход. Только потом решать, что он сообщает. В современной работе это означает: не смешивать текст источника, его пересказ и собственную интерпретацию.
— То есть они, по сути, создали OSINT?
— Нет. Было бы неправильно приписывать им изобретение современного термина и современной дисциплины. Но их работа предвосхищала отдельные принципы: разделение слоёв, проверку повторяемости, внимание к языку и осторожность перед окончательным выводом.
 
— А сколько разведывательной информации современные службы получают из открытых источников? 
Это был неожиданный вопрос, и Клеопов ответил на него не сразу.
— Открытые источники могут составлять от значительной до преобладающей части информационного материала, но их ценность определяется не количеством, а тем, как их проверяют и соединяют.
 
Замминистра положил планшет экраном вниз.
— Это ведь дешево, так?
— Доступ к информации – да, дешевле, чем добыча закрытых сведений. Но анализ не бесплатен. Нужны люди, владеющие языками, умеющие проверять изображения, видеть монтаж, работать с картами, понимать статистику и отличать первичный источник от пересказа.
 
Клеопов заметил, что чиновник перестал листать бумаги. Теперь он слушал не из вежливости. Его интересовало, может ли публичный шум стать основанием для решения, и кто будет отвечать, если решение окажется неверным.
 
Мяснов
Вечером Клеопов встретился с Мясновым в небольшом кафе. Иван пришёл без пальто, хотя на улице шёл холодный дождь. Волосы у него намокли, ворот рубашки был расстёгнут, а на лице держалось выражение человека, который заранее не согласен с любым выводом. Клеопов рассказал ему о визите в Министерство.
 
— Публичная информация? Что можно найти там, где уже побывали  все, кому не лень?
— Проблема в том, что большинство видит отдельные фрагменты. Аналитик видит связи.
— Или ему кажется, что он их видит! – у Мяснова сегодня явно было плохое настроение.
 
Клеопов помешал кофе.
— Поэтому связь должна быть проверяемой.
— Ты опять возвращаешься к своей любимой осторожности.
— Осторожность не моя любимая. Она просто необходима.
 
— Допустим, правительство публикует заявление, –  Иван заинтересованно наклонился к нему. – Газеты его перепечатывают. Люди обсуждают. Аналитик строит график, находит новые слова и объявляет: «Политика меняется». Через месяц ничего не меняется. Кто ошибся?
 
— Тот, кто принял публичную формулу за доказательство намерения.
— А если политика действительно менялась, но правительство скрывало это?
— Тогда открытые источники могут показать изменение раньше официального заявления: изменение маршрутов поставок, кадровых назначений, речевых оборотов, состава делегаций, закупок, голосований, публикаций и реакции местных властей.
— Ты хочешь сказать, что намерение можно увидеть по косвенным признакам.
— Иногда. Но косвенный признак не становится прямым оттого, что хорошо вписывается в гипотезу.
 
Мяснов откинулся на спинку стула.
— Значит, OSINT — искусство не обмануть себя.
— В том числе.
— Тогда чем он отличается от хорошего журналистского расследования?
— Целью и требованиями к задаче. Журналист может искать факт, который раскрывает общественно значимую историю. Разведывательный аналитик отвечает на конкретный вопрос лица, принимающего решение и должен обозначить степень уверенности, пробелы и альтернативные объяснения.
— И не имеет права скрывать, что не знает?
— Не должен.
— В газетах это право редко используют.
— В разведывательном отчёте незнание должно быть видимым. Если неизвестно, когда сделана фотография, это указывается. Если источник связан с одной из сторон, это указывается. Если три публикации опираются на одну первоначальную заметку, это указывается. Если вывод зависит от перевода, это тоже указывается.
 
Мяснов улыбнулся.
— Теперь я понял. Ты хочешь сделать из каждой заметки судебное дело.
— Нет. Я хочу, чтобы каждая заметка не притворялась судебным делом.
 
Официант принёс чай. Собеседники подождали, пока тот уйдёт и продолжили разговор.
 
— А где здесь психология?
— Везде. Люди выбирают не только, что сказать, но и что показать. Фотограф публикует один угол. Правительство выбирает одно слово. Газета выносит в заголовок одну часть заявления. Пользователь в сети вырезает из видео десять секунд. OSINT должен изучать не только сообщение, но и выбор формы.
— То есть открытый источник тоже имеет поля.
 
Клеопов посмотрел на него.
— Поля?
— Да. Ты сам говорил о полях литературного листа. Только теперь они находятся не возле текста, а вокруг него: кто выложил, кто процитировал, кто промолчал, кто поставил заголовок.
– Я запишу эту мысль. Она мне нравится, – задумчиво ответил криптограф.
 
 
Система проверки
На следующий день Клеопов пришёл к Вострецову.
Профессор читал его записки и время от времени поднимал глаза. Перед ним лежали шесть страниц, исписанных стрелками, таблицами и короткими замечаниями.
 
— Как объединить OSINT и методологию исторического исследования? – спросил Клеопов.
 
Вострецов взял карандаш и параллельно с объяснением начал записывать.
 
— Первый вопрос: что именно нужно узнать? Не «что происходит вообще», а конкретно.  Второй: какие источники способны ответить на этот вопрос?
Кто видел событие? Кто описал его? Кто заинтересован в определённом толковании? Третий: как проверить происхождение материала? Дата, автор, место, первая публикация, подлинность изображения. Четвёртый: что в источниках совпадает, а что расходится? Совпадение может означать общий факт. Или общий источник. Пятый: какое объяснение лучше всего учитывает все данные?
— Не самое красивое?
— Самое проверяемое. Не перебивайте меня! И шестой – что опровергло бы наш вывод?
 
Клеопов посмотрел на последнюю строку.
— Этот вопрос труднее остальных.
— Поэтому его задают редко. Люди любят собирать подтверждения и почти никогда не составляют список признаков, которые заставили бы их изменить мнение.
— А без этого анализ превращается в защиту гипотезы.
— Именно.
 
— Получается цикл: задача, источники, проверка происхождения, сопоставление, оценка, поиск опровержения, доклад.
— Да. И ещё одно.
— Что?
— Нужно разделять факт, оценку и предположение, – Вострецов провёл три вертикальные линии.— Факт: заявление опубликовано в определённое время. Оценка: формулировка отличается от прежних заявлений. Предположение: изменение языка отражает изменение политики.
— А вывод?
— Вывод строится после того, как читатель видит разницу между этими уровнями.
 
Клеопов задумался.
— Это похоже на работу Шиллинга.
— Похоже по дисциплине, но не по предмету. Не смешивайте эпохи. Шиллинг не занимался OSINT в современном смысле. Но он понимал, что порядок материала нужно установить до его толкования. Это полезный методологический предшественник, не буквальный создатель современной дисциплины.
— А Пушкин?
— Его значение ещё тоньше. Он показывает, что язык источника нельзя считать прозрачным. Даже открытое заявление может требовать специалиста, который понимает не только слова, но и культурную, политическую и адресную среду.
— Значит, Пушкин работал бы сегодня не с цифрами, а с речевыми слоями.
— Возможно. Он мог бы сравнивать редакции заявления, замечать изменение обращения, слышать разницу между обещанием и успокоением, между признанием проблемы и попыткой закрыть её словами.
 
Клеопов попытался представить Пушкина не возле закрытой шифрограммы, а среди открытых текстов: газет, дипломатических выписок, переводов, публичных речей и частных пересказов.
 
Пушкин мог видеть, как одна политическая мысль меняет одежду в зависимости от адресата.
В русском стихотворном тексте она становилась образом.
Во французской версии — аргументом.
В немецком пересказе — предупреждением о революционном прецеденте.
В дипломатическом сообщении — формулой, которую можно было передать правительству без упоминания её литературного происхождения.
Это ещё не было OSINT. Но здесь уже присутствовала работа с открытым информационным пространством: отбор, перевод, изменение формы, сопоставление аудитории и оценка действия.
 
В своем блокноте Клеопов написал: Пушкин не создавал OSINT. Он показывал, что открытый текст не освобождён от анализа.
 
Ниже: Шиллинг не создавал OSINT. Он показывал, что материал должен быть разделён на проверяемые операции.
 
Затем: современная дисциплина соединила эти требования с источниковедением, технологиями и региональным знанием.
 
Он остановился. Ему не нравилось слово «соединила». Оно звучало слишком гладко. История редко соединяла методы одним движением. Чаще люди ошибались, спорили, возвращались к исходной записи и начинали заново.
 
Клеопов зачеркнул слово и написал по-другому: современный OSINT продолжает ту же борьбу с поспешным смыслом, но использует для неё другие инструменты.
Эта формула показалась ему честнее.
 
Возвращение к замминистру
 
На третий день замминистра снова вызвал Клеопова.
— Вы написали, что открытый источник имеет поля. Такие же, как и поля вокруг текста, написанного на бумаге. Объясните подробней.
 
— Источник — это не только опубликованный текст, – начал криптограф. – У него есть происхождение, время появления, аудитория, способ распространения и то, что осталось за пределами публикации. Причём иногда отсутствие говорит больше присутствия. Если заявление подробно описывает стабильность, но не упоминает переговоры, это может быть случайностью. Но если прежние заявления всегда говорили о переговорах, а теперь слово исчезло, исчезновение становится признаком, который нужно проверить.
— Вы опять превращаете молчание в сообщение.
— Нет. Я превращаю молчание в вопрос.
 
– У документа есть не только содержание, но и биография, – увлеченно продолжил Клеопов, – Кто написал? Кто редактировал? Где текст появился? Кому предназначался? Как его прочитали? И какие действия он вызвал?
 
Замминистра взял лист, но читать не стал.
— Вы хотите снова вернуть нас к Пушкину.
— К Пушкину и Рылееву.
— Разве литературная переписка имеет отношение к разведывательному анализу?
 
Клеопов сел напротив. Он чувствовал знакомое напряжение: замминистра не отвергал мысль, но требовал, чтобы она выдержала собственный вес.
 
— Имеет, если не выдавать литературу за шифр. Переписка показывает, как открытый текст входит в политическую среду. В январе 1825 года Рылеев писал Пушкину, поздравлял его с «Цыганами», обращался на «ты» и просил не оставить Псковскую землю без поэмы. В этих словах есть дружеское расположение, литературное ожидание и гражданская интонация.
— Но нет тайного сообщения.
— Нет. И именно поэтому пример важен.
 
Клеопов перевернул страницу.
 
— 25 января Пушкин ответил из Михайловского. Он благодарил Рылеева «за ты и за письмо», передавал через Пущина отрывок из «Цыган» и признавался, что ждёт «Полярной звезды». Особенно его интересовал «Войнаровский». Это не протокол политического союза. Это след обмена текстами между двумя поэтами, которые по-разному понимали общественную силу литературы.
 
Чиновник  всё-таки посмотрел на строки.
— В чём разница?
— Рылеев стремился к тому, чтобы исторический образ обращался к гражданской совести. Пушкин слышал в тексте не только призыв, но и форму, интонацию, возможность иронии, сопротивление прямому приказу. В том же письме он спорил с Бестужевым, защищая в поэзии «лёгкое и весёлое», сатиру и картины светской жизни.
— Значит, один текст мог быть прочитан двумя способами.
— Как минимум. Для Рылеева литература была способом будить общество. Для Пушкина она не исчерпывалась политической функцией. Он признавал воздействие слова, но не хотел превращать поэзию в инструкцию.
 
Замминистра задумался.
— И это вы называете OSINT?
— Нет. Я называю это исторической предпосылкой в ограниченном смысле. Не институтом и не готовым методом. Открытая информация становится значимой через цепочку: автор, редактор, площадка, аудитория, пересказ и последствие. «Полярная звезда» была публичным литературным альманахом, а не тайным каналом. Но её публикации входили в пространство ожиданий, споров и политических ассоциаций.
— Значит, источник нужно читать вместе с его окружением.
— И с его движением. Нужно видеть не только написанное, но и то, кто дал тексту новую аудиторию, какой фрагмент выделил, что опустил и какое толкование закрепил.
 
Замминистра положил лист на стол.
— А Пушкин и Рылеев были друзьями?
— Между ними существовало тёплое литературное общение и взаимное уважение. Но я не стану называть их неразлучными друзьями или участниками одной тайной операции. Пушкин не был членом Северного общества и не участвовал в подготовке восстания. Это ограничение нужно сохранить.
— Тогда что остаётся?
 
Клеопов посмотрел на даты.
— Остаётся точное и важное. Рылеев показывает открытую литературно-политическую среду. Пушкин показывает сложность чтения внутри неё. OSINT добавляет вопрос о происхождении, распространении и цели текста.