Женщина на краю судьбы чай, дождь и огонь внутри

«Женщина на краю судьбы: чай, дождь и огонь внутри»


А жизнь идёт — без карты, без ключа,
без расписанья, подписи и штампа.
То гладит по плечу, едва дыша,
то бьёт в висок внезапно, как лампа.

Сижу на кухне. Ночь. Остывший чай.
Дождём стекло исчерчено косыми.
И сигаретный пепел, невзначай,
ложится на молчание седым.

Я думала: судьба — огромный трон,
где кто-то сверху пишет приговоры,
где каждый шаг заранее внесён
в небесные безжалостные своды.

А оказалось — нет. Она река.
Сырая, тёмная, живая, злая.
Несёт меня, как щепку, в облака,
то к берегу, то в водоворот бросая.

И я плыву. Смеюсь. Иду ко дну.
Цепляюсь за надежду, как за ветку.
То проклинаю чью-то тишину,
то обнимаю собственную клетку.

Во мне живут две женщины давно.
Одна — девчонка, тонкая, босая.
Ей страшно, если в сердце не светло,
ей нужно, чтоб сказали: «Ты живая».

Другая — сталь. Холодная спина.
Глаза сухие. Гордость вместо платья.
Она уйдёт, не выпивши до дна,
и не попросит больше ни объятья.

Одна шепнёт: «Позвони. Ты ведь ждёшь».
Другая скажет: «Нет. Не смей. Не надо».
Одна хранит любовь, как первый дождь,
другая — честь, как лезвие у взгляда.

И я меж ними — словно между гроз:
в одной руке тоска, в другой — свобода.
То сердце просит ласки и берёз,
то требует огня и кислорода.

Я всякая. Не ровная строка.
Не вымытый фарфор на белой полке.
Я — то река, то пламя, то рука,
что зашивает внутренние осколки.

Могу быть нежной — тише лепестка.
Могу быть грубой — громче зимней стали.
Могу молчать, когда внутри тоска
кричит так, что трещат земные дали.

Могу любить — до боли, до костей,
до той черты, где разум гаснет с треском.
Могу закрыть все двери от людей
и стать ночным, непойманным отрезком.

Могу смеяться — так, что дрогнет дом.
Могу рыдать — без звука, без причины.
Могу быть светом. Могу быть углём.
Могу быть женщиной. Могу — лавиной.

И сколько было этих поворотов:
счастливых, горьких, глупых, роковых.
Где я ждала от жизни перелётов,
а получала пепел на двоих.

Бывали дни: казалось — всё, обрыв.
За ним ни неба, ни земли, ни смысла.
Но где-то в рёбрах, тихо шевелив
последний жар, упрямство снова вспыхло.

Бывали люди — яркие, как май.
Они входили в жизнь мою без стука.
Одни учили: «Веруй. Обнимай».
Другие — как прощается разлука.

Я потеряла многих. Не сочту.
Кого — из гордости, кого — от боли.
Кого-то отпустила в пустоту,
чтоб не просить у клетки доброй воли.

Я ошибалась. Боже, как могла.
Любила не тех, молчала слишком долго.
В чужих руках спасения ждала,
а надо было — вынести себя с осколков.

Но я жива. Смотри: ещё дышу.
Ещё варю свой чай среди ненастья.
Ещё судьбу за горло не прошу
вернуть долги, любовь или причастность.

Я ничего, пожалуй, не пойму
до самого последнего рассвета.
Где был мой выбор, где меня саму
вела судьба по лезвию сюжета.

Но жизнь — не суд. Не класс. Не протокол.
Не надо быть отличницей у боли.
Кто выжил после собственных расколов,
тот знает цену внутренней свободе.

Я с тараканами. С огнём. С дождём.
С морщинами у глаз и с детским страхом.
С надеждами, что выживут потом,
и с прошлым, пахнущим табачным прахом.

Я неудобная. Не та. Не так.
Не гладкая, не тихая витрина.
Я — рыжий ветер, вырванный в кулак.
Я — грозовая, нежная картина.

Меня не надо чинить, как часы.
Не надо приручать под чьи-то стены.
Я не прошу ни милости, ни лжи,
ни роли безымянной в чьей-то сцене.

Пусть говорят: «Сложна». Да, я сложна.
Как море перед бурей, как прощенье.
Как женщина, что падала до дна
и поднималась выше пораженья.

Судьба пусть ходит рядом, как хочет.
Пусть то молчит, то громом отвечает.
Я буду жить. Пока во мне клокочет
та сила, что предательство не прощает.

Я буду падать. Встану. Улыбнусь.
Сотру слезу — не всем дано увидеть.
И если снова в темноту сорвусь,
я научусь и темноту любить.

Пусть чай остыл. Пусть дождь стучит в окно.
Пусть ночь глядит без жалости и срока.
Я есть. И этого уже полно.
Я — женщина. Я — пламя. Я — дорога.