Зелёная тетрадь N38. 4

И наконец — Вена. Не первая поездка, но единственно важная сейчас. Вечер. Все улицы Вены тёмные, а ведь только около девяти вечера. Повстречался всего лишь один прохожий. Регина заглянула в распахнутое настежь окно и увидела скопление молодёжи: «Вечеринка», — догадалась она, но на улицу звуки музыки не проникали. Регина оказалась на площади. Она стояла, разинув рот — перед ней возвышался собор во всей своей красе: несколько огромных ажурных башен поднимались на высоту более 100 метров, словно церковные свечи, устремлённые к небесам. Собор Святого Стефана. Вспомнила собор Святого Креста и святой Эулалии в Барселоне. Оба они величественные и красивые. Казалось, будто все жители города высыпали на площадь. Регина шла по улицам, разглядывая витрины и замерла: мраморный бело-золотой столб возник перед ней. Нарядный и торжественный издалека, он оказался вблизи клубком застывшей агонии. Резной камень, взметнувшийся к небу, не славил — он выл. Выл тихим, отполированным временем стоном скорби и страдания. «Мне знакомо это место. Я этот стон в камне слышала раньше... Может быть, в прежней жизни?»

Мысли в её голове вдруг потеряли нить, рассыпавшись, как бусы с порванной ниткой. Всё смешалось: шум современной площади, запах жареного каштана и этот немой крик из мрамора. Она стояла, чувствуя, как вся твёрдая почва её воспоминаний превращается в зыбкий, ненадёжный песок. Узнавание было острым и леденящим, приходило не из конкретного воспоминания — оно поднималось из тёмных колодцев инстинкта, заставляя мурашки пробежать по коже.

Чумная колонна. Памятник, посвященный избавлению Вены от чумы и всем тем, чьи жизни унесла эта страшная болезнь. И сейчас, глядя на скорбные лики святых и вздыбленные формы, она чувствовала не благодарность за спасение, а тяжёлое, смрадное дыхание самой смерти — той, что, возможно, коснулась её когда-то давным-давно и теперь напоминала о себе студёным прикосновением к душе. Внизу разглядела женщину с крестом в руках, сбрасывающую безобразную иссохшую старуху, символизирующую чуму.
«Это я», — ясно и холодно прозвучало внутри. — «Это я сбрасываю с себя всё, что отравляло мою жизнь. Страх. Зависимость от чужого мнения. Унизительную нужду в чьей-то любви. Роль жертвы. Роль удобной сотрудницы. Чуму прошлого».

Она стояла перед колонной, и по её спине пробежал ветерок — не от страха, а от торжественного, почти мистического созвучия. Путешествие, начавшееся как бегство, привело её сюда, к этому камню, который стал зеркалом. В нём она увидела не туристку, а архитектора собственного спасения.

Регина закрыла альбом. Гул соборного органа в памяти сменился тиканьем кухонных часов. Она обвела взглядом комнату — свою, выстраданную, прочную крепость. За окном был не парижский рассвет и не венецианский канал, а знакомый московский двор, засыпающий ранними осенними сумерками