Владимир Гордейчев

Мы гнались за бабочкой,
желтой, как мед.
Мы были мальчишками в поле,
когда над нами прошел самолет.
И друг побледнел от боли.
И лег. И сразу сухая стерня
стала темнеть и мокнуть.
Вторая пуля пошла в меня,
ударила сверху в локоть.
Земля приникла к моей щеке.
Подняла. Помогла опереться.
Кровь, которая текла по руке,
текла из моего сердца.
— Ты будешь врачом, —
говорила мать.
Я вырос и стал солдатом.
Но только вовсе не жажда стрелять
вела меня к автомату.
Я вижу поле, крест на крыле.
И навзничь лежу в кюветце.
Кровь, которая течет по земле,
течет из моего сердца.

(Владимир Гордейчев)

Поэт  родился  в посёлке Касторное Курской области — «в краю пашенном и пастбищном, живописность которого закреплена в самих названиях местных: Красная Долина, Раздолье, Благодать». В этих словах, написанных им самим в «Опыте автобиографии», слышится не просто перечисление географических точек. Слышится интонация человека, который знает цену родной земле — не по книгам, не понаслышке, а по той самой «реке с тюркским названием Алым, устной традицией переиначенной в Олымь, — реке моего детства». Он упивался «мальчишескими восторгами, дыша ромашковым ветром речной излучины — луки», и в этом было что-то первобытное, неиспорченное, то, что потом, спустя десятилетия, станет главной нотой его поэзии.

Семья была читающей. Отец, Григорий Семёнович, до революции батрачил, потом заведовал магазином промтоваров; мать, Мария Фёдоровна, занималась домом и тремя сыновьями. В доме заучивали стихи, разыгрывали «в лицах» прозаические отрывки. И маленький Володя, «не обделённый щедрым куском», не был обделён и духовной пищей. Он научился читать в пять лет — «исключительно силой примера всей читающей семьи». Мать обыскалась сына: нужно за водой, за телёнком, а он сидит в ботве огорода, «подперев кулаком подбородок, наглухо отъединённый от всего сущего, читаешь о судьбе какого-нибудь капитана Гранта». Эта деталь — мальчик в огороде, забывший обо всём ради книги, — кажется мне ключом ко всему его характеру. Человек, который с пяти лет знал, что слово сильнее суеты.

Потом была война. Оккупация. Пожар, бегство, когда семья спасалась от взрыва сигнальной ракеты. И среди этого ужаса — книга оставалась главной ценностью. Он вспоминал, как «кое-как одетый, плохо...» — дальше я не знаю слов, но интонация этого обрыва мне понятна: память не любит договаривать то, что слишком больно. В пятнадцать лет он пережил «подлинное потрясение Победой». Это потрясение осталось с ним навсегда — не как громкие слова о патриотизме, а как тихое, глубинное знание, что мир хрупок и что его нужно защищать.

Он окончил Воронежский учительский институт, потом Литературный институт имени Горького в Москве. Вернулся в Воронеж — и «сразу стал приметной фигурой на проспекте Революции. Он ходил, гордо откинув голову назад, подтверждая свою фамилию — Гордейчев», — вспоминал его коллега. В этой гордой походке было что-то от человека, который знает себе цену, но не кичится ею. Он работал редактором отдела поэзии в журнале «Подъём» и создал там поэтический семинар — «по примеру семинаров в Литературном институте». И «все молодые поэты Воронежа, можно сказать, окончили литературную школу Гордейчева». Он не просто правил чужие стихи — он лепил из них людей. Один из его учеников вспоминал: «Владимир Гордейчев талантливо руководил отделом поэзии... Многие годы — и когда работал в журнале, и потом — он был нашим наставником и другом».

Его первая книга, «Никитины каменья», вышла в 1957 году. Владимир Солоухин писал о ней: «Идёт по земле хозяин жизни и землю свою видит не серенькой... но видит её молодыми, зоркими глазами человека, влюблённого в жизнь, в землю, в труд на ней и на благо её». В том же году Гордейчева приняли в Союз писателей — по единственной книжке, что было в те годы большой редкостью. Его рекомендовали Фёдор Волохов и Максим Подобедов. Волохов писал: «Читаешь стихи Гордейчева и чувствуешь его собственные интонации, свой особый подход к решению темы, свой поэтический, самобытный голос. Гордейчева трудно спутать с другими поэтами». Это не комплимент, это точный диагноз. У него действительно был свой голос — негромкий, но отчётливый, как шаги по утреннему снегу.

Была в его жизни история, которую я не могу обойти. В декабре 1968 года Александру Солженицыну исполнялось пятьдесят лет. Гордейчев, возглавлявший тогда Воронежскую писательскую организацию, отправил юбиляру поздравительную телеграмму. Солженицын ответил письмом, в котором отметил: «Русский язык у Вас — хорош, крепок». За это Гордейчев был исключён из редколлегии «Подъёма», снят с выборной должности. Он дорожил этой перепиской, размножал и раздавал коллегам ксерокопии. Именно благодаря его усилиям приезд Солженицына в Воронеж в октябре 1994 года всё же состоялся. В этой истории — весь Гордейчев: человек, который не мог поступить иначе, даже если это стоило ему должности. Не потому, что он был диссидентом. А потому, что он был поэтом, для которого слово «порядочность» не было пустым звуком.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал