Часть вторая. Детство и отрочество Н. В. Гоголя

       В дате рождения Николая Васильевича Гоголя-Яновского тоже не обошлось без странностей. Родился он 19 марта 1809 года, но его записали 20 марта. Сам писатель всегда признавал своим днем рождения именно первую дату. В его метрике было записано, что он родился в Сорочинцах Полтавской области, хотя местом рождения обычно указывается постоянное место жительства родителей. А это была Васильевка (раньше Купчино, потом-Яновщина, затем-Васильевка. Деревня досталась после смерти отца Василию Афанасьевичу).

       По   возрасту роженицы возникли и споры у биографов.  Одни писали, что она вышла замуж в 1808, а другие – что в 1805 году. Одни говорили, что она замуж вышла в 13 лет и двух мертвых детей до Никоши, родившегося в 1809 году, она никак не могла родить. Но правда в том, что она родилась в 1791 г., а обвенчана была не в 1808, а в 1805 году, когда ей до 14 лет оставалось 2 месяца. Но родители и тетушка (Анна Матвеевна) решили, что она еще очень молода, чтобы стать по-настоящему женой и Машу оставили в Яресках, у Анны Матвеевны. Но, живя здесь, Маша часто ездила к родителям, где заодно виделась и с мужем. В разлуке они выдержали только один месяц: уже в ноябре 1805 года муж взмолился, чтобы ему вернули жену и, соединившись, они больше не расставались. Мария до 18 лет родила первых двух мертворожденных мальчиков, а третьего ребенка, Николая  - уже в восемнадцатилетнем возрасте.

    Итак, Николай Гоголь-Яновский родился в Сорочинцах, под присмотром знаменитого врача Трофимовского (на малороссийском - Трохимовского), во флигеле, специально пристроенном для многочисленных больных, приезжавших к нему отовсюду. Мальчик родился очень слабым и вместо того, чтобы отправить роженицу домой, доктор после трехдневного пребывания их во флигеле, переместил Марию с новорожденным в собственный дом.  И только через шесть недель после рождения, когда окреп,  мать с младенцем были  перевезены в Васильевку.

     Постепенно Николенька, или Никоша, как его стали называть родители, окреп. Однако он заговорил только в 3 года, пугая родителей своим молчанием. После он развивался быстро и даже запомнил алфавит по рисованным игрушечным буквам к семи годам. Но, под влиянием суеверной матери он рос очень боязливым. Так, в пять лет, один оставшись в сумерках, без надзора няни, отлучившейся ненадолго, он испугался сверкающих глаз кошки, которая, мяукая, как ему показалось, подкрадывалась к нему. Потом, поняв, что его напугала любимая питомица, он не простил её за то, что она навела на него такой ужас. Погнавшись за убегавшей кошкой, он поймал и кинул её в пруд, после чего наблюдал за ее муками, пока несчастную не покрыли круги на воде. 

     Однако и сам он еще долго не мог опомниться от сотворённого зла, пока не рассказал всё отцу, который его выпорол. И тогда решил, что расплатился за свою жестокость с кошкой и успокоился, хотя изменился: пропала его жизнерадостность, он чаще впадал в отрешенность и молчаливость и долго оставался в таком состоянии. Странности сына беспокоили его родителей, но другие многочисленные дети, рождавшиеся и сразу умиравшие (их было семеро), требовали внимание, и они переключались на них.
 
      Василий Афанасьевич был очень хорошим отцом. Он всегда выкраивал время для Никоши и младшего сына Вани, которых часто с собой брал то на луг, то на прогулки на реку. Обладавший веселым характером, даром занимательного рассказчика, отец семейства мог о чем угодно говорить с сыновьями, приправляя все шутками и прибаутками. В поле он им показывал и рассказывал о всех там растущих полевых цветах и растениях. Непрерывно придумывал темы для стишков, типа-«солнце», «небеса», «степь» и т.п., вовлекая в веселую грамматическую игру и сыновей. Из них большей находчивостью отличался Никоша. Вместе с ними отец сочинял и детские стишки.

     Первоначальное образование мальчики получали дома от семинариста, которого родители наняли. Они сыновей готовили к поступлению в лицей в Полтаве. После Никоша и Ваня, живя на дому у учителя гимназии Спасского, продолжили подготовку к испытаниям. Дома Никоша больше молчал- на него обрядовая, патриархальная религиозность матери, Марии Ивановны, оказала  неизгладимое воздействие.  Она и не догадывалась, какое глубокое впечатление произвела на старшего сына своим рассказом о страшном суде и муках грешников, а также о тех благах, ожидавших людей за добродетельную жизнь.  Н

    Но именно этот рассказ матери порождал в Никоше порывы к помощи нуждающимся – он никогда не проходил мимо нищих, не поделившись с ними последним куском того, что у него в этот момент находилось в руках (он всегда что-то припрятывал, чтобы потом грызть везде, где можно), или последней монетой.

    В «Старосветских помещиках» он описал свой мистический опыт детских лет: «Вам, без сомнения, когда-нибудь случалось слышать голос, называющий вас по имени, который простолюдины объясняют тем, что душа стосковалась за человеком и призывает его, и после которого следует немедленно смерть. Признаюсь, мне всегда был страшен этот таинственный зов. Я помню, что в детстве я часто его слышал: иногда вдруг позади меня кто-то явственно произносил мое имя. День обыкновенно в это время был самый ясный и солнечный: ни один лист в саду на дереве не шевелился; тишина была мертвая; даже кузнечики в это время переставали кричать; ни души в саду. Но, признаюсь, если бы ночь самая бешеная и бурная, со всем адом стихий, настигла меня одного среди непроходимого леса, я бы не так испугался ее, как этой ужасной тишины среди безоблачного дня. Я обыкновенно тогда бежал с величайшим страхом и занимавшимся дыханием из саду и тогда только успокаивался, когда попадался мне навстречу какой-нибудь человек, вид которого изгонял эту страшную сердечную пустыню».

    Религиозность Марии Ивановны была окрашена боязнью надвигающихся бедствий и смерти. Безоговорочно веря в Промысел Божий и трепеща перед злыми духами, она внушила и сыну страх перед такими явлениями. Когда девятилетний Ваня, с которым он не расставался никогда, умер дома на зимних каникулах, Никоша долго не мог оправиться от горя, беспрерывно возвращаясь к разговорам о младшем брате. Поэтому его не стали обратно отправлять в лицей после каникул, чтобы он успокоился.

    Но тот постоянно проводил время на могилке брата. Вот почему Василий Афанасьевич, получив известие от черниговского губернского прокурора Баженова, что в Нежине открывается гимназия высших наук князя Безбородко, решил как-то отвлечь сына от всего этого и в мае 1821 года, после двух с лишним лет пребывания в Полтаве, отдал Никошу в Нежинскую гимназию.   

     Когда родители  его привезли туда, своим видом  Николай поразил воспитателей и воспитанников. Он был укутан так, что был виден только нос. Когда же с него начали их снимать, постепенно открылось его хилое тело и обезображенное лицо с пятнами от золотухи. Текло из его ушей, и они были перетянуты красным платком. И от него неприятно пахло. Но к июню 1821 года, порученный заботам надзирателя Егора Ивановича Зельднера, настоящему и заботливому наставнику, мальчик скоро был уже здоров.

    Приемные испытания в гимназии должны были идти с 21-28 июня 1921 г.  и все учащиеся были до экзаменов поделены на три отделения, в свою очередь еще делившиеся на лучшее – (3 отделение из 21 чел.) и худшее – 2 отделение. Вновь поступившие входили в 1-ое.  По своей подготовке Николай Яновский оказался во втором (худшем) отделении. Не сумев пройти вступительный экзамен, он был оставлен в этом же отделении, что он очень переживал и постоянно плакал. Все же он был принят в гимназию за 1200 руб. в год, которые должен был платить за учебу Василий Афанасьевич. 

     И только с марта 1822 года это бремя на себя взял (по ходатайству всесильного Дмитрия Прокофьевича Трощинского) молодой граф Кушелев-Безбородко. Так отец Николая был освобожден от уплаты за обучение сына. Но Никоша время от времени болел, ввергая родителей в ужас - то скарлатиной, то еще какой-нибудь заразой, пока он не окреп и не включился в жизнь воспитанников гимназии.

     Здесь его просто называли «Яновский», но Гоголем - никогда. А когда однажды его спросили, что значит «гоголь», он грубо отбрил любознательного товарища: «Селезень»,- и тут же перевел разговор на другую тему. В остальном он был готов на любую проделку, затеваемой гимназистами, сам постоянно придумывал новые розыгрыши и развлечения.

      Вернувшись из дома после новогодних каникул 1823 года, он привез комедию на малороссийском языке, которую раньше играли у Трощинского и тоже была, как и множество хранимых у них дома, сочинена его отцом.

      После этого, назначив сам себя директором и актером театра, Николай стал придумывать все необходимое для постановки пьесы: из школьной доски устроил кулисы; нарисовал эскизы костюмов; переписал и раздал роли; начал репетиции. Он не только дирижировал всеми делами по подготовке спектакля, но и расписывал сам декорации. С этих пор театр стал его настоящей страстью. И опять в январе 1824 года он просил родителей сделать несколько костюмов к пьесе «Эдип и Афина», а также прислать простыни - для занавесей. Сам любил играть роли старух, что ему очень удавалось. Такое увлечение театром, а также рисованием, его отвлекали от учебы - он почти не учил уроки. Но уверял отца в своих успехах в рисовании, а также в «возросшей нравственности».

     Он писал домой, что, несмотря на слабое здоровье, он учится хорошо, принимает участие в деятельности гимназического театра и журналов «Метеор литературы», «Звезда», «Литературное эхо», «Северная заря», «Парнасский навоз» и др. Участвовал в спектаклях, писал стихи, рисовал. В письме отцу (от 22.01.1824) он говорит, что «переменился, как в нравственности, так и в успехах».  Однако, характеризуя его в феврале 1824 г., один из наставников в ведомости отмечал, что «у Яновского   по поведению «единица» – за неопрятность. И за шутовство, упрямство и неповиновение».
 
     После и сам он описывал маленькие и злые проказы, творимые им в гимназии - вместе с такими же, как сам (после показал их в нескольких сценах в «Мертвых душах» - прямо как с натуры). А однажды собравшись ехать домой на каникулы с соседом, однокашником и близким другом А.С. Данилевским, и услышав, что и надзиратель Зельднер, повадившийся гостить у его родителей дома, тоже навязался к ним в попутчики, решили его не брать ни за что. Но тому было обещано, а о затеянной проказе дружков чета Зельднеров не знала. Поэтому жена его напекла им в дорогу пирожков. Злополучный надзиратель, рано поднявшись, долго их ждал в условленном месте для отъезда, но так и не дождался их-его присутствие в одном с ними экипаже их стеснило бы.

     Василий Афанасьевич их встречал. И Александр Данилевский, в который раз, удивился разительному отличию   сына и отца – последний намного был красивее и статнее сына. Хотя у Николая были умные и блестящие глаза, его вид всегда портил очень длинный тонкий нос и всегдашняя неопрятность, а также бледное лицо, над которым нависали вечно немытые и всклокоченные волосы, как будто никогда не видавшие гребёнки. Хотя с виду уже окреп и выглядел сильным и веселым парубком, охочим до всяких потех и шалостей.
 
     В гимназии в его друзьях было немного избранных, хотя и среди других учащихся Яновский числился заводилой: он был готов на любые веселые проделки и неистощимые шутки. Каждый, с кем он близко общался, получал от него прозвище, точно его характеризующее. Его речь была удивительная, она была богаче, чем у его сверстников, а слова в ней были обычно малоупотребительными, старинными, как у священников. Но и - насмешливыми. Всегда они выдавались в оригинальной форме, покрытые таинственным покровом шутки.  Однако его слово было так метко и остро, что иногда товарищи боялись вступать с ним в спор, - мог любого сразить, одним словом, наповал.
 
      О тайной страсти к сочинительству Яновского Николая гимназисты узнали с первых дней его пребывания в Нежине. Во время занятий, выдвинув в классе ящик из стола, где находилась доска с грифелем или тетради с карандашом, он всегда строчил что-то, делая вид, что читает книгу, лежащую перед ним. И надзиратели не могли его поймать на этой хитрости - все так было правдоподобно. Но однажды он прокололся и ему запретили заниматься посторонними делами в классе. И тогда он сыграл припадок – с пеной у рта. Исказив лицо, скрипя зубами, дико вращая глазами, он исторгал у гимназистов крики: «Яновский взбесился! Яновский взбесился».  - И его тут же отправили в особое отделение при больнице, где он пролежал два месяца, разыгрывая роль бешеного, но при этом получая от гимназистов все, что нужно для творчества: краску, бумагу, карандаши…

       Свои первые сатирические стихи он написал на однокашника Бороздина, назвав его Расстригой Спиридоном. На транспаранте же с этими стишками изобразил и черта, стригущего дервиша с акростихом – у Бороздина   была очень низкая стрижка, за которую Яновский его преследовал. Потом он написал сатиру на жителей Нежина с заглавием – «Нечто о Нежине или дуракам закон не писан», изобразив в ней типичные лица разных сословий города.   из ранних его сатирических произведений в гимназии были созданы акростихи (загадки на сообразительность) и эпиграмма «Насмешнику некстати».
        Так, на Зельднера, выходившего его на ранних курсах от болезни, он писал:
 Гицель - морда поросячья,
 Журавлины ножки.
 Той же чертик, что в болоти -
 Тильки приставь ножки…

      У Зельднера были ноги колесом и очень тонкие. Если на задних партах кто-то начинал шевелиться, он достигал конца класса одним прыжком и – наоборот: гимназисты не успевали опомниться, как он уже нависал над ними. Но стихи Николая Яновского помогли - поумерили его гигантские шаги и пыл. При всех этих шалостях Николай оставался поклонником всего изящного Он никогда не жалел деньги на лучшую бумагу, чтобы на них тщательно и аккуратно переписывать себе произведения Александра Пушкина. «Цыгане», «Полтаву», «Братьев - разбойников» и «Евгения Онегина» он переписал очень красиво и с собственными к ним рисунками.

       Свою первую просьбу родителям – прислать ему балладу или «Евгения Онегина», он выразил родителям в письме в конце сентября 1824 года. Заодно просил прислать роль из какой-нибудь пьесы, которую он хотел выучить до каникул, чтобы потом сыграть у Трощинского. Он сдавал свои элегические стихотворения, трагедии, историческую поэму и повесть, а также сатиру, в рукописный лицейский журнал, где он и сам являлся журналистом, редактором и автором. По словам Марии Ивановны, сын в нежинском лицее написал стихотворение «Россия под игом татар».  Он тщательно переписал его в изящную книжечку, украсил собственными рисунками и переслал ей из Нежина по почте. 

    Она вспомнила только две строчки оттуда:
    «Раздвинув, тучки среброрунны,
    Явилась трепетно луна».
 
        Период учебы в Нежинской гимназии у Гоголя прошел под знаком стихотворчества, хотя он пробовал себя и в прозе. Так, в 1826 г., в одном из вечеров у гимназиста П. Т. Редкина, Николай читал одну из своих ранних произведения - свою славянскую повесть «Братья Твердиславичи», написанную в 1825-1826 гг.  и напечатанную в гимназическом журнале «Звезда». Однако в литературном кружке повесть подвергли критике и по установленным здесь правилам, он ее уничтожил сам. Таким образом, она явилась по счету вторым произведением, из уничтоженным будущим писателем. 

        Но «Братья Твердиславичи» Гоголя – это дань памяти «высокому» стилю классицизма, хотя публиковавшиеся в то время произведения молодых писателей и поэтов (Жуковского, Пушкина, Карамзина) – порождали у гимназистов впечатление «высокой» поэтической эклектики, и в альбомных записях гимназистов отмечены подобный напыщенный слог. Так, к 1826 г. относится краткая запись Николая Гоголя «В альбом В. И. Любича-Романовича», где говорится о чувствах и «несбыточных ожиданиях» юного мечтателя.

       Кружковцы были серьезно увлечены изучением всей литературы, ее законов, а также истории. Из классных произведений Гоголя, написанных им в 1827-1828 гг., известны отрывки: «О том, что требуется от критики» (требует от критики «строгости», «беспристрастности» и «благопристойности»); «Изложить законные обряды апелляции, как из низших инстанций в высшие и в департамент сената. Из русского права». Отрывки из трактата по истории «В какое время делаются славяне известно по истории, где, когда и какими деятелями они себя прославили до расселения своего, и какое их было расселение». Эти классные работы в дальнейшем Николай Гоголь использовал в специальных трудах по литературоведению, истории, географии, а затем и в художественных произведениях.

       Многие гимназисты-кружковцы писали стихотворения. Но и они, если не отвечали поэзии, безжалостно сжигались авторами, как и проза, по установленному обычаю в гимназии.  В 1826-м году в Нежинском гимназическом журнале «Метеор литературы» было помещено стихотворение «Непогода» (другое название «Новоселье»), за подписью под «Н. Гоголь». Однако их концов не найти – видимо стали добычей огня.

   Только стихотворение «Италия», где он пишет: «Италия – роскошная страна!
   
   Земля любви и море чарований!
   Блистательный мирской пустынный сад!
   Тот сад, где в облаке мечтаний…», -   это потом первое напечатанное его произведение, уцелело. Оно относилось к концу его пребывания в гимназии и самому нравилось.

        Продолжая увлекаться рисованием живописью, он постоянно просил деньги у родителей: то на карандаши и краски, то на рамки со стеклами.  При этом он не прекращал свои шалости. Так, 13, 19, 20 декабря 1824 года он стоял в углу - без обеда или на хлебе и воде, или - без любимого чая. Но всегда спасался тем, что и в углу что-то выуживал из своего бездонного кармана, куда он собирал всякие съестные припасы - куски хлеба, сахар, сушеный фрукт, - и жевал…

        В годы учебы в Нежине определились и самые близкие его друзья. Это были гимназисты старших классов – Г. И. Высоцкий, А. С. Данилевский, П. А. Лукашевич. И к 1827 г., когда он перешел в последний, девятый, класс, а его друзья уехали – одни в Одессу, другие - в Петербург, он чувствовал себя без них совсем одиноким. Но усиленно изучал русскую и европейскую литературу, а также римское право. Свои мысли больше всех он доверял Г. И. Высоцкому и двоюродному дяде П. П. Косяровскому. В письмах к ним он выражал самолюбивые мечты и стремления, как и о чувстве своей неординарности.

      Не имея возможности приехать домой - из-за отсутствия средств у отца или болезни одного из родителей, он один оставался тосковать в гимназии. Тогда он просил их прислать ему книги или какой-нибудь провиант. Если же находился дома на каникулах, он читал, рисовал или писал пейзажи. Один из соседей, узнав у Марии Ивановны, что «Никоша пишет картины», пришел на них посмотреть.  И, глядя на холст, где на переднем плане Николай изобразил сухое дерево, заявил: «Хороший живописец выбирает дерево рослое, хорошее, на котором бы и листья были свежие, хорошо растущие, а не сухие». - Тем и охладил пыл рисовальщика - из этого приговора тот вынес урок: всегда знать, что нравится или не нравится толпе.

       Отец семейства болел уже в течение четырех лет, о чем его сына никто не ставил в известность. Однажды у Василия Афанасьевича кровь пошла горлом. Испугавшись, он поехал в Кибинцы - посоветоваться с Дмитрием Прокофьевичем Трощинским, с которым всегда поддерживал связь. Мария Ивановна, которая в очередной раз была на сносях, не смогла с ним поехать, а он сам решил не ехать без нее, однако она настояла, боясь за него.

        Но он с ней прощался, как навсегда. Из Кибинцев, где он лечился, Василий Афанасьевич часто писал ей письма - два месяца подряд, чуть ли не каждый день. А после родов, ровно через две недели, Мария Ивановна получила от него письмо с просьбой приехать. Понимая, что раз он просит приехать, когда она еще не смогла бы восстановиться после родов, выехала к нему с докторшей. Но по пути они встретили верхового с запиской докторше, и та Марии сообщила, что «ехать не надо – его привезут». 

       Покойного Василия Афанасьевича, которого невозможно было узнать, сразу занесли в церковь. Мария, оставшаяся с сыном и четырьмя дочками одна, была на грани (из 12 рожденных детей она к этому времени потеряла уже семерых). Однако ей казалось, что она никогда так не горевала о них, как по мужу.  Тетушка, Анна Матвеевна, ее спасала шесть недель, насильно заливая ей в рот еду и лекарства.  Сыну Николаю в Нежин Мария Ивановна сама не смогла сообщить о несчастье и попросила об этом директора лицея.

       Получив скорбное известие, Николай 23 апреля 1825 года написал матери нежное письмо с поддержкой, хотя и сообщил, что «чуть было не покончил с собой, потеряв лучшего из отцов». В свою очередь мать Василия Афанасьевича, Татьяна Гоголь-Яновская (Танская), вскоре составила духовное завещание, назначив Марию Ивановну опекуном ее детей и своих внуков, оценив оставляемое имущество в 60 тысяч рублей.

       Когда же Николай должен был приехать на рождественские праздники - впервые после смерти отца, - Мария Ивановна послала за ним теплый экипаж с огромной теплой шубой и шляпой под ватой. Но неожиданно сын сам заявился раньше времени – синий от холода и полураздетый - в лютую стужу. Забыв обо всем, она бросилась укутывать его и отпаивать горячим чаем: «Лишь бы не заболел - ведь он так слаб здоровьем!».

       А он, на следующий день увидев, что на матери траурное платье из жесткого шерстяного изделия, стоящего на ней колом, схватил его и покромсал ножницами, потребовав пошить себе удобную одежду. Она огорчилась – у нее денег не было на новое платье. А он, подойдя к ней и обнимая, сказал: «Как мы счастливы, что вы еще так молоды и долго проживете с нами».

      После, вернувшись в гимназию, он стал писать домой чаще, прося советоваться с ним по всем делам, особенно, когда мать затевала в имении строительство новых построек. И требовал ему сообщать о ее решениях построить в усадьбе что-то новое. Он самостоятельно планировал все и сам рассаживал деревья и цветы, когда бывал на каникулах. Обещал матери сразу прислать план построек незамедлительно, самому начерченный – боялся беспорядочного расположения построек и насаждений.
 
      За 2 года до его выпуска из гимназии, еще в 1826 году, там появились два новых преподавателя, которые изменили весь уклад и вдохнули свежую струю в их жизнь - начались бесконечные нововведения. Молодые ученые - профессор римского права Белоусов и профессор естественной истории Соловьев - не только обворожили гимназистов контрастом со старыми и добрыми наставниками, но – педантами старого времени, но и разбудили в их воспитанниках надежды на грядущие перемены. И не зря - с ними пансион превратился в родной дом для всех. Добившись разрешения для устройства в гимназии настоящего театра со сценой, где воспитанники могли бы ставить спектакли и показывать их и жителям Нежина, новые преподаватели стали кумирами для гимназистов и преподавателей. 

       К 1 февраля 1827 года театр был готов. И Николай писал матери, что так счастливо, как сейчас, он не жил никогда. Театральная жизнь кипела - с показами каждого спектакля зрителям из Нежина. В масленицу Николай играл в театре четыре дня подряд: в спектаклях «Недоросль» Фонвизина, «Неудачный примиритель» Княжнина, «Береговое право» Коцебу и в одной французской комедии в переводе. Сам он играл роли старух, особо ему удававшиеся, особенно - роль Простаковой.  Глядя на его игру, все решили, что он после гимназии обязательно станет актером. Однако Николай был убежден, что пойдет на государственную службу, хотя увлекался еще много чем. Так, он очень любил сажать деревья и рассаживать цветы.

       Наравне с сестрами он занимался вязанием, удивляя всех таким занятием. Готовил удивительные блюда и напитки по собственным рецептам и угощал ими гимназистов. Но каждую свободную копейку он тратил на литературные журналы и книги, выписывая их отовсюду: его ум был всеядным, он старался знать все, что только можно.

       Однако настало время, когда в полку учителей гимназии стали попадаться и недостойные люди. С Белоусовым, кумиром гимназистов, появились и такие, как экзекутор Шишкин, которого ни в грош не ставили не только гимназисты, но и преподаватели. Расцвело доносительство, повлекшее за собой разбирательства: допросы воспитателей и воспитанников. За этим последовало и увольнение Белоусова, Зингера и других передовых профессоров. Вся эта передряга шла 3 года, в течение которых гимназия пришла в полное расстройство (в итоге ее преобразовали в лицей, но - в 1832 году, через 4 года после ее окончания будущим писателем). 

       Но этот злосчастный период Николай Яновский-Гоголь полностью захватил до окончания полного курса гимназии высших наук. В своей авторской исповеди он признавался, что получил в школе воспитание довольно плохое и потерял даром целых 6 лет. («А ведь мог узнать вне этого глупого заведения еще столько всего!»).

     На окончательном испытании в 1828 году были предложены темы для письменных ответов - с обозначением против каждой темы фамилии студента, которому она досталась. Николай писал ответ на тему: «В какое время славяне делаются известными по истории, где, когда к какими деяниями они себя прославили до расселения своего и какое их было расселение». Его  письменный ответ потерялся, но сохранился его аттестат, где отмечалось: «Николай Гоголь-Яновский, коллежского асессора Василия Афанасьевича сын, поступивший 1 мая 1821 года в гимназию высших наук кн. Безбородко, окончил в оной полный курс учения в июне месяце 1828 г., при поведении очень хорошем, с следующими в науках успехами:
-  в законе Божьем с очень хорошими, в нравственной философии с очень хорошими, в логике с очень хорошими, в российской словесности с очень хорошими, в правах: римском с очень хорошими, в российском гражданском с очень хорошими, в уголовном с очень хорошим и, в государственном хозяйстве с очень хорошими, в чистой математике с средственными, в физике и началах химии с хорошими, в естественной истории с превосходными, в технологии, в военных науках с очень хорошими, в географии всеобщей и российской с хорошими, в истории всеобщей с очень хорошими.
- в языках: латинском- с хорошими, в немецком с превосходными, в французском с очень хорошими, в греческом (нет отметки), и по окончательном испытании конференциею гимназии удостоен звания студента и г. министром утвержден в праве на чин 14-го класса, при вступлении в гражданскую службу, с освобождением его от испытания для производства в высшие чины, и при вступлении в военную службу через шесть месяцев, в нижних званиях, на чин офицера, хотя бы в полку, в котором принят будет, на тот раз и вакансии не было. В засвидетельствование чего и дан ему, Гоголю-Яновскому, сей аттестат».

     Николай Гоголь теперь считал, что, наконец, он на старте к своей мечте о широкой общественной деятельности и что он обязательно выдвинется там, где станет   приносить обществу пользу на службе, «на что ему указывало провидение».  Он был уверен, что он никогда не удовлетворится тем, чем довольствуются простые обыватели или его соученики-гимназисты. И все эти самолюбивые стремления были связаны именно с северной столицей – Петербургом, где он собирался показать полностью свой талант и умения. 

        Он писал матери, которой доверял все свои тайные мечты: «Ежели об чем я теперь думаю, так это все о будущей жизни моей. Во сне и наяву мне грезится Петербург, с ним вместе и служба государству. До сих пор я был счастлив; но ежели счастье состоит в том, чтобы быть довольну своим состоянием, то не совсем, — не совсем до вступления в службу, до приобретения, можно сказать, собственного постоянного места». И, предвкушая свое прибытие в город, писал Высоцкому в Петербург, который он видел не иначе, как покоренным: «Позволь еще тебя попросить об одном деле: нельзя ли заказать у вас в Петербурге портному, самому лучшему, фрак для меня? Узнай, что стоит пошитье самое отличное, фрака по последней моде. Мне хочется ужасно как, чтобы к последним числам или к первому ноября я уже получил фрак готовый. Напиши, пожалуйста, какие модные материи у вас на жилеты, на панталоны. Какой-то у вас модный цвет на фраки? Мне очень бы хотелось сделать себе синий с металлическими пуговицами; а черных фраков у меня».

    Перед выездом в  Петербург сам в дневнике писал: «Я еду в Петербург непременно в начале зимы, и оттуда Бог знает, куда меня занесет; весьма может быть, что попаду в чужие края, что обо мне не будет ни слуху, ни духу несколько лет, и, признаюсь, меня самого не берет охота ворочаться когда-либо домой, особливо бывши несколько раз свидетель, как эта необыкновенная мать наша бьется, мучится, иногда даже об какой-нибудь копейке, как эти беспокойства убийственно разрушают ее здоровье, и все для того, чтобы доставить нужное нам и удовлетворить даже прихотям нашим. Как разрывалося у меня сердце, глядя на такие труды и вспоминая, что я сам часто употреблял во зло!..

      Я с своей стороны все сделал, денег беру с собой немного, чтобы стало на проезд и на первое обзаведение; а для обеспечения ее состояния отказываюсь от своего наследия и теперь занимаюсь составлением дарственной записи, по которой часть имения, принадлежащего по завещанию мне, с домом, садом, лесом и прудами, оставляется матери моей в вечное владение.  Самое благоразумие этого требует: может быть, и весьма вероятно, что в самом деле я отлучусь и слишком далеко (это и есть мое намерение), обо мне не будет и слуху, между тем уплывает десять лет, законная давность,— почему знать, каковы еще будут мои сестры! — может быть, жадные наследники не дадут ей и места, где бы приклонить голову.

      Что касается до меня, ежели найду свое счастье, ежели приду в состояние помочь своим родственникам и сестрам, — приеду. Ежели нет, — потерплю нужду, а кого нужда не совершенствует и не делает богатым? Притом же до слишком большой нужды не доеду. Ежели для постоянного приобретения знаний не буду иметь всех способов, могу прибегнуть покуда к другому: вы еще не знаете всех моих достоинств. Я знаю кое-какие ремесла: хороший портной, недурно раскрашиваю стены альфрескою живописью, работаю на кухне, и много кой-чего уж разумею из поваренного искусства; вы думаете, что я шучу, так спросите у матери моей…» -

       Однако все это оказалось бравадой, он не умел, а главное- не хотел применять все это на практике, предпочитая требовать помощь от матери, которая выживала кое-как.
       С.В. Косяровская о нем как-то писала: «Помню Гоголя и молодым человеком, только что вышедшим из нежинского лицея. Он так же был серьезен, но только с более наблюдательным взглядом. Ехав в Петербург и прощаясь со мною, он удивил меня следующими словами: «Прощайте, Софья Васильевна! Вы, конечно, или ничего обо мне не услышите, или услышите что-нибудь весьма хорошее». - Эта самоуверенность нас удивила в то время, как мы ничего особенного в нем не видели».

       Но сам-то  он был полон  веры в свою исключительность! Характеризуя себя, Николай Гоголь указывал на свою уверенность в своей значительности, стремление быть отмеченным людьми. 10 лет спустя, в письме к своей петербургской ученице Марье Петровне Балабиной, он описал особенности своего характера и поведения в школьные годы: «Когда я был в школе и юношей, я был очень самолюбив (не в том смысле самолюбив); мне хотелось смертельно знать, что обо мне говорят и думают другие. Я нарочно старался завести ссору с моим товарищем, и тот, натурально, в сердцах высказывал мне все то, что во мне было дурного. Мне этого было только и нужно; я уже бывал совершенно доволен, узнав все о себе».

     Для него  большим  наказанием стало бы – остаться в «неизвестности», которая стояла на пути реализации его «высоких» «предначертаний».