Порядочные люди. Глава 4

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Роберт Семёнович Пустовалов появился у Ардатова в девять двадцать три.
До встречи с Михаилом оставалось тридцать семь минут.
Этого было мало.
Пустовалов никогда не занимал меньше сорока.
— Я на пять минут, — сообщил он ещё из дверей.
Самой бесстыдной ложью Роберта Семёновича всегда было время.
Он мог опоздать на час и назвать это «почти вовремя», прожить в гостях до полуночи и утверждать, что «только заехал», а словосочетание «сейчас перезвоню» в его исполнении вообще не имело отношения к хронологии.
Ардатов посмотрел на часы.
— В десять у меня человек.
— Значит, в десять уйду.
Пустовалов снял пальто.
Ардатов ничего не сказал.
С возрастом некоторые споры становятся бессмысленными не потому, что стороны пришли к согласию, а потому, что одна из них слишком хорошо знает другую.
Они были знакомы больше двадцати лет.
Этого достаточно, чтобы простить человеку недостатки, которые у нового знакомого заставили бы сменить ресторан.
Роберт Семёнович прошёл к окну, бросил пальто на кресло и положил на стол Ардатова два бумажных стакана.
— Кофе.
— Я уже пил.
— Тогда этот будет второй.
Ардатов посмотрел на него.
— В твоём мире отказ вообще существует?
Пустовалов задумался.
— Существует. Но обычно означает, что плохо предложили.
Он сел.
Роберту Семёновичу было немного за пятьдесят. С возрастом он приобрёл серебро на висках, несколько килограммов, дорогие очки и ни одного нового сомнения в собственной правоте.
Внешне Пустовалов производил впечатление человека, который либо только что договорился о чём-то крупном, либо собирался попросить вас переставить машину.
Причём иногда это было одно и то же.
Точную профессию Роберта Семёновича постороннему человеку определить было трудно.
Да и знакомому не всегда легко.
За годы дружбы Ардатов слышал от него слова «проект», «партнёры», «консультация», «входим», «выходим», «посмотрим цифры» и особенно часто — «там всё решается». Что именно решалось и кем, зависело от десятилетия.
Пустовалов принадлежал к редкой московской категории людей, у которых менялись должности, кабинеты и визитные карточки, но никогда не менялся номер телефона.
Его знали.
Он знал.
Этого обычно хватало.
— У меня опять штраф, — сказал Пустовалов.
Ардатов открыл лежавшую перед ним папку.
— Поздравляю.
— За что?
— У государства к тебе сохранился интерес.
Роберт Семёнович отпил кофе.
— Я вчера вспомнил фразу о том, что одна удачно установленная камера на Кутузовском зарабатывает больше, чем весь российский кинематограф. И ведь заметь: никаких актёров, никаких премьер, никаких рецензий. Один кадр — и сразу касса.
Ардатов поднял глаза.
— Ты опять ехал быстро?
— Я ехал с потоком.
— Роберт, поток не платит твои штрафы.
Пустовалов подумал.
— В этом главная несправедливость коллективной ответственности.
Разговор о штрафе на этом исчерпался.
Именно за это Ардатов любил Пустовалова. Тот мог четверть часа рассказывать совершенно ненужную историю, но никогда не требовал её обсуждать после того, как сам потерял к ней интерес.
Роберт Семёнович осмотрел стол.
Завещаний Ардатов заранее убрал с глаз. Не потому, что не доверял другу. Наоборот. Дружба тем дольше сохраняется, чем меньше человек вынужден доказывать, что умеет хранить ваши профессиональные тайны.
Пустовалов заметил пустое место на столе.
— Новое дело?
Ардатов взял кофе.
— Возможно.
Роберт кивнул. И больше не спросил. Это обстоятельство посторонние в нём почти всегда недооценивали. Пустовалов был любопытен ко всему на свете, кроме того, что ему явно не хотели рассказывать. Чужая граница для него существовала ровно до тех пор, пока была обозначена достаточно уверенно. Не такое уж распространённое качество среди людей, которые привыкли открывать двери без стука.
— Наследство? — через некоторое время всё-таки спросил он.
Ардатов посмотрел на него.
— Почему наследство?
— У тебя лицо.
— Какое?
Роберт Семёнович изобразил сосредоточенность.
— «Все вроде приличные люди, но почему-то опять понадобится суд».
Ардатов невольно улыбнулся.
Пустовалов попал. Не в содержание дела. В жанр.
— Роберт, — сказал Ардатов, — ты удивительно точно умеешь ничего не знать.
— Это опыт.
Пустовалов допил кофе.
— Самые неприятные истории всегда начинаются с порядочных людей.
Ардатов отложил ручку.
— Почему?
— Потому что непорядочный хотя бы экономит тебе время.
— В каком смысле?
Роберт пожал плечами.
— Он сразу говорит, чего хочет.
Несколько секунд Ардатов смотрел на него. Потом взял лежавший рядом блокнот и написал одну строчку.
Пустовалов увидел.
— Ты меня записал?
— Нет.
— А что тогда?
— Улика.
— Против кого?
— Пока против человечества.
Роберт Семёнович удовлетворённо кивнул.
Он вообще хорошо относился к человечеству. Главным образом потому, что не ожидал от него многого.
До десяти оставалось двенадцать минут.
Ардатов посмотрел на часы.
Пустовалов поймал взгляд.
— Всё. Ухожу.
Он не двинулся.
— Роберт.
— Уже.
Пустовалов поднялся.
В этот момент раздался звонок в дверь.
Оба посмотрели на часы.
Без девяти десять.
— Рано, — сказал Пустовалов.
— Я заметил.
— Нервный?
— Кто?
— Твой человек.
Ардатов посмотрел на него.
— Откуда ты знаешь, что нервный?
Пустовалов надел пальто.
— За девять минут до встречи приходят только нервные и воспитанные. Воспитанные звонят ровно за пять.
Он направился к двери.
Ардатов вдруг подумал, что из Роберта получился бы отвратительный адвокат. Он слишком быстро составлял мнение о людях. Правда, неприятность заключалась в том, что довольно часто правильно.
В прихожей уже стоял Михаил Петрович.
Мужчины разминулись у двери.
Ардатов представил их исключительно по именам.
— Михаил Петрович.
— Роберт Семёнович.
Они пожали руки.
Пустовалов посмотрел на Михаила секунды две.
Михаил — примерно столько же.
Ничего не произошло.
Именно такие знакомства впоследствии люди почему-то помнят особенно хорошо.
— Не буду мешать, — сказал Пустовалов.
Ардатов проводил его до двери.
Уже выходя, Роберт Семёнович тихо произнёс:
— Москва не для начинающих, Костя.
— К чему это?
Пустовалов застегнул пальто.
— Ни к чему. Просто фраза хорошая.
И ушёл.
Ардатов закрыл дверь.
Ещё несколько секунд он слышал шаги Роберта на лестнице.
Потом вернулся к Михаилу.
В кабинет Михаил Петрович вошёл человеком, который заранее решил вести себя спокойно. Такие решения всегда заметны. Настоящее спокойствие вообще не требует подготовки. Михаил был в тёмном костюме и сером пальто. Галстук сегодня появился. Возможно, отдельная встреча с адвокатом казалась ему более официальным мероприятием, чем обсуждение наследства в доме покойного отца.
Ардатов предложил ему сесть и привычно кивнул в сторону кофейника.
Михаил отказался.
Ардатов не стал настаивать. Вторая чашка подряд уже начинала превращать рабочий день в медицинский эксперимент.
Первые минуты ушли на вещи неизбежные.
Михаил спросил, изучил ли Ардатов документы.
Ардатов ответил, что изучил.
Михаил поинтересовался, изменилось ли его мнение.
Ардатов сказал, что вопросов стало больше.
Михаил заметно не обрадовался.
Клиенты вообще приходят к юристу за ответами. Обнаружить, что за собственные деньги они приобрели новые вопросы, для многих становится первым профессиональным разочарованием.
Ардатов не спешил.
Вчера за одним столом сидели трое людей, заинтересованных в одном завещании. Сегодня перед ним находился только один. Разница чувствовалась почти физически. В семье человек одновременно является сыном, братом, дядей, бывшим ребёнком, вечным должником за какой-нибудь случай 1987 года и участником разговора, который все остальные помнят неправильно. Один на один оставался просто человек. Иногда это значительно хуже.
— Почему отдельно? — спросил наконец Михаил Петрович.
Ардатов сразу понял, о чём он.
— Почему без Елены Петровны?
— Да.
Ардатов достал копии обоих завещаний.
Положил рядом.
— Потому что вчера вы сказали, что у вас общие интересы.
Михаил слегка нахмурился.
— Так и есть.
— Нет.
Он хотел возразить, но Ардатов повернул к нему старое завещание.
Не объяснял. Дал посмотреть.
Михаил документ знал. Это было видно.
Читал внимательно, но не с любопытством человека, впервые увидевшего текст. Скорее проверял, не появилась ли за ночь новая неприятность.
Ардатов некоторое время молчал.
Потом спокойно объяснил главное.
Последующее завещание изменило прежнее распределение. Если новый документ станет предметом судебного спора и в определённой части или полностью не устоит, последствия для каждого потенциального наследника необходимо считать отдельно.
Не «для семьи».
Для каждого.
Михаил выслушал.
— Но конечная цель у нас одна, — сказал он.
— Какая?
— Отменить последнее завещание.
— Это не цель. Это средство.
Ардатов подвинул к нему документы.
— Что вы хотите получить в результате?
Михаил раздражённо посмотрел на бумаги.
— То, что отец собирался оставить нам раньше.
«Нам».
Очень удобное местоимение.
В русском языке вообще есть несколько слов, специально предназначенных для того, чтобы не уточнять доли.
Ардатов показал на соответствующие положения старого документа.
Даже без арифметики было видно: возвращение к прежней конструкции означало для каждого своё.
Для Михаила — одно.
Для Елены — другое.
Для Максима — третье.
При этом новый документ затрагивал не только семью. В нём были Мария Васильевна и Анна Павловна.
— Поэтому, Михаил Петрович, — сказал Ардатов, — я не буду представлять одновременно вас, вашу сестру и её совершеннолетнего сына, пока не увижу, что между вашими интересами действительно нет противоречий.
Михаил поморщился.
— Максим ребёнок.
Ардатов посмотрел на него.
— Ему двадцать два.
— Вы понимаете, что я имею в виду.
— Понимаю.
Ардатов закрыл старое завещание.
— Но нотариусу и суду будет всё равно, кем вы считаете его за семейным столом.
Михаил Петрович ничего не ответил.
Семья вправе считать человека ребёнком хоть до сорока. Государство в этом вопросе менее сентиментально: ему достаточно одной даты рождения.
— Я не думаю, что Максим станет действовать против матери, — сказал Михаил.
Ардатов услышал формулировку.
Не «его интересы совпадают», а «не станет действовать против».
Это уже было совсем другое.
— А против вас? — спросил Ардатов.
Михаил поднял глаза.
— Что?
— Против вас Максим действовать может?
Пауза.
Небольшая.
Но вчерашняя семья снова на секунду появилась в комнате.
— Не вижу причин, — ответил Михаил.
Ардатов кивнул.
Причины обычно появляются именно после этой фразы.
Он сделал пометку.
Михаил посмотрел на блокнот.
— Вы записываете каждое слово?
— Нет.
— А что тогда?
— Только те, которые потом начинают означать больше.
Михаилу ответ не понравился.
Это Ардатов тоже не записал.
Следующие двадцать минут говорили преимущественно об отце.
Точнее, Михаил говорил.
Ардатов слушал.
В одиночестве рассказ Михаила изменился.
Исчезла часть медицинских подробностей. Почти не было разговоров о таблетках и забывчивости. Не упоминался водитель. Зато появился сам Пётр Игнатьевич. Не пациент. Отец. Михаил рассказывал о нём без особой нежности, но и без той удобной жестокости, которую человеку иногда приписывает собственная обида.
Пётр Игнатьевич был властным. Любил, когда его слушали. Советы воспринимал лучше до тех пор, пока они совпадали с его решениями. Мог помочь деньгами, но считал, что вместе с деньгами приобретает право знать, правильно ли ими распорядились. Михаил однажды назвал это контролем. Пётр Игнатьевич назвал ответственностью. С тех пор оба пользовались своими терминами. Так в семье появились две правды. С годами их стало больше.
Михаил говорил спокойно, но Ардатов постепенно начал понимать одну вещь. Сын не просто хотел получить имущество. Он хотел, чтобы последнее решение отца оказалось ошибкой. Возможно, это было даже важнее. Деньги человек способен потерять один раз. Оскорбление можно пересчитывать ежегодно.
Ардатов почти не вмешивался.
В какой-то момент Михаил сам произнёс:
— Для вас это, наверное, выглядит очень просто. Дети недовольны завещанием богатого отца.
Говорил он уже не раздражённо. Устал.
Вот усталость Ардатов считал полезным состоянием.
Раздражённый человек защищает себя. Уставший иногда забывает.
— А для вас? — спросил Ардатов.
Михаил долго смотрел на окно.
— Для меня выглядит так, будто отец решил наказать нас после смерти.
Ардатов не ожидал этой фразы. Поэтому не ответил сразу.
Михаил тоже, кажется, не собирался её произносить.
Самые важные слова вообще редко входят в предварительный план разговора.
— За что? — спросил Ардатов.
Михаил Петрович усмехнулся.
— Вот это я и хотел бы понять.
Впервые с начала дела его ответ показался Ардатову совершенно честным. Не юридически полезным, не выгодным. Просто честным. И оттого неприятным.
Если Михаил действительно не знал причины, история становилась интереснее.
Если знал и сумел произнести именно так — опаснее.
Ардатов не торопился выбирать.
Некоторое время они молчали.
За окном мужчина с папкой спешил куда-то с видом человека, от которого всё зависит. Две девушки несли кофе, стараясь не расплескать его на ходу. В доме напротив кто-то распахнул окно и тут же исчез.
Обычный рабочий день продолжался.
Чужая беда почти никогда не меняет расписания. В этом и состояла одна из самых неприятных её особенностей.
Ардатов перевернул страницу блокнота.
Теперь он подошёл к тому, ради чего и назначил отдельную встречу.
— Анна Павловна Обухова.
Михаил изменился.
Очень незначительно. Но вчера при упоминании её фамилии произошло то же самое.
Человек способен контролировать слова, голос, руки.
Хуже всего ему подчиняется первая секунда.
— Что именно? — спросил Михаил.
Ардатов не стал говорить, что встречался с ней. Это было не нужно.
— Вчера вы назвали её давней знакомой вашего отца.
— Да.
— Насколько давней?
Михаил откинулся в кресле.
— Лет двадцать. Может, больше.
— Вы её хорошо знаете?
— Нет.
Ответ прозвучал быстро.
— Но знаете.
— Разумеется. Она появлялась у отца.
«Появлялась». Не «приходила». Не «бывала». Появляются обычно проблемы, симптомы и люди, которых не приглашали.
Ардатов это отметил.
— Почему вчера о ней никто не сказал?
— Разговор не дошёл.
Михаил повторил почти ту же формулировку, что по телефону.
Она стала хуже со второго раза.
Ложь вообще похожа на шутку: повторять её дословно опасно.
Ардатов посмотрел на Михаила.
— Вы успели рассказать мне про таблетки вашего отца, бессонницу, водителя и чашку кофе. До второго постороннего наследника разговор не дошёл.
Михаил помолчал.
— Я не хотел обсуждать её при Максиме.
Вот это уже был ответ.
Ардатов не пошевелился.
— Почему?
Михаил посмотрел на дверь.
Хотя дверь и была закрыта, люди делают это не потому, что боятся подслушивания. Иногда просто хочется убедиться, что прошлое не войдёт без стука.
— Там старая история, — сказал Михаил Петрович.
Ардатов ждал.
— Какая?
— Не думаю, что она имеет отношение к завещанию.
— Ей оставлено имущество.
— Я знаю.
— Тогда пока отношение есть.
Михаил сжал пальцы.
Он явно выбирал между двумя неприятностями: рассказать и не рассказать.
Ардатов не помогал.
В адвокатской практике выбор человека между двумя плохими вариантами часто является самым информативным моментом встречи.
Наконец Михаил сказал:
— Отец всегда к ней относился… особенно.
— Что значит «особенно»?
— Помогал.
— Деньгами?
— Иногда.
— Почему?
Михаил поднял глаза.
— Вот это лучше спросить у неё.
Ответ был резким. Даже слишком.
Ардатов запомнил.
— Вы с Анной Павловной в конфликте?
— Нет.
— Она считает так же?
Михаил усмехнулся.
— Понятия не имею, что она считает.
Неправда.
На этот раз Ардатов понял это сразу.
Не по жесту, по интонации.
Равнодушие почти невозможно сыграть убедительно, если человек заранее подготовился его изображать.
— Что о ней нельзя знать Максиму? — спросил Ардатов.
Михаил посмотрел прямо на него.
— Я не говорил, что нельзя.
— Хорошо. Что ему не нужно знать?
Пауза.
Михаил отвернулся.
— Семейные вещи.
Ардатов едва заметно усмехнулся.
Обухова не член семьи.
История — семейная.
Максим не должен знать.
Пётр Игнатьевич оставляет Обуховой имущество.
У семьи вообще потрясающая способность включать человека в себя ровно настолько, насколько удобно в текущем предложении.
— Михаил Петрович, — сказал Ардатов, — если вы хотите, чтобы я оценивал перспективы возможного спора, мне придётся узнать вещи, которые вам неприятно рассказывать.
Михаил молчал.
— Судебный спор устроен ещё хуже, — продолжил Ардатов. — Там их иногда приходится рассказывать не одному человеку.
Это подействовало, не как угроза. Просто перспектива.
Люди любят суд, пока представляют его как место, где наконец официально подтвердят их правоту. Значительно меньше им нравится часть, где чужой представитель задаёт вопросы.
— Никакого романа у отца с Обуховой не было, — сказал Михаил.
Ардатов не изменился в лице.
А внутри поставил ещё один вопросительный знак. Он вообще ничего не спрашивал о романе.
— Хорошо, — сказал Ардатов.
Михаил посмотрел на него подозрительно.
— И всё?
— Пока да.
— Вы мне не верите.
Ардатов пожал плечами.
— Я вам не судья.
— Это не ответ.
— Зато удобная профессия.
Михаил неожиданно улыбнулся.
Совсем немного.
И в эту секунду стал похож не на наследника, не на состоятельного мужчину в хорошем костюме, не на человека, собиравшегося спорить с последней волей собственного отца. Просто на сына. Уставшего, злого и, возможно, обиженного. Возраст в таких вещах вообще мало помогает.
Можно быть пятидесятишестилетним мужчиной, иметь взрослых детей, имущество, должность, повышенный холестерин и всё равно при одном упоминании отца снова оказаться мальчиком, которому что-то дали не поровну.
Ардатов впервые подумал, что Михаила будет легко осудить. И поэтому делать этого не следует. Лёгкие выводы хороши только тем, что быстро освобождают вечер. Они редко выдерживают утро.
— Константин Львович, — сказал Михаил после паузы, — вы возьмётесь?
Вот теперь вопрос прозвучал серьёзно.
Ардатов посмотрел на документы.
Потом на Михаила.
Он действительно почти решил.
Но «почти» в его профессии стоило иногда очень дорого.
— Я готов продолжить работу с вами, — сказал Ардатов. — Но сначала мне нужно отдельно поговорить с Еленой Петровной и Максимом Александровичем. Не как с вашими представителями. И не как с вашей общей стороной.
Михаил сразу напрягся.
— Зачем с Максимом?
— Потому что он наследник.
— Он ничего не знает.
— Это мы узнаем у него.
Михаилу фраза не понравилась.
— Я могу присутствовать?
— Нет.
— Почему?
Ардатов посмотрел на него.
— Потому что тогда получится второй вчерашний день.
Михаил замолчал.
Вчерашний день, видимо, нравился ему не больше.
Он встал.
Ардатов тоже.
Встреча закончилась без рукопожатия только потому, что Михаил сначала взял пальто, потом документы, потом вспомнил про руку и всё-таки протянул её.
Перед дверью он остановился.
— Константин Львович.
— Да?
Михаил Петрович некоторое время молчал.
Ардатов ждал.
— Если будете говорить с Обуховой...
Он оборвал себя.
Ардатов ничего не подсказал.
— Что?
— Ничего.
Михаил открыл дверь.
Вот это «ничего» Ардатов уже слышал вчера. В семье Тихомировых оно пользовалось популярностью. Возможно, потому, что позволяло сказать всё необходимое и не отвечать за формулировку.
— Михаил Петрович.
Тот обернулся.
Ардатов спросил:
— Вы боитесь того, что она мне расскажет?
Несколько секунд Михаил стоял неподвижно.
Потом усмехнулся. Улыбка вышла неприятной.
Не Ардатову.
Ему самому.
— Я боюсь другого, Константин Львович.
— Чего?
— Что вы ей поверите.
И ушёл.
После Михаила кабинет неожиданно показался очень тихим.
Ардатов вернулся к столу. Положил перед собой блокнот.
Встреча дала немного фактов. Зато довольно много человека. Это было полезнее.
Он записал:
«Михаил воспринимает завещание как наказание».
Подумал.
Ниже:
«Не хотел говорить об Обуховой при Максиме».
Ещё ниже:
«Сам первым отрицает роман П.И. с Обуховой».
Поставил точку.
Потом добавил:
«Боится не того, что она скажет. А того, что ей поверят».
Ардатов несколько секунд смотрел на последнюю строку.
В формулировке была разница и довольно существенная.
Если человек боится лжи, он обычно предупреждает: «Она врёт». Если боится правды — предупреждает о доверии. Не всегда, но достаточно часто, чтобы обратить внимание.
Ардатов закрыл блокнот.
Телефон зазвонил почти сразу.
На экране было имя Елены Петровны.
Он ответил.
— Добрый день.
Голос Елены звучал спокойно.
— Константин Львович, Михаил от вас уже вышел?
Ардатов посмотрел на закрытую дверь.
— Да.
— Хорошо.
Пауза.
Ардатов ничего не спрашивал.
Елена продолжила сама:
— Я хотела попросить вас об отдельной встрече.
Он улыбнулся.
Семейное единство развивалось именно так, как ожидалось.
— Я как раз собирался вам позвонить.
— Без Миши?
— Без Михаила Петровича.
— И без Максима.
Ардатов взял ручку.
Вот теперь стало интереснее.
— Хорошо, — сказал он.
Елена назвала удобное время.
Они договорились.
И уже перед тем, как попрощаться, она вдруг спросила:
— Константин Львович, Миша говорил вам про Анну Обухову?
Ардатов не ответил на вопрос.
— Почему вы спрашиваете?
На другом конце стало тихо.
Потом Елена произнесла:
— Потому что если говорил, половину можете сразу забыть.
Ардатов поднял брови.
— А вторую?
— Вторую лучше сначала услышать от меня.
Связь оборвалась. Не резко. Елена просто попрощалась и положила трубку.
Ардатов ещё несколько секунд держал телефон в руке.
Потом положил его рядом с блокнотом.
С утра у него имелась одна семья с общими интересами. К половине двенадцатого Михаил не хотел, чтобы он верил Обуховой. Через пять минут Елена не хотела, чтобы он верил Михаилу. Максима пока никто не спросил. Это обстоятельство начинало выглядеть особенно перспективным.
Ардатов сделал последнюю запись:
«Каждый за себя».
Посмотрел.
Зачеркнул.
Слишком рано.
Вместо этого написал:
«Каждый — за семью. Семья у каждого своя».
Эта формулировка ему понравилась больше.
Он отложил ручку.
На столе остался второй стакан кофе, принесённый Пустоваловым.
Совсем холодный.
Ардатов сделал глоток и сразу пожалел.
Холодный кофе обладает одним полезным свойством: он очень точно напоминает человеку, что некоторые решения лучше принимать вовремя.
Телефон снова завибрировал.
На этот раз сообщение пришло от неизвестного номера.
Ардатов открыл.
«Константин Львович, добрый день. Максим Островский. Мама сказала, что вы хотите со мной поговорить».
Через несколько секунд появилось второе:
«Только давайте без мамы».
Ардатов усмехнулся.
Третье сообщение пришло почти сразу.
«И без дяди».
Он положил телефон на стол.
Некоторое время смотрел в окно.
Потом всё-таки рассмеялся.
Возможно, Пустовалов был прав. Самые неприятные истории действительно начинаются с порядочных людей. Особенно когда каждый из них хочет поговорить отдельно.