Отцветший сад

Один раз в год сады цветут
Из песни

Я никогда не женюсь.

1
Каждое утро, ровно с 7:40, я сижу за столом на кухне и смотрю в окно. Сколько здесь живу, оно не знает занавесок, тюлей и прочих преград, создающих в квартирах на первом этаже иллюзию уюта. Летом от прохожих мою фигуру, в старой майке и свободных трусах, несколько скрывает кустарник. Зимой одинокая лампочка, свисающая с потолка на покрывшемся, словно изморозью, пылью проводе, светит одиноким маячком в предрассветную серость. А на верхней оконной ручке неизменно висит костюм.
Иногда я задумываюсь, сколько их, спешащих на работу, ведущих детей в школу или бесцельно проходящих мимо, замечают меня. Но нейтральная полоса газона надёжно защищает от сближения. Это расстояние очень важно для моей безмолвной игры. Лишь дважды за последние несколько лет оно было нарушено. В первый раз два кота громко выясняли отношения. Поначалу их завывания меня несколько забавляли, но вскоре надоели, и я прикрикнул на них через форточку. Это не произвело никакого эффекта, как и стук по стеклу ладонью, поэтому мне пришлось ретироваться из кухни. Другой раз, как-то под вечер, один пьяный начал спускать штаны прямо у меня под окном. Я поднялся и уставился на него. Когда наши взгляды встретились, было уже поздно, так что следующие несколько недель даже сквозь двойную раму проникал запах мочи.
Вы уже нарисовали мой портрет? Позвольте, внесу некоторые корректировки. Мне тридцать два года. Когда, заполняя какую-нибудь очередную анкету, я пишу «холост», женщины постарше обычно начинают глядеть с некоторым сочувствием. Этим они напоминают чем-то мою покойную бабушку. Та всегда приговаривала: «Такой красавец, а всё не женат». Мужчины, напротив, даже завидуют. В их глазах я читаю усталость, накопившуюся за годы брака, вижу подурневшую жену с полотенцем на голове, сопливых детей, тянущих грязными ручонками полу папиного пиджака.
Всё же не могу назвать себя красивым, хоть и не урод. В юношестве, страдая от застенчивости, проводя в вынужденном одиночестве долгие часы, я искал в своей внешности недостатки, оправдывая ими свои безответные влюблённости. Позже, осознав тот факт, что большинство женщин не умеют читать мысли, я начал понемногу принимать себя. Мой высокий рост, тёмные удлинённые кудрявящиеся волосы, рано начавшая пробиваться щетина вкупе с длинными ресницами, прикрывающими опускающиеся от волнения долу глаза, придавали мне романтический вид. С годами я научился превращать свою стеснительность в таинственность.
Как-то так вышло, что один однокурсник заговорил со мной и не побоялся ввести в свой круг. Всегда буду ему благодарен, что смог вытянуть меня из болота мечтательности. Я стал появляться в его компании, пить в барах, даже на рок-концерт отважился выбраться. Но эта открытость меня и погубила.

2
Люди идут, вязнут в снежной каше, спотыкаются о ледяные надолбы. Где-то сейчас открывается дверь, ножка в чёрном сапожке неуверенно ступает на выпавший за ночь снег… Нет, не следует об этом!
Впрочем, чего я боюсь? Воспоминания останутся со мной пожизненно, если только альцгеймер не разлучит нас. Ах эта ножка…
- Чему ты улыбаешься? – спрашивает она. Я лежу, свернувшись клубочком у неё в ногах, и уже несколько минут внимательно изучаю её педикюр.
- Да так, представил, что будет, если покрашу себе ногти в разные цвета.
- Неправда, ты думал о чём-то другом!
О чём я тогда грезил? Может, представлял себе изящную белую туфельку, на невысоком каблучке. Или босоножки с открытым носом, непременно красные, с высоким каблуком и матово чёрными подошвами, лямбдой возвышающимися над полом. И рядом мой чёрный ботинок, в изгибе которого отражается наша страсть, а вокруг огни, музыка, прерывистое дыхание.
Вот ведь, лезут в голову именно эти мысли. И я пытаюсь погрузиться в воспоминания юности, способные бросить лучик света даже в самую глубокую яму.
До сих пор удивляюсь, как смог закончить колледж. Не то, чтобы оттуда легко было вылететь. Скорее, я сам столько раз порывался уйти. Прирождённая лень вкупе с приобретённым обаянием и неплохой смекалкой помогли мне стать дипломированным механиком. А год работы в гаражах у отцовского приятеля привили любовь к хорошим машинам. И вот следующие пару лет я возил автомобили из Германии, через Польшу, по этим вечно ремонтируемым дорогам, на которых в единственном ряду приходилось плестись за пенсионерами на ископаемых «ситроенах». Впрочем, признаюсь, большая часть моих денег тогда утекала в недра игровых автоматов.
- Мне пора на работу, милый, поторопись!
Ах, эта пунктуальность. Не она ли всему виной? Вот если бы хоть раз остаться в постели вдвоём, сбросив все цепи обязательств. Или спрятаться под кровать и дождаться, пока ключ совершит свои торопливые два полуоборота: «чи-ирек, чи-ирек», а затем быстрый «тррр» о стенки замочной скважины, и лёгкое звяканье металла об металл, и удаляющиеся шаги, и скрип несмазанной двери лифтового холла: сначала резкий взвизг, потом протяжный выдох, и глухой удар в конце.
Я вставал, шёл, слегка пошатываясь от засасывающего сна, умываться, собирал вещи и уходил. Она говорила, что не может разрешить мне остаться – квартирная хозяйка строго запрещала приводить гостей. Где те мечты, которыми я жил? Где моя былая вера? Растворились в сумраке январского утра за окном.
Вроде светает. Впереди очередной тяжёлый пасмурный день. Я прохожусь миниатюрной щёточкой по полам пиджака. Товарищ моего крушения, моё зеркальце в прошлое, мой камень на шее...

3
- Привет, что делаешь? – он всегда звонит неожиданно, врывается в мои склонные к застоям дни. Прокручиваю в голове два варианта ответа: признаться в ленивом безделии или соврать о несуществующих планах. Но он знает меня:
– Опять киснуть собрался со своими книжками? Посмотри, какой день классный!
– Да не, я ничего особенно…
Он не слушает, перебивает. Откуда в людях столько жизни? Очень шумный, но, признаться, это я в нём и ценю.
– Короче, у Пашки, ну знаешь его, туса на даче. Ты едешь со мной!
Пашку я не знаю, впрочем, у него столько друзей, что это неудивительно.
– Ну, кореш мой со школы.
– Подожди, я так не могу. Тебя позвали? Я там не знаю никого…
– И что? – И почему-то меня не удивляет его ответ. Он всегда такой, легко залетает в любую компанию. – Забей. Там классные ребята будут. Я тебя познакомлю!
Его энергия меня покоряет, и я не возражаю. В конце концов, друг меня ни разу не звал туда, где скучно. Договорились встретиться в семь вечера, а пока есть время почитать моего любимого Бёлля. Но размеренная пунктуальность автора сегодня претит мне, и я решаю выйти прогуляться.
Раскалённый двор, пара спящих в тени у забора алкашей, где-то звенит газонокосилка. Что же ждёт меня вечером? Потом уже я выяснил, что у Пашки был день рождения, и едва ли он звал даже моего друга. Просто это было, как в тех фильмах про американских студентов, когда для вечеринки нужно только место.
Друг опоздал почти на час, так что я чуть было не передумал ехать. Когда мы прибыли, праздник уже разгорался. Каждый приезжавший хаотично парковался в просторном дворе, доставал из багажника чуть ли не по ящику пива, какие-то пакеты с едой. Дом, окружённый высоким забором, стоял на высоком крутояре реки. Солнце подкрадывалось к вершинкам елей на другом берегу, краснея, как мои уши, когда я увидел красивых девушек в купальниках, перекидывавших друг другу волейбольный мяч.
Хозяин был уже сильно пьян, он лежал в шезлонге и осоловело наблюдал за всем происходящим. Моего друга он приветствовал вялым подъёмом руки и парой фраз, из которых не было понятно, узнаёт ли он гостя. Я смущённо улыбался позади.
– Эй, я знаю тебя, вы ж с Кабаном мне тогда мерин пригнали. – Паша попытался приподняться, но рухнул назад. Не припоминая никакого Кабана, я удивился прозорливости пьяного. Даже мой друг, кажется, поверил и, когда мы отошли, спросил:
– Так ты знаешь его?
– В первый раз вижу.
Есть люди, которые легко входят в чужое общество и своим обаянием завоёвывают внимание. Другие вроде стараются со всеми познакомиться, но так шумят, что их, словно репейник, сдирают с одежды компании. Мой путь был другим. Я брал бокал, садился где-то в уголке и наблюдал. Рано или поздно кто-то, видя во мне некую загадку, подсаживался рядом, потом вокруг образовывался маленький кружок, и мне оставалось лишь сохранять в нём атмосферу уютного разговора. Но в этот раз всё пошло иначе. Непонятным образом я оказался посреди танцующей толпы. Откуда-то возникали бутылки, и уже скоро я перестал понимать, что именно пью. В меня вселился бес безумной пляски, заставляя моё длинное неуклюжее тело совершать самые невероятные движения. Прошло часа полтора, прежде чем, измученный, потный, я, выбравшись из пекла, оказался в той части участка, что выходила к лесу. В сгущающихся июльских сумерках я разглядел открытую калитку и направился туда.

4
В темноте я вижу фигуру. Сухой жилистый старик в кроличьей ушанке совершает ежедневную прогулку со старой таксой. Той тяжело перебирать короткими лапками в снежной каше. Им навстречу направляется женщина средних лет с золотистым ретривером. Чуть позже она повезёт на санках малыша в детский сад.
Люди сейчас очень похожи на пингвинов. Деловито бегут куда-то или вальяжно прохаживаются, взмахивают руками, как крыльями, когда поскальзываются на коварно спрятавшемся под серым месивом льду. И тоже не могут полететь.
Ну вот опять слышу её голос, такой близкий, будто она в соседней комнате. Вот оно, чудо спутниковой связи. Однако сквозь тепло поздравительных слов чувствую сквознячок отчуждения. «И я тебя», – скороговоркой бросает она напоследок и вешает трубку. В море всё переживается острее. Я слышал историю про человека, который нехорошо поговорил с женой, решил, что та с ним собирается разводиться. и тёмной тропической ночью тихо прыгнул за борт. Спохватились его лишь на утро.
Возможно, сейчас, когда отрывки моих воспоминаний начнут складываться в единую картину, вы спросите меня, зачем я живу. Мне сложно честно ответить на это. Иногда, кажется, что я просто боюсь. В другой день я спрашиваю себя, не теплится ли во мне тщетная надежда. А недавно мою голову посетила мысль, даже разжёгшая нечто наподобие азарта, ведь удовлетворять свои потребности при столь малых затратах сил – это талант. Жаль, что она его так и не оценила.

5
Тропинка петляла вниз по склону к берегу. Меня окружили лесные ароматы.
– А ты куда? – услышал я голос сзади и даже вздрогнул от неожиданности.
– Хочу к воде спуститься.
– Подожди.
Она догнала меня и взяла за локоть. Я почувствовал, как чудесно её парфюм дополнил окружавшие меня запахи.
– Пойдём, держись за меня крепче, тут могут быть корни.
Она была в той приятной стадии опьянения, когда женщины становятся более раскрепощёнными.
– Меня Лера зовут, а тебя?
– Денис.
– Вообще, когда со мной на таких вечеринках знакомятся, я представляюсь Евой. Не хочу, чтобы на следующее утро кто-то меня нашёл. Так что не удивляйся, если услышишь, что так ко мне обращаются.
– А почему ты сказала мне своё настоящее имя?
– Ты думаешь, оно настоящее? – и она весело засмеялась.
– Смотри, ты так запутаешься.
Лера остановилась и посмотрела на меня сбоку.
– Мне нравится твой профиль, в нём есть что-то греческое. Я люблю греков.
– Ты там бывала?
– Училась по обмену полгода.
Так, приятно болтая, мы спустились к воде. Сам берег был песчаный, но чуть в отдалении расположилась небольшая полянка с идиллически изумрудной травой. Звуки праздника досюда почти не долетали. И только сейчас я заметил, что в правой руке она держит початую бутылку шампанского.
– Давай выпьем за эту ночь? – предложила она.
– За эту чудесную ночь.
От воды тянуло лёгкой прохладой.
– Пошли купаться, – вдруг предложила Лера.
– Но у меня ничего нету с собой.
Вместо ответа она сняла сначала одну, потом другую бретельку своего открытого платья, оставшись в одних трусиках.
– Так и будешь сидеть?
Я разулся, снял поло и шорты, и тут она подкралась сзади и буквально стянула с меня трусы, быстро скинула свои и, смеясь, побежала к воде.
– Я хочу купаться голой, - крикнула она, оставляя за собой высокие брызги. Мне оставалось только присоединиться. Пряная таинственность ночи пьянила меня, так что, спустя пару минут я уже нырял, стараясь схватить Леру за ногу.
Потом мы сидели на берегу. пили шампанское, болтали и много смеялись. Я рассказывал какие-то истории из жизни, она задавала вопросы, немного подшучивала, но очень по-доброму. Ночь становилась свежее, и я обнял Леру, а потом мы целовались на траве под мелодичный плеск волн.
– Знаешь, я хочу, чтобы утром ты вспомнила об этой ночи. Скажи мне, как я смогу тебя найти?
– Запомни мой номер.
И я помню его по сей день.
Когда мы вновь оказались у калитки, у дома уже никого не было, а изнутри раздавалась громкая музыка и отдельные нечленораздельные крики.
– Мне нужно найти подружку, - сказала она.
– Подожди, и всё же, как тебя зовут?
– А ты думаешь, я тебя обманула? - ответила Лера и скрылась в доме.

6
Этой ночью похолодало, и снег на дороге смёрзся. Окна дома напротив горят золотым огнём восхода. День обещает бодрую свежесть, а в разрывы облаков проглядывают голубые лоскутки.
Почему-то мы никуда не спешим. Она подходит к окну и распахивает его: «Ты чувствуешь? Весной пахнет». Мне холодно, и я стараюсь укутаться так, чтобы наружу остался торчать только нос. Но она одним рывком стаскивает, швыряет на пол одеяло и, смеясь, вновь бежит к открытой настежь створке. Да, она умела уловить первые нотки талых запахов весеннего пробуждения даже в морозном январском воздухе.
Вот и сегодня такое утро. Но солнце радует лишь счастливых. Меня же раздражает, и я с печалью думаю о том, как пойду, щурясь, по скрипящему искрящемуся снегу, полуослепший словно крот, ведь не могу позволить себе ещё сутки не выходить из дома, потому что из всех смертей меньше всего предпочитаю голодную.
Вспоминаю наше первое утро у берегов Антарктиды, когда, проснувшись за час до вахты, отодвинул светонепроницаемую штору, выглянул в иллюминатор и застыл от восхищения. Передо мной расстилалось огромное ледяное поле, на котором толпились, толкались и смешно хлопали крыльями сотни пингвинов. На ярком солнце их чёрно-белый окрас казался особенно контрастным. И тогда я впервые ощутил себя первооткрывателем, нашедшим свою terra incognita.
Воспоминания теснятся, цепляются неведомо как возникающими крючочками друг за друга. Когда-то я мог часами сидеть перед экраном автомата или проходить миссию за миссией в полутёмном, пахнущем потом пубертатного возраста подростков клубе. Теперь меня пьянят отрывки прошлой жизни, и, нежась в мареве возникающих картин, я повторяю это слово: «котёня».
А между тем никак не могу вспомнить, как оно появилось. Наверное, был вечер, наполненный нескончаемым смехом, когда каждое следующее слово заливает новой волной веселья. Мы глупо дурачились, обсуждали, может, ближайшие планы, или очередные приключения её подружки. Вытирая проступившую в уголках глаз влагу, я, потерявший контроль над языком, превратившийся в желе, которое только и может, что трястись, откуда-то изнутри произвёл это слово, и тогда она замерла, потом взглянула на меня, и сквозь переливы её смеха мне удалось разобрать: «Кто-о-о?»
Разморённый этими грёзами я, кажется, задремал. Теперь придётся пихаться с бабушками в узких проходах магазина.

7
Тяжело было решиться позвонить. Но теплилось ощущение, что она, если не ждёт моего звонка, то точно будет ему рада.
– Привет, это я, – не лучший способ начать разговор.
– Привет, – делает, наверное, вид, что узнала.
– Ты мне дала свой номер, и я решил позвонить.
– О, я не ожидала, что ты его запомнишь, – видимо, она забыла моё имя.
– Как чувствуешь себя?
– Лучше. Вчера, как вернулась, выпила две таблетки темазепама, и меня вырубило, только утром проснулась. А ты как?
– Хорошо. Но голова болела…
И вдруг я, совсем не искушённый в комплиментах, почувствовал, как сами собой на язык ложатся следующие слова:
– Мне не хватало твоих поцелуев.
И тут же пожалел, покрылся пунцом стыда, и пугливые бисеринки испарины проступили на спине. Кажется, она тоже замялась:
– Хм… Знаешь, мне тоже.
И тут же, окрылённый успехом, я предложил ей встретиться.
– Я пока не знаю, напиши вечером.
И она объяснила, как её найти. «Значит, точно забыла моё имя», – решил я.
А потом мы писали друг другу обо всём и даже не заметили, как небо за окном начало светлеть, и вот уже птичий гомон в дворовых кустах встречает первый луч солнца.
Мне не хотелось спать. Непростительным казалось предавать такое чудесное утро в вязкой топи подушки. Одевшись, я направился гулять, присоединяя свой свист к пернатому хору.
Дворы были пусты, а мне так хотелось со всеми делиться наполнявшим меня ликованием. Я одновременно чувствовал себя и взрослым мужчиной, и ребёнком, с которым случилась такая радость, о какой тот даже не мечтал. Она красива, она решительна, что важно для преодоления моей застенчивости. Наконец, что ценнее всего, с ней о многом можно поговорить, и эти беседы обогащают нас обоих. В общем, если с вечеринки я вернулся очарованным, то теперь оказался влюблён.
Сон ненадолго сморил меня. А вечером мы уже гуляли по освещённому предзакатными апельсиновыми лучами городу вдвоём. Лера пришла в скромном, но подчёркивающем её изящную фигуру зеленоватом платье, каблучки – ровно такие, чтобы отметить изящество ножек, но не нарушать комфорт стоп. Внутренне дрожа, я осмелился взять её за руку, неожиданно послушную моему предложению.
Оказалось, она из небогатой семьи, учится в университете на экономиста. Вынуждена подрабатывать репетитором, но летом учеников нет, и ей приходится искать другие «халтурки».
  – Я недавно даже в кино снялась, в массовке. Но больше не хочу. Платят гроши, а весь день потрачен, и устаёшь очень сильно.
– Значит, скоро на тебя можно будет посмотреть на экране?
– Ну, если я там попала в кадр.
Я спросил, как она оказалась на той тусовке.
– Подружка позвала, а её кто-то тоже пригласил. А ты?
Даже в этих историях мы оказались похожи.
Ночь спускалась на не собиравшиеся пустеть улицы, июльское тепло обволакивало нас и, повинуясь внутренним инстинктам, я, не переставая рассказывать какую-то забавную историю, увлёк её в одну из незарешёченных арок и поцеловал в губы, страстно, кинематографично, как будто всю жизнь это делал.

8
Кажется, пора признаться, я совсем не знал Леру. Скромные примулы моей любви быстро сменились непроходимыми джунглями, цепкими лианами опутавшими моё сердце. В этом полумраке я видел рождённые собственным воображением призраки. Кокетливость я принимал за скромность, мастерскую актёрскую игру за невинность, румянец от азарта за смущение, склонность к разврату за искренность. Но даже сейчас я верю, что она меня любила.
Разбираюсь ли я в людях? С моим опытом рискованных путешествий, встреч со всякими тёмными личностями, должен бы. А вот, уточните вопрос, разбираюсь ли я в женщинах, и придётся крепко задуматься. Тогда точно нет.
В школе со мной училась одна девочка. Рано сформировавшаяся, она была объектом интереса всей параллели, а в силу своего открытого характера давала многим поклонникам тщетную надежду. Я влюбился по уши, но, будучи не в силах признаться лично, задумал объясниться письменно. Весь вечер посвятил письму. Писал его нарочито не в своей манере, допускал орфографические ошибки, а потом ещё и переписал другим почерком. Оставалось раздобыть её адрес. И вот, когда уроки закончились, и журнал, на одной из последних страниц которого был список домашних адресов всего класса, отнесли в учительскую, я, озираясь, словно двоечник, замысливший подправить оценку, пробрался в этот кабинет и дрожащей рукой переписал на бумажку улицу, дом, квартиру. Затем пришёл на почту, купил конверт, и, тем же угловатым манером накорябав адрес получателя (и только, никакого отправителя!), вложил свои два листочка формата А5 внутрь, а потом кинул всё в ящик, не тот, что в отделении, а снаружи, опорожнявшийся чуть реже. Дошло ли моё письмо, не знаю, но, спустя месяц, я узнал, что девочка уже давно переехала, а та квартира сдаётся.

9
Этой ночью мне снился кошмар. Я блуждаю по бесконечному лабиринту, среди холодных бетонных стен, испещрённых мелкими дырочками, словно порами на коже. Из-за очередного поворота на меня выезжает огромная магазинная тележка, катящаяся медленно, беззвучно, но неотвратимо. Я пытаюсь бежать, но почему-то не могу повернуться к ней спиной. Отступаю, ухожу в боковой коридор, перевожу дух и вижу, как вновь в дальнем конце появляется она.
Проснулся разбитым, с тяжёлой головой. Лежу и не могу заставить себя встать. Чувствую, как меня охватывает жар, сжимаюсь в клубочек, закутываюсь в одеяло и проваливаюсь в пустоту.
Прошёл всего час. Пока есть силы, пошатываясь, бреду на кухню, наливаю пару стаканов воды (не столько потому что хочу, сколько помня о пользе обильного питья). Даже термометра нет. Дополз до кровати. Сейчас полежу немного и пойду в аптеку.
Проснулся. Издевательское весеннее солнце отдельными лучиками пробирается даже в мою берлогу. Стаканы вновь пустые. Не помню, когда успел выпить воду. Понял, что, если сейчас не заставлю себя пойти на улицу, уже не смогу это потом сделать. Пополз одеваться. Каждое действие организм совершает, словно вместо мозга у меня старый заржавелый коленвал.
Начинает пригревать, снег уже почти растаял, лишь в тени остаются асфальтового цвета терриконы. Борюсь с желанием лечь на желтеющий прошлогодней травой газон. Помогает осознание, что в вытрезвителе лучше не будет. Или их закрыли? Надо бы изучить этот вопрос, когда вернусь.
Девушка в аптеке сделала для меня самое важное в настоящий момент. Больше любых лекарств я нуждаюсь в участии. Она меня пожалела. Чуть не расплакался, когда подносил карточку к терминалу.
Вернулся обессиленный. Вроде прошёл всего несколько сотен метров, а словно на гору поднялся. Из последних сил заставил себя выпить жаропонижающее и уснул.
Открыл глаза весь мокрый. Зато немного полегчало. Начинает просыпаться аппетит. Найду ли в себе силы что-то приготовить?
Обед вышел скудным. Очень выручил сваренный с вечера суп. Пока ел, наблюдал двух школьников, пытавшихся по очереди попасть банкой в урну. Поставил на того, что в синей куртке, но прогадал.
Бесконечный вечер. Температура вновь растёт. Измерил, 38.7. Выпил вторую таблетку, но становится морально тяжело. Мне словно уже посулили выздоровление, а потом снова погрузили в тёмную вирусную жижу. Эти бесчувственные организмы расползаются по всему телу, безжалостными лапками подчиняют себе моё сознание. Почему так тянется время?
Ночью проснулся в ужасе. Что, если сейчас умру? Кто узнает об этом? Возможно, через неделю-другую соседи почувствуют новый запах, сладковатый, тошнотворный. Пройдёт ещё пару дней, пока бдительная соседка, Людмила Венедиктовна, решит позвонить в полицию. Они вскроют дверь. вынесут чёрный пакет с моими раздувшимися останками. Любопытные жильцы прильнут к дверным глазкам. Наутро бабушки во дворе станут делиться новостью, кто-то пожалеет мою молодость, а, кто-то, может, и обвинит во вредных пристрастиях. Ах, как не хочется умирать!
Может, смерть станет лучшим решением? Интересно, узнает ли она? Но кто тогда расскажет вам историю до конца? И с этой мысли началось моё выздоровление.

10
Мы гуляли почти каждый день, наслаждаясь летним теплом, потом свежестью сентябрьских вечеров, не замечая, как ночи становились всё холоднее, и лёгкий плащ уступал место тёплому пальто, а затем зарядили дожди, и приходилось на цыпочках обходить вольготно разлившиеся по тротуарам лужи, прижимаясь друг к другу под одним зонтом, который ревнивые порывы ветра так и норовили вывернуть наизнанку, обдав нас холодными брызгами. И, наконец, однажды утром, небесный мельник тонким слоем просыпал на землю муку, припорошив побуревшие по краям листья, грязные дорожки, заиндевевшую траву.
Счастье переполняло меня, но я не хотел ни с кем им делиться, отдалился от друзей, которые словно и не заметили моего к ним охлаждения. Однажды она спросила меня:
– Как насчёт того, чтобы снять на праздники коттедж? Ксюша с Сашей хотели бы встретить Новый Год большой компанией, зовут нас. Пригласи своих друзей.
– А ты хочешь?
– Мне кажется, было бы весело.
А мне так не казалось. Я хотел проводить время только с ней, зачем были нужны все те, в чьём кругу я потеряюсь, окажусь один, безмолвным наблюдателем, забытым в самом тёмном углу комнаты.
Однако, мы поехали.
Я сидел в кресле, много пил, пытаясь разорвать оковы врождённой неловкости. Куранты ещё смутно сохранились в моей одурманенной памяти, но причину, почему утром Лера назвала меня свиньёй, а руки болели так, словно мне их выворачивали за спину, я никак не представлял.
Помирились мы легко, а пару недель спустя, когда город охватили трескучие морозы, она спросила:
– Милый, тебе не холодно просыпаться по утрам?
– Нет, у меня хорошо топят.
– Ты всё испортил! Но, если вдруг захочешь, можешь остаться следующей ночью у меня.
За пару месяцев до того Лера сняла квартиру у одной старухи, жившей за счёт недвижимости, оставшейся ей от многочисленных умерших родственников, и с рвением, достойным вахтёрши общежития, следившей за своими квартирантами.
– Милый, просыпайся! – она будит меня, притрагиваясь своим тонким пальчиком сначала к одному веку, потом к другому, затем целует в нос и резким движением сдёргивает одеяло.
– Куда? Что?
– Мне пора на работу.
– Ах да, точно!
Она устроилась бухгалтером в неплохо платившую фирму и при этом договорилась, что два раза в неделю будет приходить позже из-за занятий в университете. Ночь оставалась позади, и мне приходилось возвращаться в неожиданно ставший холодным родительский дом.

11
– Ты такой умный! – она любила мне это повторять.
Лишь много позже я понял, что под этими словами скрывалось то, что однажды мой друг выразил так: «Вот нормальный же ты мужик, зачем тебе эти книги?»
Сам не знаю, как во мне выросла любовь к чтению. Не журналов с анекдотами, неизменных попутчиков всех перегонщиков, а художественной литературы. Может, моя ищущая прекрасного душа пыталась так сбежать от окружающих криминальных опасностей, хоть и сократившихся с разнузданных времён последнего десятилетия прошлого века, но всё же остававшихся реальной угрозой моему кошельку, здоровью и даже жизни. Школьная литература не интересовала меня, а отдельные произведения даже вызывали отторжение вплоть до лёгкой тошноты. Я хотел понять мир тех людей, мимо которых проезжал, проникнуть в их аккуратные домики, подслушать, о чём они беседуют в своих «фольксвагенах» и «опелях». И моими проводниками становились Манн, Ремарк, Милош, Налковская, Шамякин.
С Лерой я стал читать и даже учить стихи:
О доблестях, о подвигах, о славе
Я забывал на горестной земле…
– О каком ещё Славе? - спрашивает она и смеётся.
Ей больше нравились простые картины:
А по двору метелица
Ковром шелковым стелется,
Но больно холодна.
И сидим мы, обнявшись, у окна, смотрим, как по дорожке несутся снежные полосы позёмки:
Чёрный вечер,
Белый снег.
Ветер, ветер!
На ногах не стоит человек.
Я начинал рассказывать очередную историю, то ли услышанную мной, то ли придуманную:
Один мой друг жил в общаге. И вот, как-то раз возвращается он с зимних каникул, открывает дверь, включает свет и видит посреди комнаты огромную кровавую лужу. «Убили кого-то», - думает он. - «Надо комендантшу звать». Но врождённое любопытство берёт верх над осторожностью, и он решает изучить источник этой лужи. Видит, что та тянется откуда-то из-под древнего-предревнего холодильника. Он довольно маленький, труп там сложно спрятать. Мой друг надевает варежку, аккуратно подходит бочком к дверце так, чтобы не наступить случайно в кровь, и открывает её. Его обдаёт запахом гнили. И он видит, как в дальнем углу запрятались несколько покрытых толстым слоем плесени свёкл. Кто-то, уезжая, решил разморозить холодильник, выключил его из розетки, а проверить содержимое забыл, и вот весь лёд из морозилки растаял, стёк по стенкам, окрасился от свёклы в красный цвет и разлился по полу.
– У девочек такого не произошло бы, наверное?
– Ой нет! Ты знаешь, какие у меня соседки были? Я весь первый курс, как мы заселились, покупала мыло, туалетную бумагу, а они вот ни разу даже не поучаствовали в этом. У нас как-то закончился рулон, и я вот принципиально решила посмотреть, что будет. Проходит три дня, пять дней, неделя, ничего не меняется. Я их спрашиваю, а как вы жопы то подтираете? А одна, знаешь, что отвечает? Так ведь рукой можно, а потом помыть сразу под краном, и всё чисто.
И она продолжала жаловаться:
– Волосы всегда в раковине оставались. Я лягу пораньше спать, так они болтают во весь голос, свет включают, как будто меня не существует.
– А я тебя не раздражаю?
– Ну что ты, ты у меня очень аккуратный. А та моя соседка, представляешь, тоже живёт сейчас с молодым человеком. Какой у них там быт?
Я сочувственно вздыхаю. Ветер свистит за окном. Свет уже потушен, только у кровати горит под оранжевым абажуром ночник. Она обнимает меня и шепчет на ухо: «Мне очень повезло с тобой!»

12
Последнюю неделю я стал по вечерам пить. Алкоголь притупляет боль в стонущем от весенних флюидов сердце. Пару раз так напился, что заснул на кухонном полу. Может, напрасно я решился рассказать свою историю? Зачем начал бередить зарубцевавшиеся порезы?
Но другая сила рвёт меня изнутри, хочет выйти. То ли из мести за годы, проведённые в очерченных моей волей границах, то ли, вопреки всему, так выросла, что не может уже оставаться тайной.
Напившись, я сажусь и пишу по несколько страниц, которые наутро подвергаю нещадной цензуре, от силы оставляя пару абзацев. Мне важно сохранить объективность, твёрдой рукой отделить факты от позднейших интерпретаций. Но разве можно избавиться от трепета, охватывающего меня при воспоминании об этих нежных, всегда немного холодных руках, которые проводят по щеке, подбородку, шее, спускаются на грудь, слегка щекочут бок, а потом ниже, на бедро и пробегаются по ноге острыми ноготками?

13
– Чем ты занимался после того, как перестал гонять машины?
Я ждал и боялся этого вопроса. Что мне рассказать? Как описать, не сойдя за бездельника, все те многочисленные занятия, которыми зарабатывал пару десятков тысяч рублей в месяц, суммы вполне достаточной для меня? С появлением Леры расходы выросли, и я начал задумываться о каком-то постоянном месте.
– Да всем понемногу. Чинил машины, в такси работал, собирал мебель, делал ремонт в квартирах. Дольше всего задержался электромехаником на катере, около полугода.
За эти несколько лет лишь одному месту я с охотой отдавал все свои силы, библиотеке, но несколько тысячных купюр, полученных в конце месяца, наглядно продемонстрировали мне тщетность совмещения приятного душе с потребным телу.
Наступала весна, пока ещё холодная, ветреная, но вот уже с согретых мартовским солнцем крыш потекли ручьи. А мы поехали на пароме в свой первый совместный отпуск. Таллинн встречал холодом. Пронизывающий западный ветер быстро согнал нас с колокольни церкви святого Олафа в уютный кабачок на соседней узкой улочке. В Риге мы стояли на берегу мерно текущей Даугавы и слушали, как шурша трутся друг об друга на отмели маленькие льдинки. А потом сполна окунулись в девяностые, гуляя вечером по полузаброшенному району по другую сторону железной дороги, куда добрались через длинный туннель подземного перехода, зажимая носы от тошнотворного букета запахов мочи, грязи и сырости и опасливо озираясь на старую бомжиху, лежавшую у стенки, то ли спящую, то ли уже умершую. Наконец, в Вильнюсе, поселившись в квартире на втором этаже домика в Ужуписе, мы впервые ощутили, что зима осталась позади. Но главное, все эти десять дней ничто не вынуждало нас постоянно разлучаться: мы дышали одним воздухом, ели за одним столом и засыпали в одной постели.
– Как думаешь, мы вспомним этот вечер, спустя много лет?
– Не знаю, - ответила она, немного подумав. – У нас впереди ещё столько всего будет.
Вот и вопрос, помнит ли она те счастливые вечера?
Вскоре по возвращении Лера предложила мне:
– У моей коллеги муж – электрик на каком-то большом научном корабле. Сейчас они в море, но он планирует уволиться, когда вернётся. Хочешь я поговорить с ней, если тебе интересна такая работа?
Перспектива морских путешествий в окружении учёных мужей ярко представилась мне, и я немедленно согласился.
Вскоре я направился в отдел кадров научного института, в названии которого героически и сурово красовались два географических наименования на букву А. Ожидая увидеть суровых полярников с окладистыми бородами, пропахших крепким табаком, не без трепета поднялся по ступеням и открыл дверь. В последнем я не ошибся: на чёрной лестнице стоял невыносимый смог от дешёвых сигарет. В коридоре встретил только пару бабушек, громко обсуждавших рассаду. В отделе флота посмотрели мои документы и не обнадёжили: «Опыта у Вас, конечно, недостаточно. Мы внесём Вас в базу резерва плавсостава и свяжемся, если появятся вакантные места. В любом случае, займитесь пока что своими морскими документами».
Следующие пару месяцев я посвятил обучениям, бюрократическим процедурам, задействовал все свои старые знакомства и добился немалого успеха. А в начале июня вернулся тот самый электрик (или, точнее, электромеханик), и через пару недель меня вызвали в институт оформляться.
В отделе кадров сидел крупный пожилой усатый мужчина. Он вновь посмотрел мою изрядно с прошлого раза пополневшую пачку документов, кому-то позвонил и сказал:
– Если флот согласен, у меня возражений нет.
После чего отправил к своим коллегам, вежливым тётям, которые встречаются на этих должностях практически в любой бюджетной организации. Так я стал четвёртым электромехаником на судне, носящем имя геофизика Евгения Константиновича Фёдорова.
С Лерой в этот период мы виделись нечасто. Сначала она все вечера и выходные писала выпускную работу. Потом устроилась работать на экономический форум, где проводила целые дни, возвращаясь поздно ночью и уезжая рано утром. Она стала замкнутой, порой даже раздражительной.
В конце июня судно ушло на ремонт в Финляндию, и меня направили на нём, правда лишь на переход. Июльским вечером я сел в автобус, а в пять утра разминал затёкшие ноги, дожидаясь открытия метро на площади Восстания.

14
Теперь я приближаюсь к самой тяжёлой части моего рассказа. Не торопитесь, даже если уже догадались, что будет дальше. В то лето моей жизни я счастлив даже больше, чем в предыдущее, ведь стал мужчиной, который зарабатывает постоянным трудом.
Мы часто недооцениваем роль женщин в своих успехах. Думаем, что сами «взялись за ум», «повзрослели». Но откуда появилась в нас та сила, зародившая уверенность: я способен добиться большего? Ради кого мы становимся более осознанными, как не для любимых женщин? Ещё вчера мы беззаботно пили ночи напролёт, а сегодня торопимся домой, чтобы не разбудить её. Ещё вчера работали только для того, чтобы обеспечивать себя, а сегодня думаем о карьерном росте.
Но, если любимая женщина нас покидает, мы сдуваемся, как проколотый воздушный шарик.

15
Города красивее всего летом. Зелёные улицы, солнцем подчёркнутые архитектурные элементы фасадов, нарядные люди, ощущение тепла и расслабленности. У реки прохладнее, парапет набережной приглушает шум машин. Сегодня будний день. Вездесущие толпы китайских туристов не приезжают в эту часть города. Мы одни здесь, у воды.
– Как мы расстанемся так надолго?
– Не знаю. Я буду переживать за тебя.
– А я буду думать о тебе. Если бы я знал, что уеду больше, чем на полгода, может, нашёл что-то другое.
– Но ведь ты хотел этих впечатлений. Ты столько всего увидишь, что я даже завидую.
– Ты бы поехала на моём месте?
– Конечно!
– А я бы тебя ждал.
– А я буду ждать тебя.
– Обещаешь?
И долгий поцелуй.
Наступал конец июля. Я очень нервничал. Хотел, чтобы всё получилось красиво. И очень боялся выглядеть глупо.
Нет, я никогда не был перфекционистом. Но под наросшей кожурой моего уверенного сильного образа скрывалась нежная мякоть запуганного изгоя. Звериные маски одноклассников окружали меня: «Ботаник! Заучка! Ты сдохнешь в своих книгах! Давайте, сделаем из него мужика, затащим к девочкам в раздевалку». Ночью я лежал без сна, слушал её дыхание и размышлял: достоин ли, делаю ли счастливой, смогу ли защитить от вездесущей жестокости?
В Польше, на трассе Варшава – Киев есть небольшой перелесок. Там в середине девяностых раскопали большое захоронение, некоторые трупы были настолько свежими, что удалось составить портреты убитых. То были мои предшественники, проторившие путь иномаркам на отечественные дороги. Смог бы я защитить свою машину? Смогу ли я оберегать моего любимого человека? Доедем ли мы вместе этот путь, или она умчится в ночь, оставив меня одного на автозаправке?
Но времени на решение оставалось мало. Минул год с той встречи у калитки. Сначала мы сидели в ресторане, не пафосном, уютном. На столе красовался подаренный мной букет её любимых роз цвета бургундского вина. Наши бокалы встречались, наполняя беседу игривыми полунамёками. Пятнадцать минут в полумраке такси, и вечер сменился ночью на борту арендованного катерка. Капитан был моим знакомым: «Ден, как захочешь, хоть до рассвета будем кататься!»
Мосты ещё не разведены. С воды машины кажутся маленькими, от них остаются только огни фар, а весёлые гуляющие люди машут руками всем проходящим прогулочным теплоходам. Мы свернули в Фонтанку, оставили по правую руку дремлющие на опустевших аллеях скульптуры Летнего сада, прошли мимо шумной толпы, пытающейся попасть монетками в постамент Чижика-Пыжика, уже столько раз краденного, но всё воскресающего на том же месте, свернули в Мойку, у Спаса на Крови до нас донеслись отголоски песен уличных музыкантов, преодолели многочисленные изгибы канала Грибоедова и наконец оказались в месте, зовущемся Семимостьем, где у воды безмолвным часовым возвышается колокольня Никольского собора.
Ловким движением я достал из кармана небольшую коробочку, встал на одно колено и спросил:
– Ты выйдешь за меня?

16
– Нет.
Людмила Венедиктовна начинает меня раздражать. Признаю, последние пару недель я перестал быть идеальным тихим соседом. Каждый день я раздираю эти шрамы, заставляю себя вспоминать, раскладывать события в хронологическом порядке, не упуская важное и оставляя за страницами повести все мелочи. К вечеру эти раскопки доводят меня. Включаю громко музыку, кричу, бью кулаками об стену и в бессилии падаю на кровать, чтобы лежать почти всю ночь без сна.
– Нет, спасибо, мне не нужно ничем помочь. Хорошо, я буду вести себя потише. Извините, пожалуйста.
Вчера она принесла мне кусок пирога, будто эти ягоды могут меня исцелить.
Каждое утро, глядя в окно, я жалею, что начал писать эту историю. Как думаете, может, мне стоит остановиться?
Нет! Вскрыв нарыв, я понимаю, что эта внешне почти здоровая поверхность (так, ничего, просто небольшое покраснение) таит под собой целое скопление загноившихся, разрушающих меня воспоминаний. Да, я получил урок, сделал важный вывод, но вслед за очищением должна наступать регенерация. Мне нужно продолжать жить, научиться самому искать смыслы, определять цели и следовать им.
Для начала следует убрать в квартире: вымыть тщательно полы, протереть шкаф, комод, отскоблить с кухонной мебели накопившийся за годы слой жира. Это, пожалуй, займёт меня на весь день.
Вечером тёплый ветерок пробрался сквозь открытую форточку, пробежался игриво по моим волосам и, коснувшись ушей, донёс издалека колокольный звон.

17
– Да!
Она ответила тихим голосом, но очень уверенно. Серо-голубые глаза светились от счастья, я вскочил, обнял её так, что приподнял в воздух, и мы закружились на корме. Потом я надел на её изящный безымянный пальчик кольцо. Пару секунд она любовалась им, а потом жарко меня поцеловала. И в ту сияющую огоньками ночь не было никого кроме нас в целом мире.
Мы вернулись домой под утро.
– Оставайся сегодня со мной.
– А как же хозяйка?
– Я ей скажу, что мой жених теперь будет жить здесь. Если захочет, может поднять арендную плату, или мы найдём другую квартиру.
Не без труда нам удалось договориться с этой женщиной. Но мне показалось, что под конец той встречи, получив с нас немалую прибавку к арендной плате, она улыбнулась.
В своём рассказе я незаслуженно обделил вниманием наших родителей. У Леры они были в разводе, она общалась только с мамой, жившей в небольшом сибирском городке. Та знала обо мне, но разговаривали мы лишь раз по телефону, а я настолько застеснялся, что вряд ли смог произвести хорошее впечатление. Мой папа, кажется, радовался моим отношениям, тогда как мама с тревогой относилась к частым отсутствиям сына дома. Я познакомил их со своей невестой спустя неделю после предложения. Кажется, тогда единственный раз в жизни позвал своих родителей в ресторан. Сильно волновался, но старался не подавать виду, сохраняя внешнюю невозмутимость за двоих. Встреча прошла тепло, и, думаю, мне удалось успокоить родных. «Повезло тебе, береги её», - следующим вечером сказал мне отец.
Свадьбу мы запланировали на следующее лето, в конце июля. К тому моменту мой рейс точно должен был закончиться. Мы подали заявление, забронировали ЗАГС, нашли ведущего, присмотрели несколько понравившихся банкетных залов. Однако мне всё равно было неловко, что организацией праздника, в основном, придётся заниматься Лере.
– Я хочу купить кольца. Сейчас. Они будут нам напоминать о нашем решении.
Лера сразу не ответила, но позже, вечером сказала:
–  Котёня, ведь у нас сейчас не так много денег. Давай купим кольца, когда ты вернёшься?
Она была права, на берегу, да ещё и фактически без работы, мне полагалась мизерная зарплата. Вообще я планировал занять на это денег у родителей, но Лера начала меня переубеждать и была в этом успешна.
– Тогда я сошью себе костюм.
– А вдруг ты поправишься на корабельной еде? Или, наоборот, похудеешь?
– Вот, у меня будет мотивация сохранять фигуру. К тому же шить будут довольно долго.
Спустя месяц, я встретил Леру с работы в безупречном костюме цвета речного перламутра.
– Ну, жених! – сказала она и засмеялась. – Ты очень красив!
– Мне нужно соответствовать своей невесте.
В сентябре вернулось судно, и у меня больше не осталось выходных дней. Надо было заниматься всяким мелким ремонтом, потом началась погрузка. Наши встречи умещались между моими вахтами, краткие, очень нежные.
На её день рождения мне удалось выпросить выходной. Небольшой компанией мы пошли в ресторан, а потом до позднего вечера играли у нас в «Элиас» и нашу любимую монополию. Подарок Лере я готовил пару последних месяцев – написал в ежедневнике триста записочек: признаний, мыслей, фактов о себе и о нас, на каждый день вплоть до даты предстоящей свадьбы. Она была тронута:
– Когда мне будет тебя не хватать, я открою и стану их читать.
– У меня не будет никакой связи, будем считать, что я авансом написал тебе на каждый день своего отсутствия.
После вновь потянулись насыщенные дни. Когда нас всех вызвали на погрузку продуктов, и мы стали забивать трюмы морожеными курицами и свиными окороками, мешками картошки, лука, моркови, капусты, пакетами круп, банками консервов и прочей снедью, а на палубе выросло несколько двадцатифутовых контейнеров, стало ясно, что дата отхода очень близка.
Помню последний вечер, когда между вахтами я смог вырваться к ней. Мы сидели, обсуждали какие-то нерешённые вопросы, а потом просто мечтали, глядя на капли дождя, катящиеся по стеклу. Перед моим уходом она не плакала, а лишь крепко обняла и прошептала на ухо: «Береги себя, милый!»
На следующий вечер, в 19:55, швартовы были отданы, и между бортом и бетонной стенкой причала начала разрастаться трещина, чёрная полоса воды, а я смотрел и не мог никак проститься с домом.

18
Вы любите море?
Не торопитесь отвечать. Готов поспорить, большинство из вас его не знают. Вы приезжаете в какую-нибудь южную страну: Турция, Египет, Таиланд, кто побогаче выбирает тропические острова или наше черноморское побережье, выходите на берег моря, шагаете по белому песку, снимаете одежду и погружаетесь в тёплую воду. Возможно, сегодня немного штормит, и тогда вас ждёт новое развлечение – прыгать, встречая каждую волну грудью или спиной, на выбор. Ах, вы даже слышали про отбойные течения, или, как их метко называют англичане, rip currents? Ну тогда вам столь же хорошо известно, что надо просто плыть вдоль берега, пока вас не перестанет уносить в открытое море. Вечером, вдоволь накупавшись, вы будете встречать закат за столиком на том же пляже, и из всех возможных неприятностей – разве что бриз, шаловливо кинувший в бокал несколько песчинок.
Простите, я вас обидел? Конечно, вы знаете о море гораздо больше. Как же, эта экскурсия на прогулочном теплоходе. Вода, словно зеркало. Выходите из бухты, солнце, отражаясь, слепит, советую надеть солнечные очки. На рейде стоят большие суда, обязательно сфотографируйте их, но не слишком близко, ржавые разводы на корпусе не особо фотогеничны. И вот уже берег удаляется, а вы держите путь на отдалённый остров, где живёт особый вид попугаев или растут необычные пальмы. А, ещё тот круиз на лайнере, который вы совершили в прошлом году? Огромное судно, словно кит, не шелохнувшись разрезает метровые волны, на которых в отдалении подскакивают белокрылые яхты.
Нет, если это весь ваш опыт, не знаете вы моря.
Казалось бы, каждый день за бортом один и тот же пейзаж: вода и небо. Иной моряк посмотрит в иллюминатор и пошутит: «Что показывают? Опять про море?» Утомляет? Нисколько! Сегодня цвет у воды такой голубой, как в бассейне, завтра на серых волнах белеют барашки, низко висит пелена облаков. Днём прошёл дождь, и под вечер в небе появилась радуга, концами теряющаяся за горизонтом. Где вы ещё увидите такую? А это закатное солнце, всё вокруг освещающее карминовыми, алыми, пламенно-оранжевыми тонами, зарозовела даже белая стена надстройки. Вот уже ночь. По бортам загорелись навигационные огни: красный и зелёный. Не станем бояться облучения от локаторов и поднимемся на пеленгаторную палубу, сколько над нами звёзд, а эти две яркие немигающие точки – Венера и Юпитер.
Все моряки – немного отшельники. Они заперты в железной коробке посреди бескрайних просторов, встречаются по несколько раз на дню, вместе едят, ходят в курилку, парятся в сауне. Если кто-то начинает раздражать, сложно сдержать эмоции. Зато какие мысли приходят в свободные часы, какие чудесные видения являются во сне.
Надвигается шторм. Экипаж закрепляет всё, что может упасть, разбиться, но всё равно будут какие-то потери. Опытный капитан старается обойти бурю по периферии, хотя я слышал историю про одного, который пытался двигаться внутри глаза циклона, небольшой области тихой погоды в самом его центре, к концу рейса на том судне не осталось ни единой целой тарелки. Сколько бы люди не работали в море, они никогда не полюбят качку. Опытных мореходов не тошнит, но утомляет отсутствие контроля над своим телом, потребность в постоянном расчёте движений, чтобы не удариться, ничего не уронить, не облиться горячим. Моряк с тарелкой супа становится похож на канатоходца. А сон превращается в муку, безуспешные попытки найти устойчивое диагональное положение на койке, заснуть несмотря на то, что ноги регулярно оказываются выше головы. Недаром, когда шторм заканчивается, чувствуешь себя, как наутро после крепкой пьянки.
Я пересёк Атлантический океан, пройдя от Балтийского моря до берегов Антарктиды, а потом обогнул её. Мне знакомы не понаслышке Бискайские шторма и «ревущие сороковые». И всё же я заявляю, что люблю море!

19
Судовой океанолог, крупный весёлый мужчина сорока с лишним лет, бравший с собой в рейс не менее двадцати пятилитровых канистр спирта и которого видели трезвым только в период морских работ, поправил бы меня: «Эй, вокруг Антарктиды Южный океан», но я такого в школе не проходил. Вообще с географией у меня так себе. Конечно, я отличаю Швецию от Швейцарии и знаю, что в Зальцбург прилетают посетить дом Моцарта, а не посмотреть на кенгуру, но слабо представляю, где расположены все эти моря, проливы, горы и реки.
В начале рейса меня ждало несколько разочарований. Во-первых, учёные мужи, герои-полярники, оказались обычными мужиками, каковых я немало повидал в гаражах. Большинство из них были уже пенсионерами, некоторые злоупотребляли алкоголем. Двоих даже пришлось отправить домой из Кейптауна. Рассказывали, что начальник экспедиции зашёл к ним в каюту, когда судно приближалось к берегам Южной Африки, и спросил, долго ли они ещё планируют пить, на что получил ответ: «Ща, уважаемый, Кронштадт пройдём и завяжем!», после чего их судьба оказалась решена. Во-вторых, экипаж относился к пассажирам с нескрываемым пренебрежением. Особенно отличался старший матрос, любивший прогуливаться по пароходу и следить за соблюдением, возможно, одному ему ведомых морских правил. «Ты куда в шортах в столовую?» – распекал он одного юношу – «Ещё раз увижу, накажу!»
Вахты тянулись однообразной чередой. Пару раз в неделю я писал Лере электронные письма и отправлял через радиста. Текстовый файл надо было принести на флешке в радиорубку, но разве скажешь многое в такой неприватной переписке? А потом сидишь и ждёшь, когда по громкой связи объявят твою фамилию и предложат подняться за ответом.
На стене в моей каюте висели финские механические часы. Раз в неделю я открывал крышку, брал специальный ключ и заводил их. Мне казалось, что с каждым поворотом отматываю по одному дню и так приближаю время возвращения.
С ностальгическим трепетом я вновь ступил на немецкую землю. Нам выдали специальные бумажки, «аусвайсы», по которым мы имели право перемещаться в радиусе 30 километров от порта стоянки. За несколько дней я смог лишь на несколько часов вырваться пройтись по городу и купить в доме моряков местную сим-карту, чтобы звонить по скайпу Лере. Тихий туманный Бремерхафен с неоготическим костёлом, домом-парусом, парой маяков, и, как говорили, интересным музеем климатических зон, куда я, конечно, не успел. Полярники же могли гулять целыми днями, разве что к 10 вечера требовали их возвращения на борт. Некоторые даже, вопреки всем ограничениям, съездили в Бремен и Гамбург.
Судно двигалось на юг, каждый день теплело на глазах. Сначала вместо осенних курток мы одели толстовки и безрукавки, а скоро уже и в футболках стало жарко. Днём палуба раскалялась, в каютах стало невозможно дышать. В машинном отделении вообще образовался филиал ада. Включили охлаждение, но из-за долгого неиспользования первые несколько часов из вентиляционной системы отвратительно воняло сдохшей крысой. Когда проходили Канары, вновь появилась связь, я около часа разговаривал с Лерой, любуясь в предрассветной мгле видом на вулкан. Ближе к экватору стало прохладнее.
Помню, как отдыхал между вахтами, и меня разбудили громкие вопли, раздававшиеся с палубы. Дверь в каюту распахнулась, вбежали черти, размалёванные, в тельняшках, с самодельными кнутами. Они орали, стали тащить меня наружу, посвящать. Вечером по пароходу шатались пьяные полярники. Так мы пересекли экватор.
Южная Африка встретила нас жарой. Пройдя через весь город, я начал восхождение на Столовую гору. Можно было бы подняться на фуникулёре, но мне хотелось самому преодолеть эти 1085 метров вверх. По ступеням лёгкой походкой пробегали мимо немецкие, британские и голландские туристки, а я шёл, обливаясь потом, и жалел, что взял с собой лишь полулитровую бутылку воды. Зато какой вид открылся сверху, я живо представил себе восхищение того португальского адмирала, первым из европейцев покорившего эту вершину.
Между тем, у нас случилось неприятное событие. Нашу коллегу из научного отряда, по дороге в порт схватили двое грабителей, пригрозили ей ножом и потребовали отдать сумочку. Но они не учли боевой характер своей жертвы. Та ударила ногой в промежность одного и огрела сумкой по голове другого. К несчастью, тот сильно порезал ей руку. Обливаясь кровью, девушка добежала до проходной порта. Корабельный врач обработал ей рану и отправил в местную больницу. Это происшествие задержало нас на несколько дней в Кейптаунском порту.
С каждым днём, приближавшим нас к отправлению, активизировали коготки кошки в моей душе. Лера разговаривала устало, говорила, много работает: «Что у меня, ничего нового, всё одно и то же каждый день, лучше ты расскажи, у тебя столько впечатлений». Серая пелена облаков накрыла Столовую гору, словно скатертью, поползла к нашему судну, обволокла туманом неизвестности, придавила тяжёлым грузом предстоящей разлуки. Но вот убрали с входного трапа картонку с надписью «NEXT DESTINATION: ANTARCTICA», засуетились на причале африканские рабочие. Мы уходили на юг, к земле, покрытой вечными льдами, где согреть может только самая сильная любовь.

20
«Ревущие сороковые», «неистовые пятидесятые». Когда-то мальчишкой я читал о них, а теперь увидел своими глазами. Если я правильно запомнил объяснения, западные ветры достигают таких скоростей, потому что не встречают на своём пути преград в виде материков. Мы сполна ощутили их силу. Ещё мне рассказывали про какие-то фронты, где резко меняется температура моря, но в памяти остались только люди, которые в любую погоду выходили раз в час на палубу и на длинном тросе кидали в море бутылку с широким горлом, чтобы зачерпнуть воду и передать её в лабораторию.
Не стану повторяться про первую встречу с Антарктидой. Это восхищение не оставляло меня всё время, что мы пребывали у берегов шестого континента. Наши пассажиры начали улетать на вертолётах на берег, а я смотрел на очередную группу покидавших нас полярников, жмущихся друг к другу у ангара, и завидовал им, меня на антарктическую землю никто бы не пустил.
Полярники делятся на две категории: настоящие, как они сами себя называют, которые зимуют в Антарктиде, и сезонные, они приезжают работать на пару месяцев. Среди зимовщиков были романтики, как я, горевшие предвкушением встречи с шестым континентом, были люди, отчаявшиеся найти себе место где-то на большой земле, эти чаще пили, а были простые хозяйственные мужики, которых вполне можно было бы представить трактористами или механиками. Каюсь, выше я не особо лестно писал об этих людях, поддавшись общему настроению экипажа и разочаровавшись в своих ожиданиях. Однако, когда я увидел отзимовавших полярников, то осознал всю тяжесть их труда. С какой детской радостью они ступали на борт нашей «морковки», так любовно звали судно за цвет его бортов, как их лица, сначала отрешённые, с печатью пережитых суровых испытаний, оживали, угрюмые складки разглаживались, они начинали смеяться, много и громко говорили, наслаждаясь возвращением в общество.
Письма от Леры стали приходить реже, сначала раз в неделю, потом пару раз в месяц. В последний день уходящего года я купил карточку на десять минут разговора по спутниковому телефону, тариф минута за доллар. Позвонил родителям, а потом Лере. Она не ответила. Попытался через пару часов, телефон был выключен. Тоскливо заныло сердце, на вахту уходил, словно побитый. Потом в кабинку с телефонным аппаратом стояла очередь, но я нашёл минутку и попробовал снова, она ответила:
– Здравствуйте!
– Привет, это я!
– Плохо слышно, повторите.
– Лера, милая, это я!
– Денис? Что за странный номер у тебя?
– Это спутниковый телефон, у меня мало минут. Поздравляю тебя с наступающим Новым Годом!
– Спасибо. И тебя с Наступающим. Пусть твой рейс проходит легко.
– Как ты?
– Хорошо, я приехала на все праздники к маме.
– Передай ей привет.
– А ты поздравь от меня своих родителей.
– Уже. Я соскучился по тебе.
– И я… Как твои дела?
– Работаю, мы уже у берегов Антарктиды, знаешь, это так красиво! Я приеду, покажу тебе много фотографий, видео, у меня столько историй…
– Ты уже видел пингвинов?
– Да, они такие забавные! – я начал ей рассказывать, торопясь, сбиваясь, словно давно ни с кем не разговаривал. Увидел, что кончается время, – котёня, я тебя очень люблю!
– И я тебя!
Гудки.

21
Посещая по очереди полярные станции, мы огибали Антарктиду и пришли к её западным берегам. Здесь дуют самые сильные ветры в южном полушарии, поток воздуха со скоростью 100 километров в час пронизывает тело дрожью даже под самой толстой курткой, замораживает лицо, руки. Любопытство гнало меня на палубу, погода возвращала в тёплую каюту.
Следующим пунктом назначения стал небольшой чилийский городок Пунта-Аренас. Когда я слышу фразу «жить на краю света», сразу представляю себе его. Расположенный на берегу пролива Магеллана, он хранит память об этом мореплавателе в памятниках, названиях, граффити на домах. По улицам бегало множество бездомных собак, что способствовало усилению моей кинофобии. Я прогулялся по набережной, полюбовался видом на Огненную землю, силясь увидеть сквозь туман прошедших столетий индейские костры на том берегу. После шести вечера в Пунта-Аренасе делать нечего, пришлось рано вернуться на пароход.
Во время этой стоянки родители сообщили мне тревожную новость. Моя бабушка, солнце моего детства, уже пять лет жившая после смерти дедушки одиноко, попала в больницу. Четвёртая стадия рака, не оставляющая шансов на исцеление. Полмесяца спустя, мне пришло от мамы письмо, состоявшее всего из трёх слов: «Бабушка сегодня умерла». Я не успел с ней попрощаться. До сих пор иногда плачу, когда захожу в комнату и представляю, как она сидит, читая книжку. Может, моя любовь к литературе от неё? А тогда я тихо выл, лёжа лицом в жёсткую подушку, и с трудом находил силы вставать на вахты.
И снова мы в Кейптауне, а оттуда направляемся домой, в пахнущий цветами июньский город, где ждёт меня любовь, и два сердца вновь перестанут разрываться между разными полушариями земли, соединившись в счастливой гармонии.

22
Сегодня у меня день рождения, принимаю ваши поздравления. Если захотите что-то подарить, не утруждайтесь. За эти годы я научился довольствоваться столь малым, что даже не всем имеющимся пользуюсь. В детстве всё было иначе. Помню, как сидел в полумраке, мечтая о подарках: от родителей, бабушки с дедушкой, другой бабушки, жившей у эстонской границы и ежегодно передававшей с моим папой какие-то заграничные игрушки, на зависть всей группы в детском саду.
Вчера вечером я сидел на кухне, потушив свет. Уже несколько дней борюсь с искушением дописать эту повесть, закрыть файл и парой кликов удалить его навсегда. Но, мучительно терзаясь гоголевскими соблазнами, не могу заглушить тщеславное желание быть прочитанным ею.
Слышу игривый голосок возле самого уха: «Вечером я тебя порадую». Она умела быть то соблазнительно порочной, то девически невинной. И помню, как, год спустя, читал: «Будь в этот день особенно счастлив, оставь все грустные мысли, ты этого заслуживаешь».
Вспомнишь ли ты сегодня меня? Ёкнет ли что-то в твоём затвердевшем сердце успешной женщины, или за столько лет испарились, словно медузы на солнце, воспоминания о наших вечерах, стёрты чужими губами мои поцелуи, смыты с тела все следы моих прикосновений?
Согласись, с годами разница между нами сокращается, не изменяясь в цифре. Тебе уже приходится с тревогой смотреть в зеркало, отмечая первые морщинки вокруг носа и на лбу? Не хмурься, эти глубокие складки между бровей не красят тебя. Сейчас тебе столько, сколько было мне в день той встречи. Понимаешь ли ты меня теперь?
И всё же не могу забыть тебя и надеюсь, что за зло не всем воздаётся злом, а ты обрела успокоение от своих терзаний в доме с крепкими стенами, надёжно сохраняющими мир внутри при любых внешних бурях.

23
«Привет. Мама попала в больницу с сердечным приступом. Я сейчас беру билет и улетаю. Не знаю, смогу ли вернуться раньше тебя».
Письмо застало меня в Датских проливах, в миг оглушительно разрушив картину нашей счастливой встречи. Тщетно пытался я вспомнить название города, где жила Лерина мама. После развода, вернувшись из Сургута в родительский дом, она устроилась бухгалтером на мясокомбинат, потом её повысили до главбуха. В отличие от дочери, Евгения Алексеевна совсем не умела сдерживать эмоции, тяжело переживая рабочие неурядицы, и однажды сердце не выдержало. Оставалось лишь надеяться, что её закалённый сибирским климатом организм сможет преодолеть и это испытание. Судовой врач сказал мне, что, если всё будет в порядке, через недельку-полторы её выпишут.
Тяжело привыкать к обычной жизни после почти восьми месяцев в море. Это была уже другая страна, другой город. Меня поразил шум машин, напугало обилие людей в метро, завораживали взгляд красиво одетые девушки на улицах, но не было среди них той, к которой так стремилось всё моё существо. Новости, прежде текшие к нам скудным ручейком через сводки радиста, хлынули из различных источников. Эксперты на телевидении до визга спорили об историческом моменте, переживаемом Родиной. Оппозиционеры с не меньшим остервенением кляли власть. А я пытался найти спасительную доску в этих штормовых водоворотах политических событий.
Сначала я планировал уволиться в первый же день в порту, но надо было передать дела сменщику, а его пока не оформили. Меня даже пытались заставить пойти в летний рейс, куда-то к берегам Новой Земли, отказываться пришлось со скандалом. Старпом подсказал, что можно взять длинный отпуск, и я поехал в институт писать заявление. Коридор, ведущий к отделу кадров, произвёл на этот раз ещё более гнетущее впечатление. Там стояла очередь из полярников, громко обсуждавших, что больше никогда и ни за что не поедут в эту Антарктиду, но меня уже посвятили, что следующей осенью те же люди придут сюда оформляться на очередную зимовку.
Лера сообщала тревожные новости, случилось осложнение, Евгению Алексеевну перевели в областную больницу. А я не мог к ним приехать, мой отпуск начинался только через две недели.
– Как думаешь, может, её лучше привезти в Питер?
– Нет, врачи говорят, ей нельзя лететь на самолёте.
В Барнауле сделали операцию, которая прошла успешно. Мама восстанавливалась дома, и Лера, прожив с ней ещё десять дней, возвращалась в Петербург. Обозлившийся на моё увольнение старший электромеханик не пустил меня в аэропорт: «Ты через три дня отсюда свалишь, и тогда встречайся со своей бабой, сколько хочешь».
– Может быть, так даже лучше. Мне хочется сейчас побыть немного одной, увидимся, когда тебя отпустят.
Родителям я не стал ничего говорить, они бы стали, переживая, задавать вопросы, на которые у меня самого не было ответов.
Близость людей познаётся в беде, но, кажется, часто неправильно понимают эти слова. Конечно, ценен тот человек, кто не проигнорирует просьбу прийти на помощь, и, пожертвовав чем-то, хотя бы всего лишь временем, поддержит. Однако, даже родным мы порой не можем доверить своё горе. Потому что не знаем последствий, не надеемся быть правильно понятыми, или просто из ложного опасения напрасно встревожить, стать обузой. До тех пор, пока уповаем на собственные силы, лишь истинно близким людям мы поверяем свои печали или просим у них совета.
С родителями у меня не сложились доверительные отношения. Раз в неделю я звоню маме, иногда к разговору присоединяется папа, несколько раз в год приезжаю к ним в гости. Знаю, они любят меня, и я их люблю, но за эти годы мы опытным путём проторили дорожки взаимно безболезненного общения и не станем с них уходить.
Закончились дни моего судового рабства. Поздно вечером я позвонил Лере:
– Давай встретимся завтра на Чёрной речке, – предложила она.
– Ты хочешь погулять? Обещают тёплый день.
– Да, давай погуляем. Нам нужно поговорить.
– О да, я столько всего хочу тебе рассказать.
Она слегка смутилась.
– Хорошо. Итак, в 12 у особняка?
– Договорились. Целую тебя.
– Целую. Спокойной ночи.
Голос был уставший, тревожный. «Милая, все твои тревоги позади, ведь теперь мы снова будем вместе», – подумал я.

24
Наученный судовой пунктуальностью, я приехал немного заранее, а Лера опоздала, но буквально на пару минут. Увидев, как она идёт ко мне, как светятся на солнце её русые волосы, несколько укороченные с нашей последней встречи, я не смог удержаться, поспешил ей навстречу, крепко обнял и начал целовать.
– Какой ты колючий стал!
– Да, я отпустил немного бороду, чтобы не было холодно, а потом решил не сбривать до нашей встречи.
– Тебе идёт.
На ней были джинсы и зеленоватого цвета просторная льняная рубашка, на мой взгляд, не самый нарядный выбор для встречи с любимым человеком, которого не видела восемь месяцев, но даже в этой скромной одежде она была так красива! Мы пошли гулять, перешли через мост, обогнули Каменный остров и вернулись назад, а я рассказывал свои приключения. Наконец, на набережной Чёрной речки, в месте чуть выше по течению недавно построенного путепровода, она спросила:
– Что ты думаешь делать теперь?
Вопрос озадачил меня:
– У нас же через месяц свадьба.
– Ну а потом?
– Будем жить вместе.
– А где, ты планируешь, мы будем жить?
– Не знаю, для начала можем там же, потом придумаем что-то.
– А где ты будешь работать?
– Ну пока что у меня отпуск, а там посмотрим, найду что-то.
– Денис, – она редко называла меня по имени, и это обращение резануло по уху, – меня, скорее всего, уволят. Начальник был очень недоволен, что я уехала так резко и надолго.
– Не переживай, я же заработал сейчас, этого на первое время хватит.
Она промолчала.
– Давай обсудим оставшиеся приготовления. Нам надо разослать приглашения, заплатить за банкетный зал. Ты ведь ещё не купила платье?
– Не купила.
И снова тишина. Мы свернули во двор, потом вновь вышли к речке.
– Денис, ты любишь меня?
– Конечно, очень сильно, зачем ты спрашиваешь?
– Потому что всё это только слова. Ты столько времени отсутствовал, а мне приходилось самой справляться со всеми сложностями. Знаешь, что в конце прошлого года я работала по двенадцать-четырнадцать часов в день, и всё равно ничего не успевала? Мы все ничего не успевали. Я жила в офисе, приходила домой, только чтобы несколько часов поспать. Мне не с кем было даже поделиться своим отчаянием.
– А как же я?
– Ты был далеко. Чем ты мог помочь? Написать очередное письмо, сказать, какая я молодец? Я и сама это знала. Я хорошо работала, просто компания такая ублюдская, а начальник – полный кретин. Все оттуда увольнялись через несколько месяцев, а мне куда было идти? Ведь надо платить за квартиру, помогать маме, самой на что-то жить. Ты знаешь, как растут цены на всё?
– Но ведь теперь мы вместе!
– Разве? Ты просто приехал, но через пару месяцев, когда деньги начнут кончаться, чем ты будешь заниматься?
– Я же сказал, придумаю! – меня начал раздражать этот разговор.
– Ты не понимаешь семейной жизни. Мне важно быть с мужчиной, который отвечает за нас обоих, может планировать будущее. В перспективе я бы хотела детей, каким ты станешь отцом? Тем, которого ребёнок видит раз в год, или зарабатывающего гроши в каком-то очередном гараже, а вечером бухающего там же с приятелями?
– Так тебе нужен обеспеченный мужчина?
– Нет, мне нужен надёжный человек, который знает, чего хочет, и добивается этого. А ты не такой.
– То есть я пошёл в этот рейс, чтобы заработать денег для нас, а ты меня встречаешь и говоришь, что я не подхожу тебе.
– И сколько ты заработал? Специалисты говорят, что скоро цены могут существенно вырасти, у нас сейчас очень нестабильное время. Во что превратятся твои накопления, если доллар станет по 50 или 60?
– Да при чём тут доллар? Мы же в России живём, всё за рубли покупаем.
– Конечно, но разве ты не понимаешь, что на глобальном рынке всё взаимосвязано?
И Лера принялась объяснять мне какие-то экономические законы, но я даже не слушал. Всё внутри кипело, земля уходила из-под ног, в глазах появились красные пятна гнева.
– Хватит! – закричал я. – Мне плевать на всё это, я просто хотел быть с тобой.
– А мне мало этого, я хочу быть уверенной в тебе!
– Ах, ты не уверена во мне?
Мы шли по тропинке вдоль берега, дорогу мне преградила тележка, видимо украденная какими-нибудь подростками из соседнего гипермаркета и брошенная тут. Я смотрел на Леру, так что не заметил, как ударился ногой о металлический каркас. Разозлившись, со всей силы толкнул тележку, та покатилась по дорожке, вниз по поросшему травой склону, завалилась на бок у самого бортика и свалилась в воду, оставшись торчать на мелководье колёсами вверх. Лера испугалась и отшатнулась от меня.
– Прости, – выговорил я.
Она молча смотрела на меня, а потом сказала:
– Мне кажется, нам стоит взять паузу. Тебе есть над чем подумать.
– Конечно, например, о том, что моя девушка так сильно изменилась.
– Да, я повзрослела и теперь не верю пустым обещаниям.
– Ах, так мои обещания для тебя пустые? Может, и твоё обещание стать моей женой тоже было пустым?
– Нет, я действительно хотела выйти за тебя.
– Так почему же теперь перехотела?
– Ты меня не слышишь.
– Да нет, слышу. А, знаешь, я понял! Просто, пока я отсутствовал, ты познакомилась с кем-то другим. – Я остановился и сильно сжал её руку повыше локтя. Лера попыталась вырваться.
– Так что, я прав?
Она смотрела на меня, глаза наполнялись слезами. Наверное, я всё же сделал ей больно.
– Молчишь? Значит, прав! Ну что ж, оставайся с ним. Может, у него хватит денег удовлетворять все твои капризы.
Я развернулся и быстро пошёл прочь. Каждую секунду ждал, что она меня окликнет, догонит, возьмёт за руку, предложит забыть этот разговор. Нет!

25
В тот день я допоздна бродил в одиночестве по районам. Уже около полуночи вернулся домой, молча закрылся в своей комнате. Всё хотел ей позвонить, но никак не решался. Провёл ночь без сна, наверное, самую ужасную в своей жизни. Наутро набрал номер, в ответ лишь длинные гудки. Написал, что хочу поговорить, но она не ответила. Под вечер пришло уведомление, что наша запись в ЗАГС аннулирована. Разозлённый я начал названивать Лере, но её телефон был выключен. Я вышел на улицу, дошёл до ближайшего бара и напился. Проснулся наутро в каком-то подъезде, без кошелька и телефона, хоть ключи оставили. Вернулся домой, пусто, родители уехали с вечера на дачу. Пошёл в банк, заблокировал карточку, с которой испарились двадцать тысяч рублей, и заказал новую. У меня не было сил никому ничего объяснять. Написал по электронке письмо маме, кратко сообщил, что свадьба отменяется. Потом собрал минимум вещей в рюкзак, забронировал на неделю комнату в дешёвом отеле на другом конце города, заселился туда и целыми днями пил. Кажется, в пьяном угаре я хотел поехать к Лере, вломиться в квартиру и что-то ей доказать, но не помню, сделал ли это.
Алкоголь помогал мне забыться только на время, потом боль возвращалась. Сходил в магазин, купил самую дешёвую звонилку и восстановил симку. Включив телефон, увидел сообщение от папы. Тот призывал меня вернуться домой. На моё имя пришла какая-то посылка. Я приехал, зашёл на почту и получил большой мешок. Внутри оказались мои вещи, которые я оставлял у Леры, а в маленькой коробочке лежало то самое кольцо.
Дома мне пришлось выдержать разговор с родителями, но что я мог им рассказать? «Давайте не сейчас», – сказал я и попросил ключи от бабушкиной квартиры. Затем собрал баул, тот самый, который брал с собой в Антарктиду, и переехал туда.
В комнате, прежде казавшейся мне кладовой чудес, стоял запах старого человека. Я сорвал занавески, ковёр со стены, выбросил все вещи из шкафов, оставил только самое нужное. На верхнюю ручку кухонного окна повесил свой свадебный костюм, как напоминание о принятом решении. С тех пор живу в этой квартире.
Оказывается, я интересный, добрый, хороший, но только до определённого момента, пока во мне не разочаровываются. Потом выясняется, что меня не хотят видеть рядом. Девушка, ради которой я готов был изменить свою жизнь, предала меня. И, главное, что после всего произошедшего я ещё и чувствовал себя виноватым. Мы больше никогда не общались, впрочем, не знаю, что мог бы ей сказать.
Я отказываюсь соответствовать чужим ожиданиям, подстраиваться под чьи-либо идеалы. И потому даю одно железное обещание: я никогда не женюсь!

Послесловие
Прошло несколько месяцев с публикации этой повести. Круг моих знакомств, и прежде небольшой, теперь сократился до нескольких человек. Они прочитали, посочувствовали. Друг написал: «И правильно, брак только бабам нужен, я тоже не собираюсь жениться». Уж не стал ему напоминать о том, что он развёлся пару лет назад. Наступил октябрь, и червь давно забытого соблазна вдруг оживился, стал подтачивать меня. В день её рождения мучил особенно сильно, под вечер я сдался и написал ей краткое поздравление.
Ответ пришёл через пару часов: «Спасибо». И всё? Нет, вижу, ещё что-то печатает. «Я прочитала твою повесть». Сидел ошарашенно несколько минут перед монитором, пытаясь подобрать слова. Потом спросил: «И как?»
Словно не было тех восьми лет, мы писали друг другу до поздней ночи, сначала недоверчиво, скупыми фразами, потом всё сильнее открываясь. Я плакал и смеялся, иссохшее сердце разрывалось от наполнявших воспоминаний. На следующее утро впервые проспал свой ежедневный ритуал.
Она живёт в столице, у неё своя фирма с офисом в «Москва-Сити», но планирует в начале декабря на несколько дней приехать в Петербург. И я предложил встретиться. «Хорошо, но не приглашай меня в кафе, лучше выбери какой-нибудь парк, где мы могли бы погулять вдвоём».
Сегодня на редкость солнечный день. Город уже начали украшать к праздникам. Лёгкий морозец, но совсем не холодно. Я выхожу из дома, через полчаса мы увидимся.

***
Мужчина в новой синей куртке подходит к пешеходному переходу, останавливается на красный свет, смотрит, прищурившись, вперёд. По ту сторону дороги стоит красивая девушка в белом пуховике, левая сторона её лица освещена солнцем, длинные русые волосы спадают на плечи из-под шапки. Она улыбается и машет мужчине. Тот вздрагивает, поднимает руку в ответ и бросается вперёд, на проезжую часть. Прямо под машину. Водитель успевает заметить человека, жмёт со всей силы на тормоз, но вместо того, чтобы отвернуть руль, бешено давит на клаксон. Бампер ударяет мужчину по ногам, тело теряет опору, его подкидывает на капот, голова врезается в ветровое стекло, пару мгновений он находится в таком положении, потом его отбрасывает вперёд и по инерции провозит лицом по асфальту. Девушка вскрикивает и бежит к неподвижно лежащему мужчине.