1. Непосильного неба ручная кладь

Пролог

Новая твоя жизнь рождается. Она еще безымянна.
Новая жизнь проталкивается. Она еще не про тебя.
Как я тебя назову (на русском как иностранном,
на ангельском как неродном),
как я назову тебя?

Новая жизнь так долго спит в мужском моем животе,
в майской утробе, не предназначенной для жизнерожденья,
что ей и самой уже кажется,
                что она для меня – тьма-и-мать.
Кто ты? Старик или деточка? И что это за оперенье? –
не в полосочку и не в клеточку?
Бедная тварь недолеченная,
как же ты искалечена.
Как мне тебя называть?

– Назови меня тиктааликом.
                Девонской полурептилией-полурыбой,
с опечатками пальцев, в жаберной глухоте
я выхожу на кривых ножках под страшное небо-ибо
с дикими мыслями – в уширенной моей голове.

* * *

В кухне днем иногда мелькают тени
                здесь бывших когда-то людей,
дыр-бул-щил, как призраки, как солнечные отпечатки
(это только у древних животных бывают детские опечатки).
Эти тени ты видишь, а этих людей забыл.

Тени мелькают, едят, глядят.
А вот одна сидит в углу дивана – и какую-то книгу читает.
В этой книге говорится:
                «Много-много огромной воды назад
мы писали этот диктант, но мы его не дописали:
проморгали близорукими золотисто-зелеными глазками
                в первобытной тоске,
„жы-шы“ написали в кровавой тетрадке,
                на прибрежном песке-
нежный живот, паутинка души, убещур,
                беззащитные пятки.
– У тебя всё в порядке, лопастепёрая бывшая рыба?
– У меня ничего не в порядке».

Мы с тобой просто инверсия, перестановка снов,
дорогой мой тетра[дь]подоморф, панцирный социофоб,
свидетель огромного и быстроснующего зла.
Я человек не прямоходящий, не человек умелый,
                я – человек забывающий:
остаются в лице чужие мимика, мускульные ужимки,
                интонация рта,
но впереди у меня пустота и позади меня пустота.

Почему всё развивается циклом?
Кажется, так же как каждый раз после гибели наша Земля
                заново изобретает себя,
так я каждый год здесь обретаю в себя себя.

Лисичка спит в кошечке, кошечка спит в ките
(в Кручёных спит темнота, а Кручёных спит в темноте),
в пингвине спит – вообще непонятно что,
                какой-то цветной дурак.

Приходит Дарвин, мне говорит: «Я верный. Я однолюб.
Но ты кажешься мне промежуточным.
Слишком кляклым и слишком жутким.
Ну что снова с тобой не так?»

И действительно: я промежуток.
                Но чего я тогда промежуток?
И что же со мной не так?

* * *

Мне снится сперва, что мне через горло идет вода,
потом – что язык заволосатил,
я пальцами пытаюсь снять волосы, тяну их,
                невидимые, с языка,
это стыдно и неприятно.
Потом я просыпаюсь – у меня на подбородке первое слово.

Видимо, долго зализывал ночью во сне раны,
вот и проговорился.
Что это было за слово? Я со сна не разглядел,
                да и как на подбородке увидеть –
вскочил, подошел к зеркалу, а оно уже истаяло,
                осталось только влажной облаткой
(слово истаяло, а не зеркало –
вот оно передо мной, отражает какого-то глупого зверя).

Я глупый зверь твоего,
             о грозное темное облако, отражающего стекла.
Грозовое облако становится все больше,
застилает всё небо в зеркале, вползает в комнату,
я бегу от него, мохнатый,
хочу забраться в утробу
кровати или книжного шкафа или письменного стола.
Но книжки меня выталкивают, шипят: «Мы сюда не хотим,
нас много, а ты один,
ну так и оставайся один».

Кровать тоже выталкивает, остаётся теперь только стол.
В мир приходит гроза, я лежу под столом,
он спускает корни слов из компьютера,
              префиксы, сплетение сложносоставных слов,
струйки соленой глины и грязной воды.
Я лежу под столом,
в позе рождения и беды,
скалю свой розовый однословесный рот.
Потом всё обрушивается.

Через миллионы лет приходит ученый,
откапывает меня, говорит: «Это
ставший скелетом словесноротый, ощеренный,
                звуком питающийся тетрапод».

* * *

Если уж про зеркало –
интересно там наблюдать собственное старение.
Когда-то одна женщина мне сказала:
«Поверь мне, нет в этом ничего интересного».
Прошли годы (она была старше меня).
                Нет, всё равно интересно.

…Осыпается Великий каньон,
в обнажившихся сланцах запрятана прежняя жизнь
даже не твоя (ты, тот, молодой,
                в себе уже окончательно погребен),
а твоего отца или покойного дедушки
                (которого ты никогда не видел
он был морской офицер, он умер,
                когда папе было всего шесть).
Теперь этого дедушку, молодого,
                с возрастом можно в себе увидеть
и нынешнего отца, уже старого, можно в себе прочесть.

«Как раз думала о вас вчера, –
                написала моя подруга, безумная Марианна,
про то, что вы, как рыбак в море ночное, уходите за стихами
и возвращаетесь с полным неводом серебряных,
                бьющихся и шипящих слов.
Потрясающе!»

Марианна, конечно, дура,
бесконечная, как Млечный Путь,
кайнозойская (то есть ныне живущая) дура.
Но что-то в словах ее есть.

В голове всё интересней:
там проходит жизнь, туда же приходит смерть,
в голове интересней, чем в зеркале:
все, когда-то любившие эту женщину,
встанут однажды в твоей голове рядком и уйдут
(в обратном порядке):
хомо сапиенс, хомо эректус, хомо хабилис и –
                самый ранний из них – австралопитек.
У женщины от них останется на память подаренный ей
                австралопитеком платок,
якобы разбитое сердце (его временно разбил хомо хабилис),
а в общем-то – большая усталость.

«Как хорошо, что теперь я одна, – думает женщина. –
                Зато у меня еще остается кошка.
Как хорошо, что древнюю кошку я приручила».
(Кстати, хомо сапиенс из них был самый занудный.)

… Любовь моя, девочка, я пишу тебе это письмо
из самого ничего, из сердца древнего мира
там так много серебряных, бьющихся,
                беззвучно шипящих слов,
там так много серебренных хищных и глупых рыбок,
что я могу больше не думать,
как уходят, встав от тебя, рядком
хомо хабилис, хомо эректус и даже затесавшийся –
      непонятно с чего – крошечный денисовский человек.
Всё уже не имеет никакого значенья.

В окно смотрит большое кайнозойское лето,
мы, встав тесным рядком, ушли от тебя навек
и платок забрали с собой.

Женщина подходит к зеркалу, смотрит туда без платка
и думает: «Как интере-е-есно».

Эпилог
Частично откопанный вариант

Что ж такой долгий, долгий день, бесконечный день,
длится, длится, никак не кончится,
столько переходных звеньев перехоронил,
столько дел уже сделал,
а он всё не меркнет, только чуть-чуть начал синеть.
А ведь обещали, что с возрастом
                время будет делаться всё короче,
что время будет лететь всё быстрей.
Опять обманули.
Жизнь она такая, да. Я рожаю, как кошка,
сперва молчащий, потом пищащий помет:
сразу нескольких пестрых котят-стишков.
У кошек на одной пуповине тоже, как цикл, висят
гирляндой как будто целлофановые мешочки,
ну, по крайней мере, свидетели кошек так говорят.

Если это правда, то роды кошки похожи на текст:
стихотворенья-котята тоже рождаются непонятно откуда –
                в пузыре, головой вперед.
Надо разорвать этот пузырь зубами,
               вылизать свой стишок, чтоб он начал дышать,
перекусить пуповину, съесть послед или
                так называемое «детское место».
Потом новорожденный котенок-стишок
                должен найти твой живот
(он думает, что там стихотворное молоко),
           присосаться к родинке и начать пить твою кровь.
Оказывается (как мило),
«это стимулирует следующее рожденье».

А смерть, смерть, ну что наша смерть?
Смерть, она ведь такая:
когда-нибудь Солнце раздуется и маленькая Земля
будет висеть пред ним, как перед динозавром
                маленькая собачка,
со сдутыми солнечным ветром ушами,
           с обугленной шерсткой,
                когда-то глупой любимой кожей
(мы часто говорим «глупый», когда имеем в виду «люблю»).

Акантостега. Боже мой, какое же красивое слово.
Всё началось с тебя, всё тобой и закончится.
Промежуточное звено между лопастепёрыми рыбами
                и наземными тварями,
как тебе в нашем раю?
(Ты же впустишь ее, Господи Боже, в наш рай?
Пусть она, Господи Боже, тут никогда не вымрет.
Пусть она переползет границу желтой земли и синего неба.
Я беру ее на свои пятипальцевые поруки.)

Ы-ы-ы – говорит человек, когда ему больно.
Э-э-э – говорит человек, когда чего-то не понимает.
Ю-у-у – говорит человек, когда умирает.
Я-а-а – говорит человек, пока растворяется в облаках.

В конце будет Слово.