Борис Божнев

Это была странная, почти неприличная для русской эмиграции весна 1925 года. Париж пахнул каштанами и типографской краской, а в воздухе витал дух скандала. Он не грохотал, как выстрел, — он шелестел страницами тоненького сборника, который только что вышел в свет. Книга называлась «Борьба за несуществование». Имя автора — Борис Божнев.

Тогда, в те годы, когда русский Париж жил памятью об утраченном доме и пытался выстроить новый ковчег из слов, появление этой книги было похоже на изящный, но грязный плевок в лицо салонной благопристойности. Читатель, привыкший к тоскливой ностальгии или к отточенной, как клинок, поэзии Бунина, вдруг получал нечто иное. Его били по лицу перчаткой, но перчатка эта была сшита из тончайшего шелка.

Форма! Ах, эта форма. Она была безупречна, как античный мрамор. Точные рифмы щелкали, как замки сейфов. Четырёхстопный ямб — этот вечный двигатель русской поэзии — катился ровно, торжественно, с классической строгостью, заставляя вспомнить и Пушкина, и Баратынского. Казалось бы, читай и радуйся гармонии. Но содержание… Содержание было как удар электрического тока.

Божнев, этот щеголь с лицом иконописного херувима и душой парижского бродяги, выворачивал наизусть изнанку бытия. Он впустил в храм поэзии то, что обычно пряталось в подворотнях. Там, где у других звучала «неземная лира», у него скрипели несмазанные петли, пахло не ладаном, а грязным бельем и потом. Это была эстетика безобразного, возведенная в квадрат, помноженная на откровенный эротизм и цинизм. Он писал о том, о чем говорить было не принято, и делал это с интонацией человека, читающего молитву сатане.

Критики схватились за головы. Маститый Ганфман, брезгливо морщась, цедил слова про «липкое, противное мелкоблудие». Ему вторил Зноско-Боровский, швыряя в лицо поэту ярлыки «писсуарной поэзии» и «больной розановщины». Это был приговор. Русский Париж, сам того не желая, продемонстрировал свою пуританскую сущность. Эмиграция хотела чистоты, она хотела слез по России, а ей предлагали физиологию и нигилизм.

И лишь один голос, кажется, Терапиано, пробился сквозь этот хор негодования. Он говорил об одаренности, об узком, но верном диапазоне, о мастерстве. Но и он, словно извиняясь, отмечал бедность чувства. Бедность чувства? О нет. Божнев был не беден чувством — он был им переполнен до краев, но чувство это было горьким, как хинин, и колючим, как наждак.

Божнев был «проклятым поэтом» не по статусу, а по сути. Его борьба за несуществование была отчаянной попыткой доказать, что даже пустота имеет свою геометрию, а грязь — свою поэзию. Он умер в безвестности, в нищете, в 1962 году, спустя десятилетия после того скандального дебюта. Но те стихи, что когда-то казались пощечиной, сегодня читаются как хрупкие свидетельства трагедии. Трагедии человека, который пытался вырвать красоту из бездны и подал её на стол изумленной и напуганной публике, не позаботившись о том, что блюдо это будет есть неприятно.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал