Борис Чулков

Поэт жил в старинном деревянном доме на улице Гоголя, на втором этаже, в квартире с низкими потолками и окнами, глядевшими на тихую вологодскую улицу. Дом этот давно снесли, на его месте выстроили здание суда — громкое, казённое, совсем не похожее на то, что помнили стены. Но пока он стоял, в нём было то, что трудно назвать словами: воздух, которым дышат неторопливые люди, не любящие шума.
Борис Александрович Чулков принадлежал к тем, кого замечаешь не сразу. Тихий, скромный, он всегда стоял особняком среди коллег-писателей — «постоянно погружённый в свой хрупкий незащищённый от людей и от космоса мир», как сказал о нём поэт Виктор Кудрявцев.

Он родился в Вологде первого сентября 1932 года. Коренной вологжанин, из тех, чьи предки тоже здесь жили, ходили по этим улицам, видели ту же реку, те же ивы над водой. Детство его совпало с войной — и это осталось в нём навсегда, не громкими словами, а конкретными бытовыми деталями, горечью, которую он не любил выставлять напоказ. Позже, когда он начал писать, тема военного детства стала для него не материалом, а тем берегом, оттолкнувшись от которого он искал свой собственный путь в поэзии.

После школы он уехал в Ленинград, окончил факультет переводчиков института иностранных языков. Вернулся в Вологду, преподавал в институтах, потом работал в газете «Вологодский комсомолец». Стихи начал публиковать в 1960 году. Первая книжка называлась «Щедрый дождь» — название предложил Александр Яшин, и без Яшина она, по словам самого Чулкова, не вышла бы. Через год после второй книги его приняли в Союз писателей. Тоже помог Яшин — написал рекомендацию, поддержал на вступительной комиссии. Чулков вспоминал об этом сдержанно, без благодарных излияний, просто как о факте: был человек, который помог, и это важно.

Но самое важное в его жизни случилось зимой 1964 года.
 Тогда в Вологде появился Николай Рубцов — бездомный, исключённый из института, не имевший ни своего угла, ни изданной книги. Поэт Александр Романов попросил Чулкова приютить его. «
Именно Борис Александрович в то тяжкое время приютил у себя бездомного Рубцова, — вспоминал Романов. — Можно сказать, спас его от безысходности». Чулков рассказывал об этом куда скромнее: была свободная комната, Рубцов приехал, ему негде было жить. Так началась зима, которую оба потом вспоминали по-разному — Рубцов стихами, Чулков молчанием.

Они жили под одной крышей, недалеко от реки Вологды.
 Рубцов читал книги из библиотеки Чулкова — почти исключительно поэтов. Пушкина, Лермонтова, Блока, Есенина он любил без памяти, но сердцу не прикажешь: больше его манили Тютчев, Фет, Полонский, Майков. Особенно Тютчев. Чулков вспоминал, как Рубцов восторгался знаменитым тютчевским триединством — «блистает, блещет и блестит». Единственной личной книгой Рубцова был дореволюционный томик Тютчева, и этой книге, в отличие от всех остальных, ничто не угрожало — остальные он мог оставить где угодно, а эту берёг.

Было двум лирикам о чём поговорить. Рубцов читал стихи Чулкова в его книжках и в тетрадках, где были только что написанные оды и стихотворения. И однажды сказал, как утвердил:
«Боря! Тебя будут читать не все! А только те, кто не торопится, не мчится вслед за временем».
 В этих словах было больше понимания, чем в иных развёрнутых рецензиях. Рубцов знал, что стихи Чулкова требуют остановки, замедления, того внутреннего покоя, которого сам он часто был лишён.

Чулков не любил выражать свои чувства — он не хотел огорчать читателя. В его характере были деликатность, замкнутость, желание не обременять собой. Но в одном из стихотворений он всё же сказал то, что было для него программой:

Учись, душа, в края какие
Ты ни была б занесена,
Отчизной, Родиной, Россией
Останься до краев полна.

Он много переводил — немецких романтиков, Уланда, Гейне, немного с французского. Владел несколькими европейскими языками, и это давало ему возможность слышать чужую поэзию так же ясно, как свою. Но главным делом последних десятилетий стали антологии. Он собрал стихи русских поэтов о царскосельской статуе «Девушка с разбитым кувшином» — «Муз бессмертная сестра». Составил антологию «Царское Село в поэзии. 1750–2000». За это в 1999 году получил Царскосельскую художественную премию. Позже — Всероссийскую премию имени Николая Рубцова «Звезда полей».

Герман Александров вспоминал, как в один из осенних предзимних дней он спешил старинными переулками Вологды на квартиру Чулкова. На лужах уже искрился лёд, в оголённых вершинах деревьев широко просматривалось высокое светлое небо. Борис Александрович был не один — у него сидел гость, и они оживлённо беседовали. Незнакомец встал, пожал руку и назвался: «Николай...» После паузы добавил: «Рубцов». Так вологодские писатели впервые увидели человека, который вскоре станет одним из самых пронзительных русских поэтов XX века. А Чулков просто сидел рядом, ничем не выдавая, что именно он дал этому человеку кров.

Он умер в 2014 году, в Вологде, в возрасте восьмидесяти одного года. Его стихи — для тех, кто не торопится. Для тех, кто готов остановиться, рассмотреть, вглядеться в задержавшееся время. В них нет громких жестов, но есть то, что остаётся, когда шум утихает: тихий свет, идущий от корней, от земли, от родного края, который он носил в себе до краёв полным.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал