Глава 1. Под землёй

Деревня встретила Итана Уинтерса снегом, кровью и воем ликанов. Он бежал по тропе, проваливаясь в сугробы, чувствуя, как ноги наливаются свинцом, а воздух обжигает лёгкие. Розмари — его Роза, его маленькая девочка — была где-то здесь, в этом проклятом месте, и мысль о ней гнала вперёд, мимо страха, мимо боли, мимо здравого смысла.

Ликаны настигли его у старой церкви. Итан выстрелил дважды, трижды, потом пистолет щёлкнул пустотой. Он ударил одного прикладом, увернулся от второго, но третий сбил его с ног, и покатился по снегу, вцепившись в руку, которая уже не была полностью его. Мегамицелий, живший в его теле с момента заражения в Луизиане, откликнулся: рана затянулась, но не мгновенно. Итан поднялся, шатаясь, и побежал снова.

Он не видел, куда бежал. Только снег, деревья и тьму. А потом земля ушла из-под ног.

Провал был неожиданным: не яма, а туннель, вырытый под церковью. Итан скатился по склону, ударился плечом о камень, перекатился и замер. Сверху сыпалась земля, а внизу, в темноте, пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё — сладковатым, тяжёлым, как запах цветка, который забыл умереть.

Катакомбы.

Итан поднялся, пошарил рукой по стене и нащупал камень, покрытый склизким налётом. Повсюду тянулись тонкие белые нити — мицелий, живая сеть, пронизывающая стены, потолок, пол. Нити слабо светились, и в этом мертвенном свете Итан увидел, что туннель уходит далеко вперёд, разветвляясь и изгибаясь, как корни древнего дерева.

Мегамицелий в его теле отозвался: лёгкая пульсация в кончиках пальцев, тепло в груди, будто что-то внутри него тянулось к этим стенам, узнавало их, как родню.

— Отлично, — пробормотал Итан. — Я внутри гриба. Просто прекрасно.

Он пошёл вперёд. Другого пути не было.

Катакомбы были старыми. Старше деревни, старше замка, старше всего, что Итан видел в своей жизни. На стенах попадались высеченные символы, которых он не понимал, а в нишах стояли стеклянные колбы с мутной жидкостью, в которой плавали… существа. Не люди, но и не монстры. Нечто среднее: зародыши, эмбрионы, неудачные эксперименты. Итан старался не смотреть, но нити мицелия тянулись к колбам, оплетая их, словно питая.

Чем глубже он уходил, тем шире становился туннель. Наконец он вышел в зал, и остановился.

Зал был огромным. Потолок терялся в темноте, а из него свисали сталактиты белого мицелия, светящиеся призрачным голубым светом. В центре стоял каменный алтарь, покрытый символами, а вокруг него, на стенах, висели рисунки: наброски, схемы, чертежи. На одном Итан узнал силуэт ребёнка, а рядом — подпись на непонятном языке. Но одно слово он разобрал: «Eвa».

— Ева, — повторил он вслух, и звук его голоса отозвался эхом, как будто зал был пустым.

Но зал не был пустым.

— Как ты сюда попал?

Голос пришёл отовсюду и ниоткуда. Низкий, женский, с хрипотцой, которая звучала одновременно как угроза и как вопрос. Итан повернулся, и в полумраке увидел фигуру: женщина в тёмном платье, с лицом, которое казалось молодым, но глаза были старыми. Очень старыми. Такими глазами смотрят люди, которые видели слишком много и забыли слишком мало.

Мать Миранда.

Итан инстинктивно дёрнулся назад, но нити мицелия на полу ожили и обвили его щиколотки. Не туго, но достаточно, чтобы он понял: бежать некуда.

— Я спросил, — повторила Миранда, делая шаг вперёд. — Как ты попал в мои катакомбы?

— Провалился, — ответил Итан, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Буквально. Ваша деревня — одна большая ловушка, вы в курсе?

— Мне не нужны твои комментарии, — отрезала она, но в её взгляде мелькнуло что-то, кроме раздражения. Интерес. Она смотрела на его руки, на тонкие белые нити, которые тянулись от стен к его коже, словно примеряясь. — Ты заражён.

— Да. Случайно. Давно.

— И ты жив.

— Пока да.

Миранда подошла ближе. Итан напрягся, ожидая удара, но она просто протянула руку и коснулась его запястья. Её пальцы были холодными, как камень, и на мгновение он почувствовал, как Мегамицелий внутри него откликнулся на её прикосновение: пульсация усилилась, тепло разлилось по руке, и нити на стенах задрожали.

— Связь, — прошептала Миранда, и в её голосе прозвучало то, чего Итан не ожидал: изумление. — Ты связан с Мегамицелием. Не как носитель, а как… часть.

— Что это значит? — спросил Итан, хотя уже догадывался.

— Это значит, что ты не просто заражён. Ты стал продолжением. Мегамицелий принял тебя, как ветвь принимает привой. Ты должен был умереть, но вместо этого ты стал… симбиозом.

— Звучит не очень утешительно.

— Это не должно быть утешительно, — Миранда отступила на шаг, и её лицо снова стало непроницаемым. — Это значит, что ты ценнее, чем я думала. Не материал, а ключ.

Она взмахнула рукой, и нити мицелия потянулись вверх, обвивая Итана крепче. Не больно, но необратимо. Он оказался в коконе, который не давал двигаться, но позволял дышать.

— Ты останешься здесь, — сказала Миранда, уже подходя к алтарю. — Мне нужно время, чтобы понять, как ты устроен.

— Эй! — Итан дёрнулся, но нити держали. — Я не подопытный кролик! У меня дочь…

— Я знаю, — оборвала его Миранда, и в её голосе на секунду проступила трещина, которую она тут же залатала холодностью. — Розмари. Я знаю. И именно поэтому ты будешь сотрудничать.

Она вышла из зала, и свет мицелия начал тускнеть. Итан остался один, в коконе из живых нитей, в зале, который был старше его прадедушки, с именем «Ева», висящим в воздухе, как вопрос, на который он не знал ответа.