Глава 2. Беседы во тьме

Прошло два дня. Или три. Или пять. В катакомбах не было солнца, и время измерялось только визитами Миранды.

Она приходила молча, брала образцы — каплю крови, кусочек кожи, нить мицелия из его руки, — и уходила. Итан терпел, потому что кокон не позволял сопротивляться, но на третий день решил, что молчание — тоже оружие.

— Кого ты потеряла? — спросил он, когда Миранда склонилась над его рукой с инструментом.

Она замерла. Инструмент в её пальцах дрогнул, всего на секунду, но Итан заметил.

— Это не твоё дело, — ответила она, не поднимая глаз.

— Ева, — сказал он. — Я видел рисунок. Ребёнок. Ты сто лет назад потеряла дочь, и с тех пор пытаешься вернуть. Я прав?

Миранда выпрямилась. Её лицо было каменным, но глаза — глаза выдали: в них мелькнула боль, острая, как нож, которую она тут же спрятала за привычной маской.

— Ты ничего не знаешь, — процедила она.

— Я знаю, каково это, — Итан не отступал. — Мою Розу тоже забрали. Прямо из рук. Я держал её, а потом её не было. И я готов сжечь всё вокруг, чтобы вернуть её. Только вот… я не хочу сжигать. Я хочу забрать и уйти.

Тишина. Долгая, тяжёлая, как свод катакомб над головой. Миранда стояла неподвижно, и Итан видел, как что-то в ней борется: привычка к контролю против правды, которую она слишком долго прятала.

— Ева умерла от испанки, — наконец сказала она, и её голос звучал так, будто каждое слово стоило ей усилия. — Сто лет назад. Здесь, в этой деревне. Я была врачом. Я не смогла её спасти. А потом пришёл Мегамицелий, и он предложил мне… другой путь.

— И ты поверила грибу?

— Я поверила надежде. Мегамицелий связан с циклом жизни и смерти. Он может забирать и возвращать. Я видела это своими глазами: мёртвые ткани оживали, мёртвые клетки делились. Я думала, что если найду правильный сосуд, я смогу вернуть Еву. Настоящую Еву. Не копию, не монстра, а мою дочь.

— И сколько лет ты ищешь?

— Сто. Три месяца. Семнадцать дней.

Итан замолчал. Цифра повисла в воздухе, тяжёлая, как надгробие. Сто лет, три месяца и семнадцать дней. Она считала каждый день. Как он считал бы, если бы не нашёл способ бороться.

— Миранда, — произнёс он тихо. — А если Ева не вернётся? Что тогда?

— Тогда я продолжу искать, — ответила она, и в её голосе была такая обжигающая пустота, что Итан почувствовал её, как физическую боль. — Потому что альтернатива — признать, что я потеряла её навсегда. А это я не могу.

Она ушла. Но в этот раз, уходя, обернулась. И Итан увидел в её взгляде не злость и не холод, а что-то, что она сама, вероятно, не узнавала: благодарность. За то, что кто-то спросил.

Следующий визит был иным. Миранда пришла не с инструментами, а с едой: хлеб, вода, кусок вяленого мяса. Кокон ослаб, позволив Итану сесть, и она опустилась напротив, на камень, как будто присела отдохнуть, а не допрашивать пленника.

— Твое тело, — начала она, и в её голосе звучал скорее научный интерес, чем угроза. — Мегамицелий не просто заразил тебя. Он перестроил твои клетки. Ты должен был умереть десятки раз, но вместо этого ты регенерируешь. Как?

— Не знаю, — честно ответил Итан. — Я не биолог. Я… системы безопасности. Устанавливал сигнализации, настраивал камеры. А теперь вот бегаю от монстров и не умираю.

— Удобно, — Миранда чуть приподняла уголок губ. Не улыбка, но тень её.

— Не очень. Я чувствую, когда он шевелится. Мегамицелий. Как будто кто-то живёт внутри и иногда напоминает о себе.

— Что он говорит?

— Не говорит. Пульсирует. Теплеет, когда я ранен. Холодеет, когда я спокоен. Иногда тянет… сюда, к вам, к катакомбам. Как будто зовёт.

Миранда смотрела на него с выражением, которое Итан не мог разобрать: в нём были и страх, и голод, и что-то, похожее на нежность, которую она тут же спрятала.

— Мегамицелий связан с корнем, — сказала она. — С ядром, которое находится под деревней. Все нити, вся сеть, все мутации — всё идёт оттуда. Ты, возможно, чувствуешь его, потому что часть ядра живёт в тебе.

— Звучит неутешительно.

— Это не должно быть утешительно, — повторила она, и в этот раз Итан услышал в этой фразе не холод, а усталость.

Они сидели в тишине, и Итан впервые рассмотрел её по-настоящему. Не как врага, не как монстра, не как «Мать Миранду», а как женщину, которая сто лет несёт груз, под которым любой бы сломался. Лицо, которое могло бы быть красивым, если бы не глаза: слишком старые, слишком тяжёлые. Руки, которые когда-то лечили, а теперь создают монстров. И под всем этим, глубоко, как корень под землёй, — боль, которая не заживает.

— Миранда, — сказал он. — Отпусти меня.

— Нет.

— Не от катакомб. Отпусти Еву.

Она вздрогнула. Итан видел, как её пальцы сжались, как нити мицелия на стенах отозвались дрожью.

— Ты не понимаешь…

— Я понимаю лучше, чем ты думаешь. Я чуть не потерял Розу. И я знаю, что если бы мне предложили вернуть её ценой чужих жизней, я бы… — он замолчал, потому что не хотел лгать. — Я бы согласился. Но потом я бы ненавидел себя до конца дней. А ты уже ненавидишь себя сто лет, три месяца и семнадцать дней. Правда ведь?

Миранда встала. Её лицо снова стало каменным, но что-то сломалось: не снаружи, а внутри. Итан видел это, как видят трещину в стекле: сначала не заметно, а потом она бежит по всей поверхности.

— Ты не знаешь, что я ненавижу, — ответила она тихо.

— Нет. Но я знаю, что ты считаешь дни. А считающие дни — ещё не умерли. Ты жива, Миранда. И это значит, что ещё не поздно.

Она ушла, не ответив. Но кокон ослаб ещё на один виток. Итан почувствовал, что может шевелить руками. Это было немного. Но достаточно.